Жанр: Драма
Иерусалимский квартет 1) Синайский гобелен
..., пятилетних
девочек, готовясь к взрослой половой жизни с девочками восьми-, девятилетними, он,
казалось, не замечал вовсе никаких. Он не интересовался ничем, кроме Библии, которую
читал постоянно. В итоге этот Скандербег провел все молодые годы в замке, не покидая
личной консерватории, которую оборудовал себе в самой высокой из замковых башен.
Из окон консерватории открывался великолепный вид на окрестности до самого
Адриатического моря. Вдоль стен комнаты стояли ряды библий, а также орган, за
которым хозяин сиживал допоздна, играя мессу ми минор Баха. Говорили, что к двадцати
годам он знал Библию наизусть на всех языках, бытовавших на Святой Земле в
библейскую эпоху. Так что никто не удивился, когда однажды, задержавшись у ворот,
перед тем как впервые пересечь крепостной ров, он объявил, что направляется в Рим для
вступления в монашеский орден траппистов.
Когда Валленштейна принимали в монахи, его нарекли братом Антонием в честь
отшельника четвертого века, основателя монашества, умершего в египетской пустыне в
возрасте ста четырех лет. Монашеское житье-бытье новоиспеченного брата не сильно
отличалось от того, что он вел прежде, пока его не направили в Иерусалим, велев
удалиться от мира в обитель Святой Екатерины.
Эту уединенную маленькую крепость из серого гранита у подножья горы Синай,
построенную в шестом веке Юстинианом, снабжало племя джабалия, которое было
насильно обращено в ислам тысячу лет назад. На вид бедуины, в действительности
джабалия являлись потомками рабов из Боснии и Валахии, которых Юстиниан насильно
обратил в христианство еще тремястами годами раньше, а затем отослал на Синай, чтобы
монахи могли заниматься молитвами, а прочие пасли овец.
Траппистов, впервые прибывавших в Святую Землю, обычно отправляли в обитель
Святой Екатерины поразмышлять о всяких чудесах, временах, императорах, пророках и
пустыне.
Однажды брату Антонию поручили убрать груду мусора в сухом погребе
заброшенного чулана. Он обнаружил кучу засохшей земли и, руководствуясь промыслом
божьим и разумностью всего сущего, принялся долбить землю, чтобы разровнять пол.
Его кирка зацепилась за краешек ткани. Через несколько минут на коленях у него
лежал большой сверток. Он осторожно размотал кусочки окаменевшей ткани и обнаружил
толстую пачку пергамента. Сняв обертку, он прочел по-арамейски первую строку в
первом из четырех столбцов на странице, закрыл глаза и произнес молитву.
Через несколько минут он отверз очи и стал разбирать причудливую смесь
арамейского и древнееврейского, зная, что ни один библейский текст на этих мертвых
языках не сохранился, и потому предполагая, что перед ним один из самых ветхих на
земле Ветхих Заветов.
А возможно, и сам утраченный оригинал?
Брат Антоний вторично закрыл глаза для молитвы, на сей раз дабы испросить
спасения от суетности. Затем он вновь развернул манускрипт и вздрогнул, как от удара.
Здесь же и Новый Завет? За сотни лет до Христа?
Дрожащими руками он переворачивал страницы, вспоминая различные библейские
тексты, которые хранила его память. Случившееся казалось абсолютно невозможным, и к
концу дня два факта совершенно помрачили его рассудок.
Во-первых, эта Библия была полной и безусловно самой старой из существующих.
Во-вторых, она отвергала все религиозные истины всех верующих на свете.
Описанные в ней истории искажали все события, происходившие в течение трех
тысяч лет в восточном Средиземноморье, на Святой Земле, а именно в Иерусалиме,
легендарной родине Мелхиседека, Царя Салима, что значит Король-миротворец, -
легендарного первосвященника древности, который благословил будущего патриарха всех
трех конфессий, когда пастух Авраам только выступил со своим стадом с восточной зари.
Само существование Мелхиседека оспаривалось, а с ним - и Иерусалима, который
со времени его правления как магнитом притягивал всевозможных пророков и сынов
Божьих, сползавшихся из пустыни с суровыми посланиями ради спасения извечно падших
душ этого города.
Возможно, страницы перепутались. Мелхиседек мог жить где-нибудь еще и быть
кем-то другим. А вполне возможно, и Иерусалима-то никакого не было.
Письмена, лежавшие перед братом Антонием, приводили его в ужас. Что случится,
если мир допустит мысль, что Магомет скорее жил за шестьсот лет до Христа, чем через
шестьсот лет после него?
Или, например, что Христос был второстепенным пророком во времена Илии или
тайным мессией во времена Исайи, который один знал его подлинное происхождение и
неукоснительно следовал его инструкциям?
Или что Магомет и Исайя были современниками, соратниками по общему делу,
поддерживавшими друг друга в трудную минуту?
Или что идолы, изготовлявшиеся по образу Гектора, Давида, Александра или
Цезаря, действительно были богами, если поклонявшийся им жил в ту же эпоху, что и
сами герои?
Или хотя бы примерно в то же время.
Или если ему просто казалось, что это так.
Или что добродетели Марии, Фатимы и Руфи перепутались в умах позднейших
летописцев, и добродетели, свойственные одной, приписывались другой, и наоборот? Что
добродетели, приписываемые Фатиме, на самом деле принадлежали Руфи? Что песня
Руфи пелась Марией? Что непорочное зачатие случилось не с Марией, как считается, а с
Фатимой?
Или что порой сонмы богов и впрямь пребывают там и сям? Что эти бесчисленные
боги могут быть гладкими и жирными или тощими и скрюченными, жестокими, как
бандиты с большой дороги, и нежными, как сюсюкающие деды?
Что они беспечно проводят целые эпохи, занятые лишь бычьей кровью, амброзией,
битыми горшками, войнами, миром, золотыми кольцами, лиловыми мантиями и ладаном
или просто бессмысленно гукая с пальцем во рту?
Хотя в иные времена никаких богов вообще не было? Ни одного? И реки несли свои
воды, и овцы блеяли бессмысленно и непотребно?
Или что плотник, сошедший к Иордану, дабы двоюродный брат окрестил его, был то
ли сыном Фатимы, то ли отцом Руфи? Что Иосия учился мудрости у пятого калифа из
Багдадской династии Аббасидов, который сам мог стать Иудой или Христом, если бы мог
провидеть мучительное будущее так же, как он прозревал блаженное прошлое?
Что Давид и Юлий Цезарь были тайными картежниками? Что Александр Великий
легко обыграл их обоих в триктрак, но спустил весь выигрыш болтливому цирюльнику,
чья единственная заслуга перед историей состояла в том, что он стриг Магомета?
Что Авраам оставил свое наследство евреям через первого сына, Измаила-странника,
а арабам через второго, оседлого сына, Исаака? И что, поскольку больше сыновей у него
не было, он решительно отверг притязания иноверцев и отказался нести за них какую бы
то ни было ответственность?
И что в трубы под стенами Иерихона дул сам Гарун аль-Рашид, но не резко, а
чувственно, как и все, что он делал, ведь он семь раз обошел вокруг соблазнительного
оазиса, прежде чем привел своих людей на благословенную землю?
И если учесть, что Иосия мог искупаться, как было обещано, в водах Иордана и что
Христос мог скрываться при роскошном дворе на берегах Тигра, чтобы дать начало циклу
сказок-грез Тысячи и одной ночи?
И так далее по заметаемым ветром следам, которыми вел пустынный сей
манускрипт, где целостная ткань истории была скомкана в магическом беспорядке, нити
сплетались неожиданными узлами и краски в узорах шли наизнанку, священные тени
веры удлинялись или укорачивались, подчиняясь непрерывному движению солнца и
фазам луны.
Потому что в этой древнейшей Библии рай все время располагался не на той стороне
реки, искали его не те люди, воспевали пророки совсем не те, о которых знал мир;
совершенно невозможная история, где все события происходили не в том порядке, раньше
или позже, или, напротив, одновременно, но совсем не там, где положено.
Беспорядочная до ошеломления и запутанная до безумия. Цикличная,
документально неподтвержденная и откровенно противоречивая, и так до бесконечности.
Но самое большое потрясение ожидало его на последних страницах, где составитель
Библии присовокупил автобиографическое примечание.
Я слепой, писал он, я слеп от рождения. Все детство я провел, сидя у пыльных
обочин с чашкой для подаяния на коленях, нищенствуя, вечно на грани голодной смерти.
Со временем он понял, что если при этом рассказывать нараспев какие-нибудь
выдуманные истории, то тебе обязательно перепадет пара лишних монет, ведь бедные
труженики на дорогах ничто так не любят, как рассказы о чудесных событиях, не похожих
на их собственную безотрадную и тяжкую жизнь. Неудивительно, что, столько лет
собирая слухи и сплетни, он без труда научился сочинять такие сказки.
Вскоре к нему пришла пожилая чета с сыном-дурачком. Парень не мог отличить
день от ночи, а зиму от лета, но еще в детстве родители заметили, что он очень хорошо
рисует картинки на песке. Им пришла мысль: почему бы не попытаться обучить мальчика
грамоте? Мало кто умеет писать. Если получится, он может стать писцом и копировать
документы или писать под диктовку. То, что он не будет понимать написанного, стало бы
дополнительным преимуществом.
На это потребовалось много лет и все их деньги, но они своего добились. Учителя
сказали, что их сын умеет красиво писать. Если в руку ему вложить тростниковое перо, он
запишет сказанное в точности, не больше и не меньше.
Беда была в том, что прочие трудности оставались. А родители стали немощны и
хотели хоть как-то пристроить сына. Они вспомнили про слепого сказителя. А что, если
парнишка будет следовать за слепцом в его странствиях и записывать его слова, в обмен
на что слепой подскажет их сыну, что пора поесть, поспать, одеться потеплее или,
наоборот, полегче? Не станет ли подобное товарищество взаимно полезным?
Ладно, договорились, сказал слепой, и с того дня они путешествовали вместе по
бесконечным дорогам, влача нищенское существование. Привязанность переросла в
любовь, и они стали как отец и сын. Все к лучшему, что ни делается на пыльных обочинах
Ханаана.
Но тут слепец должен сделать честное признание. Истории, которые исправно
записывал его приемный сын, нельзя назвать доподлинными, и причин тому несколько.
Во-первых, слепой знает только то, что слышал, у него нет зрения, чтобы проверить
услышанное.
Второе, он человек маленький и о больших событиях знает немногое и опять-таки
понаслышке.
В-третьих, на пыльных дорогах стоял оглушительный шум, и как старику уловить
связную тему из стольких шумов?
Наконец, у него сложилось впечатление, что правда может быть точнее отражена,
когда имеешь дело с просторами будущего, а не с сумрачными глубинами прошлого. В
будущем может произойти что угодно, и его рассказ может оказаться безупречно точным.
В то время как в прошлом хоть некоторые события уже известны, а о прочих можно
догадаться, больше таких, о которых люди ничего не знают и не догадываются.
К тому же зачем мучить бедных слушателей прошлым? Эти несчастные мечтают о
новом мире, а не о старом. Они едва наскребают сообща несколько медяков, дабы
услышать что-нибудь обнадеживающее о том, что грядет, а уж о том унижении, в котором
жили всю жизнь, они и так знают.
Во всяком случае, скромно замечал слепец, люди склонны становиться легендами, а
легенды имеют способность превращаться в людей, так что в конце концов неважно, о
чем рассказываешь, о прошлом или о будущем. В итоге все равно выйдет то же самое.
Не может ли так случиться, что все пророчества являются подлинными событиями,
случайно переместившимися во времени? Ложными воспоминаниями? Память рассыпает
боль и муки, когда уже не может хранить их тяжкий груз. И для облегчения не
переставляет ли она куски прошлого - в будущее?
Он полагает, что так оно и есть, но даже в сомнениях своих он старался не
подводить слушателей, разнообразя рассказы, чтобы им каждый раз было, над чем
поразмыслить. Порой он пел им о великих войнах и переселениях народов и о том, кто
кого породил, но даже чинные сказания оживлял примесью чудесного и чувственного,
былями, баснями и анекдотами, занимательными новшествами, всякого рода
приключениями и событиями, приходившими ему на ум.
Так и тянулось это представление на пыльных обочинах год за годом - слепой
старик-сказитель и его дурачок-сын, записывающий за ним слово в слово.
До тех пор, пока с возрастом они оба не стали тяжелы на подъем. Тогда в поисках
теплого места, чтобы умерить боль в суставах, они ушли в пустыню к подножию горы под
названием Синай, где и сидят теперь, заканчивая эту последнюю главу.
Прожив уже немало времени в пустыне, слепец не может точно сказать, что творится
нынче в Ханаане. Но не так давно мимо них проходил странник и на вопрос, какие
новости, поведал, что на высокой горе великий царь по имени Соломон построил
огромный храм, но слепцу проку от этого известия мало, потому что, сколько он помнит,
в Ханаане всегда на вершинах холмов воздвигались огромные храмы царями, каждого из
которых как-нибудь, да звали.
Вот так диктовка подходит к концу. К сожалению, он не имеет возможности
приобщить к этим сказаниям свое имя, так как в бедности, слепоте и ничтожестве своем
он просто таковым не обзавелся.
И наконец, в заключение он советует читать эти стихи нараспев, под аккомпанемент
лиры, флейты и рожка, так они действуют лучше, к тому же мелодичные звуки эти
привлекают прохожих, давая понять, что возле дороги происходит что-то интересное.
Но добрый слепой нельзя не будет не может знать [дописано было ниже, чуть
отступив от предыдущего текста, и эти слова выделялись особенно гордым и элегантным
почерком] глаголет дурачок из дурачков добавлять чуть-чуть несколько немножко
собственные мысли сперва Авраам последний Иисус последний Исайя сперва Магомет
мысли из мыслей добавить через годы из годов глаголят хотеть надеяться надежда из
надежд здесь Матфей Марк Лука Иоанн сообща трудиться здесь Пророк любовь из
любвей здесь Господь никогда не добавлять много Гавриил нельзя не будет не может
много добавлять немножко Руфь немножко Мария немножко Фатима здесь Илия там
Царства здесь Судии там Мелхиседек слово из слов Бог из Богов глаголет скоро нельзя не
будет не может зима лето день ночь кончиться дурачок из дурачков кончиться пустыня
кончается добрый кончается слепой кончается без имени кончается нельзя не буду не
может слишком холодно слишком жарко слишком голодно устал глаголет без сна
глаголет без еды умирать глаголет держать руки кончаться отец из отцов сын из
сыновей без имени кончаться королевство приходит конец аминь кончаться да пребудет
с тобой кончаться глаголет кончается конец из концов конец.
Брат Антоний закрыл книгу и застонал. Последние страницы он читал, охваченный
ужасом. От одной только мысли о книге он цепенел.
Безымянный слепой нищий, лопочущий, что на ум взбредет? И записывающий его
болтовню дурачок, который счел уместным вставить несколько собственных спутанных
мыслей? Вот эти двое влачили свое убогое действо с обочины на обочину с единственной
целью продлить нищенское существование?
И удалились в пустыню, когда Соломон строил свой храм? Пришли к подножию
Моисеевой горы по той лишь причине, что их донимал артрит? Сумасшедшие
пророчества и слабоумная фантазия совместно произвели оригинальный текст
Священного Писания за полных семьсот лет до появления Ветхого Завета? И более чем за
одиннадцать веков до первых обрывков Нового Завета?
Куплеты у пыльных обочин, обновляемые, дабы оживить представление? Бренчание
лиры, визг флейты и скрип рожка для привлечения внимания, подслушанные и
пересказанные дорожные сплетни? Люди, родившиеся в Ханаане? Любопытные
новшества в Ханаане? Все эти и прочие слухи, перевранные за медяк?
А потом опять на обочину? И так до самого ухода в теплое местечко для пользы
суставов? Божественный источник религиозного вдохновения - вот эти бредовые враки,
состряпанные двумя безымянными бродягами в 930 году до Рождества Христова?
Брат Антоний опустился на колени и стал молиться о просветлении.
Настала ночь. Он запеленал манускрипт обратно в ткань и зарыл его там же, в
чулане. По пути в свою келью он знаками объяснял братьям, что Бог велел ему оставаться
в уединении, пока он не разрешит серьезную личную проблему.
Всю следующую неделю он постился в своей келье, выпивая одну чашечку воды на
рассвете, другую на закате, и к концу этих семи дней он знал, что ему делать.
У Мелхиседека должен быть Град Мира, у людей должен быть свой Иерусалим. На
свете должна быть вера, и если у веры той нет основания, он его добудет. Коль отец этой
подлинной Библии - старый нищий слепец, а сын - полоумный писец, то Валленштейн
станет Духом Святым и перепишет Писание так, каким тому следует быть.
Он принял решение подделать оригинал Библии.
Конечно, он не мог датировать свой подложный текст десятым веком до Рождества
Христова, когда дурачок записывал сказания слепца. Его Библия должна была стать
подлинной исторической находкой, а не кучей разрозненных басен, собранных двумя
бродягами. Следовательно, ей нужно было появиться через некоторое время после
Христа, а значит, писать надлежало по-гречески. Но когда же?
В молитве он обратился к своему тезке за напутствием и немедленно получил ответ.
Великий Святой Антоний ушел в пустыню в четвертом веке, этим временем и будет
датирована его подделка. Вполне достаточно времени после жизни Христа, чтобы собрать
всю правду о нем, но все равно раньше, чем любая из существующих Библий.
Он вторично тайком посетил чулан, закопал настоящую Синайскую Библию
поглубже в глину, чтобы ее не обнаружили в его отсутствие. Затем покинул монастырь
без предупреждения и вернулся в Иерусалим, в резиденцию своего ордена, где его
неожиданное появление во время утренней трапезы вызвало беспокойные взгляды
братьев.
Он сразу же нарушил наступившую тишину, объявив, что в монастыре Святой
Екатерины ему было открыто нечто, что превыше обетов послушания, молчания и
бедности. Несколько лет пусть ему позволят следовать своим путем, иначе он будет
вынужден выйти из ордена траппистов.
Собравшиеся в трапезной монахи были поражены. Когда потрясенный настоятель
дрожащим голосом предостерег его, что одним фактом своего высказывания такое
богохульство неизбежно являет его в пагубной наготе перед Богом, бывший брат Антоний
мгновенно скинул с себя не только рясу, но даже набедренную повязку, обнажив
гениталии, и, не вдаваясь более ни в какие объяснения, вышел из трапезной. За спиной он
оставил коленопреклоненными и рыдающими бывших братьев, которые еще несколько
часов не прекращали молиться над плошками с овсянкой.
Тем временем Валленштейн, без гроша, нагой, трясясь от пронизывающего зимнего
ветра, ковылял по узким улочкам Иерусалима, униженно прося подаяние. Замерзая и
голодая, первые собранные монеты он потратил все же не на повязку и не на корку хлеба,
а на конверт и марку. В своем письме в Албанию он приказал выслать огромную сумму
денег, полагающуюся ему как полноправному здравствующему Скандербегу.
В ожидании денег он продолжал просить милостыню на улицах, но находил время
для специальных занятий, тяжелых и кропотливых, изучал составы чернил, а более
подробно - древние способы их приготовления из грубых красителей и химикатов. Он
начал учиться определять подлинный возраст древнего пергамента на ощупь, вкус и запах.
Позже он занялся особенностями разных почерков.
Весь этот период второго посвящения он носил лишь повязку, а обитал в убогом
подвале в армянском квартале, живя лишь подаянием.
Когда наконец прибыли деньги, Валленштейн нарядился богатым образованным
армянским купцом-антикваром и стал путешествовать по Египту в поисках большого
запаса чистого пергамента, произведенного в четвертом веке, не слишком истрепанного за
пятнадцать веков, но и не слишком хорошо сохранившегося, такого, что мог бы мирно
лежать все это время в каком-нибудь темном сухом захоронении.
В Египте ему не повезло, и он, чуть не сходя с ума от отчаяния, вернулся в
Иерусалим, чтобы обнаружить, что искомый пергамент дожидается его в Старом Городе
на дне старого турецкого сейфа, в заваленной всякой всячиной лавке, принадлежащей
неприметному торговцу древностями по имени Хадж Гарун, такому обездоленному и
несведущему арабу, что он охотно расстался с этим сокровищем, словно и не подозревал о
его истинной цене.
Валленштейн воспрял духом. Несомненно, менее одержимому человеку такое даже в
голову прийти не могло: он поставил перед собой задачу обмануть как минимум всех
ученых, химиков и праведников как своей эпохи, так и последующих.
Но Валленштейн, помешанный на любви к Богу, в конце концов преуспел в этом.
Для сбора материалов ему потребовалось семь лет. Еще пять лет он провел в своем
подвале, отрабатывая тот почерк, который был нужен для изготовления фальшивки. Все
это время он прибегал к множеству ухищрений, чтобы каждый шаг его оставался
незамеченным. На то, чтобы купить необходимое и замести следы, ему пришлось
потратить все состояние Валленштейнов, продавая фермы, деревни в Албании одну за
другой.
Наконец, когда все было готово, он отправился снова в обитель Святой Екатерины и
представился нищим мирянином, пилигримом армянской церкви, умоляя отвести ему
крошечную келью для уединенных размышлений. И просьбе его вняли. Той же, как он и
рассчитывал, безлунной ночью Валленштейн прокрался в памятный ему чулан и выкрал
подлинник Синайской Библии из ее хранилища.
На следующее утро оборванный армянин признался, что ему нужно еще более
уединенное убежище, и сказал, что поищет пещеру у вершины горы. Греческие монахи
пытались удержать его, решив, что он тронулся умом, но, увидев его непоколебимость,
благословили его и вознесли молитву, дабы он нашел утешение в этом испытании духа.
Едва очутившись в пещере, Валленштейн достал припрятанные там запасы:
химикалии и пачки драгоценного пергамента четвертого века. После чего упал на колени
и отдался почти осязаемому, мученическому одиночеству.
ГЛАВА 3
Каир, 1840
С гиканьем исчез из виду, в точности когда
часы пробили полночь, возвестив о наступлении дня
рождения королевы.
Когда Стронгбоу видели в Каире в последний раз под собственным именем, в
возрасте двадцати одного года, про внешность его говорили так: худой широкоплечий
человек с правильными арабскими чертами лица и огромными черными усами. Зимой и
летом в любую жару он носил тяжелый засаленный черный тюрбан и грубый короткий
черный халат из немытой и нечесаной козьей шерсти; говорили, что это варварское
одеяние подарили ему где-то в Персии, в диком горном племени. Лицо его хранило
гордое, свирепое и меланхолическое выражение, а если он улыбался, казалось, что улыбка
дается ему ценой болезненных усилий.
По улицам Каира, даже в лучших европейских кварталах, он ходил с тяжелой
толстой дубинкой под мышкой, этаким изогнутым отполированным корнем, для
самозащиты. Но гораздо более примечательной чертой был его пронзительный взгляд,
направленный куда-то сквозь человека и за него.
Говорили, что спит он только два часа после полудня. Одним из его тогдашних
развлечений было плавать на спине по течению реки - ночью и нагишом. Так ночью, в
одиночку, он исследовал все реки Ближнего Востока и любил повторять, что ничто не
может сравниться с прибытием в Багдад при звездах по медленным водам Тигра после
долгих часов путешествия во тьме.
Его профессиональная деятельность, которой все еще считалась ботаника, отнимала
у него около трех часов в день. Изучением и классификацией растений он занимался с
восьми до половины десятого утра и с десяти тридцати до полудня, с перерывом на
прогулку, купание и размышления.
Он редко общался с европейцами, а если кто-либо из них заводил речь о чем-то, не
связанном с его нуждами, он либо отворачивался, либо угрожающе поднимал свою
полированную изогнутую дубинку. Но он мог часами торчать на базаре среди нищих
попрошаек и шарлатанов, если думал, что может услышать от них что-нибудь интересное.
Утверждали, что он почти ничего не ест, ограничиваясь лишь маленькой порцией
свежего салата на закате.
Еще более воздержан он был в напитках. Об алкоголе в любом виде не могло быть и
речи, равно как и бовриле* [Национальный английский напиток на основе
концентрированного говяжьего бульона.], молоке, кофе, апельсиновом соке, напитках из
одуванчика, настойке из солода. Но больше всего его соотечественников возмущало то,
что он абсолютно не пьет чай.
В отведенное для чая время он выпивал вместо него чашку парного кобыльего
молока и еще одну на рассвете.
Еще живя под своим именем, он успел обзавестись в путешествиях несколькими
шрамами.
Дротик, пущенный рукой йеменского кочевника, пробил ему челюсть, разрушив
четыре коренных зуба и часть нёба. С торчащим в голове дротиком Стронгбоу разогнал
кочевников своей дубинкой и остаток ночи шагал к приморской деревне, где жил араб,
знающий анатомию достаточно хорошо, чтобы не удалить дротик вместе с челюстью.
Араб сумел это сделать, но на щеке остался рваный шрам.
Вплавь пересекая Красное море заполночь, он заболел лихорадкой, язык его
покрылся язвами, и он целый месяц не мог говорить.
Под Аденом, после тайной прогулки по священным улицам Медины и Мекки в
арабских одеждах (он был лишь вторым европейцем, которому это удалось), он снова
заболел лихорадкой, от которой лечился опиумом. Находясь в бессознательном
состоянии, он чуть не истек кровью от забот местной знахарки, которая, тщательно
выбрив, облепила ему пах огромной массой пиявок.
Нёбо, язык, пах - Стронгбоу скоро покрылся паутиной шрамов, полученных в ходе
безостановочных странствий. Но не эти левантийские раны определили его будущую
судьбу на Ближнем Востоке. Гораздо большую роль сыграли неожиданные беседы в
Тимбукту о любви и хадже, а вскоре после этого и сама любовь - в Персии.
В Триполи он впервые узнал о человеке по прозвищу Белый Монах Сахары, бывшем
сельском священнике из Нормандии, который несколько лет пробыл неприметным
служителем белого духовенства, пока однажды вечером, пролежав слишком долго на
земле
...Закладка в соц.сетях
