Жанр: Драма
Дядюшка наполеон
... Азиз... Я... я Азиз звал..,
- Да я это, я! Слава аллаху, что ты заговорил.
- Ты... ты не Азиз... Я... Азиз зову.
Азиз ос-Салтане гулко ударила себя в грудь:
- Горе мне, господи, пошли мне смерть... Он больше не узнает меня!.. Дустали!
Дустали!.. Открой глазоньки, это я, Азиз!
Через мгновение Дустали-хан чуть разлепил веки и взглянул жене в лицо:
- Ах... ох... слава богу... что еще раз довелось поглядеть на тебя, Азиз.., отпусти
мои грехи... дай умереть со спокойной совестью... воды... воды!..
Нам еле удалось влить ему в рот глоток воды. Он совсем открыл глаза и все таким
же слабым голосом продолжал:
- Прости меня, Азиз... Может, я и грешил в помыслах своих... но в этой истории с
Гамар моей вины... моей вины нет. Не виноват я.
Дустали-хан обвел взглядом комнату!
- Где Гамар?
- В той комнате она, с детьми. Видно, господь послал мне это испытание, вот и
толкнуло меня...
- Ты уж помягче с ней... блаженная ведь она... Я для сохранения чести семьи сказал
ей... но моей вины в том нет. Где Шамсали-мирза?
Шамсали-мирза подбежал к нему;
- Я здесь, Дустали.
- Прошу тебя, возьми бумагу, перо и напиши мое завещание, чтобы я успел
подписать, пока не иссякли силы... Все мое имущество принадлежит Азиз..,
Азиз ос-Салтане била себя по лицу:
- Горе мне, господи, прибери к себе Азиз!.. Азиз без тебя не жить, ни к чему и
завещание!
- Шамсали! - зазвенел голос Дустали-хана. - Не отвергай моей последней просьбы!
- Не теряйте надежды, отец родимый!.. - вмешался в разговор Маш-Касем. -Господи
прости, хороший человек был...
Все сурово поглядели на Маш-Касема, и он сник. Шамсали-мирза взял бумагу, перо,
и Дустали-хан приступил к изложению своей воли. Дом, лавки и все земли,
тщательно перечисленные, он передавал жене. А под конец со стоном добавил:
- Да, я еще забыл про именье Махмудабад... Напиши: а также поместье Махмудабад со
всеми каналами оросительными завещаю моей супруге...
Азиз ос-Салтане опять ударила себя по лицу:
- Увы, не доведется больше Азиз любоваться Махмудабадом!.. А что, этот каравансарай
в Махмудабаде тоже твой?
- Да... Впиши и караван-сарай тоже.
Асадолла-мирза не мог сдержаться:
- Про овец не забудь!
- Искорени, господь, весь род овечий, - рыдая, возразила Азиз ос-Салтане. - Он
овец прошлый год продал.
Дустали-хан проглотил слюну и сказал:
- А теперь... теперь дай я подпишу. И вы подпишите внизу... все... все подпишите.
Шамсали-мирза поднес ему бумагу, подал перо, но рука Дустали-хана была
недвижима. Со стоном он выговорил:
- О господи! Господи, дай мне силу подписать это. Подымите меня... Выпростайте
руку из-под одеяла.
Шамсали-мирза слегка приподнял Дустали за плечи и вытащил наружу его руку, но
она, как неживая, упала. Дустали-хан, словно из последних сил вскричал:
- Господи боже! Господи, руку мою... руку...
- Дорогой, дай я помогу тебе! - засуетилась Азиз ос-Салтане.
Тут Асадолла-мирза опять не выдержал:
- Моменто! Даже если сам он поправится, правая рука все равно действовать не
будет. Бедняжка! Да, совершенно ясно: пуля попала в седалищный нерв, и ему
парализовало правую руку. С научной точки зрения, связь седалища с правой рукой
совершенно неоспорима!
Дустали-хан хотел что-то ответить ему, но потом вроде раздумал. Он попытался
приподняться, но только вскрикнул, теряя сознание, упал обратно на постель, и
глаза его закрылись.
Отец, который до того времени молчал, раздраженно процедил:
- Напрасно вы его мучаете. Дайте же бедняге отдохнуть!
Дядюшка бросил на него злобный взгляд и резко ответил:
- Прошу вас не вмешиваться!
Я не понял, чем была вызвана подобная резкость, может быть, дядюшка просто
устал. Но отца это неуместное замечание очень рассердило.
- Во всяком случае, от нас здесь пользы не будет, я пошел! - объявил он. И с
весьма недовольным видом удалился из комнаты.
После минутного молчания дядюшка сказал:
- Лучше сейчас оставить больного одного. Пусть только ханум подежурит около
него, а Гамар мы уложим у себя.
Когда мы закрыли за собой дверь импровизированной палаты, Асадолла-мирза знаком
подозвал меня. Расхаживая по саду, я пересказал князю разговор Дустали-хана с
доктором, Асадолла-мирза покачал головой:
- Просто проклятье какое-то! Того и гляди, опять разгорится ссора. Видал,
сколько раз сегодня дядюшка кидался на твоего отца? Да и тот в ответ так и
загорался злобой. Ничуть не сомневаюсь, что завтра на голову нашего старика
свалится еще какая-нибудь беда. Ты-то сам заметил?
- Конечно. Он каждый раз, когда к отцу обращался, родословную поминал.
- Вот и сейчас только - опять его оборвал...
- Я тоже очень беспокоюсь, дядя Асадолла. Боюсь, снова начнется склока.
- Считай, что уже началась, только пока наружу не вышла. Если бы не история с
Гамар, твой отец с самого начала не смолчал бы. Ну, в самом деле, разве не
смешно: твердят о своем происхождении, как будто ведут начало от Габсбургской
династии. Ладно, если сумеешь, обязательно стяни у отца дядюшкино письмо к
Гитлеру.
- Пока ничего не получается. Он, наверно, положил его в ящик письменного стола,
а ящик запирается.
Асадолла-мирза на некоторое время задумался, потом глаза его блеснули:
- По-моему, есть один способ... Кажется, завтра мне придется смыться с работы. А
ты утречком загляни-ка ко мне.
На следующее утро я зашел к Асадолла-мирзе, и мы вместе с ним отправились в
сторону, противоположную нашему дому. Но не пройдя и двух кварталов, князь
остановился перед уличным чистильщиком и пожелал, чтобы тот навел глянец на его
ботинки. Я молча ожидал конца этой процедуры, а Асадолла-мирза тем временем
завел разговор с чистильщиком - молодым, ловкий пареньком, принявшись
расспрашивать того, как живет, как идут дела. Мне оставалось только удивляться,
с чего это он вспомнил про ботинки - при всех наших заботах.
- Не думаю, чтобы у тебя на этом месте было много клиентов, - говорил Асадолламирза.
- Отчего бы тебе не перейти вон на ту зеленую тенистую улицу? Мы все там
ходим...
- Эх, господин хороший, заработок человеку бог посылает, а коли нет на то божьей
воли, куда ни пойди - всё одно.
- Моменто, как это все одно? Если бы ты устроился поближе, я бы сам дважды в
день чистил у тебя обувь, все домашние и соседи - тоже, да еще несли бы тебе
починку мелкую.
И Асадолла-мирза стал приводить множество доводов в доказательство того, что
доходы чистильщика, если он расположится напротив нашего дома, увеличатся вдвое.
Тут чистильщик воодушевился и пообещал, что после обеда переберется на нашу
улицу, где такие раскидистые деревья, и разложит свое хозяйство прямо против
садовой калитки.
Асадолла-мирза добавил к положенной плате еще чаевые, и мы повернули назад.
Предугадывая мой вопрос, он объяснил:
- Этот чистильщик облегчит нашу задачу - после поймешь, как именно. Сейчас
вопрос о том, где бы нам найти местечко, откуда можно позвонить дядюшке от имени
Гитлера... А, вспомнил! Поблизости живет один мой приятель, у него есть телефон.
Дверь открыл старый слуга. Когда Асадолла-мирза сказал, что хочет позвонить по
телефону, он тотчас провел нас в верхнюю комнату, где стоял аппарат, а сам ушел
на кухню приготовить нам чаю.
Асадолла-мирза, не раздумывая, назвал дядюшкин номер, а когда дядюшка подошел,
заговорил с немецким акцентом:
- "Дед кушать бозбаш с Жаннет Макдональд..." Слушайть карошо, ага. Этот мои слова
очень важный есть. Во-первых, наш пароль будем изменять. Потому что английский
шпион, возможно, есть догадать. Когда наш человек говорить: "Дед кушать бозбаш с
Жаннет Макдональд", вы спросить: "А еще с чем?" Он сказать: "С соленой
черемшой". Если он это не говорить, вы знать, он английский шпион, прогонять
его... Во-вторых, мы поставить одного наш агент под видом ремесленник перед вашим
домом на охрана. Пока он там, вы совсем-совсем не песпокойтесь. Будьте
совершенно покойни. Он вас схоронить. Но это с ним говорить не надо есть. Мы еще
выходить на связь с вами, до того времени, когда надо будет выехать...
Похоже, что дядюшка порывался уточнить приметы агента, так как Асадолла-мирза
сказал:
- Я вам очень-очень секрет сообщу, что это есть один чистилчик. Но никак никого
это не говорить! Вы понимать? Всего наидоброго. Хайль Гитлер!
Когда князь положил трубку, на губах у него играла довольная улыбка. Он сказал
мне:
- Уж очень он прост, бедный. Но, я думаю, теперь он будет начеку, и твоему отцу
не удастся сыграть с ним новую шутку. Впрочем, тут уж дядюшкино дело, а нам надо
подумать об этой паршивке. С Дустали-ханом или еще с каким дураком она до СанФранциско
доехала, но только они теперь хотят отделаться от ребенка, а прошло уж
месяца четыре: бедной дурочке это может стоить жизни...
- А нельзя сказать дядюшке, что это Гитлеру не понравится? Нет, тут даже он не
поверит...
Мы вышли на улицу, и Асадолла-мирза решил:
- Теперь надо на минуточку заглянуть к Дустали-хаму, посмотреть, как он там?
- Вы о нем беспокоитесь?
- Моменто, нисколько! Я же знаю, что три дробинки этой туше вреда не причинят, -
его и шрапнелью не прошибешь - мне просто жаль нашу убогую.
Нам открыл Маш-Касем и на вопрос Асадолла-мирзы о Дустали-хане ответил:
- Зачем врать, до могилы-то ... Похоже, что ему не так уж худо... Азиз-ханум до
самого утра здесь пробыла, а сейчас ушла - домой сбегает и опять вернется.
Когда мы вошли в комнату, Дустали-хан, приподнявшись на локтях, с аппетитом
уплетал что-то с подноса, стоявшего прямо на постели у него под грудью. При
стуке двери он натянул одеяло на поднос, закрылся с головой и замер. Асадолламирза
со смехом сказал:
- Не бойся, Дустали, это мы, а не Азиз-ханум. Набивай свое страждущее брюхо!
- Видит бог, мне так плохо... Но доктор сказал, чтобы восполнить потерю крови,
надо чего-нибудь поесть... Только ради бога ничего не говорите Азиз!.. Чтоб ты
пропал, прямо помираю от боли!
- Это ты пропадай, а мне-то с какой радости?! Ясно, знает кошка, чье мясо съела...
Съездил в Сан-Франциско - теперь расплачивайся.
- Чтоб ты помер, Асадолла, чтоб мне самому помереть, если я тут замешан!.. Мне
просто жалко девчонку! Если бы удалось найти кого-нибудь, кто признал бы ребенка
и хоть на несколько дней женился на Гамар, я бы что угодно отдал. У нотариуса
подтвердил бы, что ребенка мы сами растить будем...
- Моменто, где же найдешь такого простофилю, который на неделю - да что на
неделю, на час один согласится повесить себе на шею эту девицу?
Дустали-хан тихо и вкрадчиво проговорил:
- Асадолла, я думал... Я себе говорю, что... вот, если бы ты...
- Моменто, это дело убыточное, Дустали, - засмеялся Асадолла-мирза, - придется
тебе действительно раскошелиться.
Дустали-хан, никак не ожидавший столь добродушной реакции, живо начал:
- Да я тебе, что захочешь...
Но потом, сообразив наверно, что такая живость, громкий голос не соответствуют
его положению раненого, чуть слышно продолжал:
- Асадолла... Мы с тобою росли вместе... Ну, что там детские ссоры - мы ведь всегда
любили друг друга. Теперь под конец жизни ничего-то у меня не осталось... Выполни
мою последнюю просьбу.
Асадолла-мирза, который отлично знал, что Дустали-хан только разыгрывает из себя
умирающего, притворился растроганным:
- Не говори так, Дустали, не надо! Ты ранишь мое сердце. Ты такой молодой! А
сколько планов у тебя было! Слово даю, что каждую пятницу буду приносить тебе на
могилку цветы. Ты уж меня прости, дорогой, но камелии мне не по карману... Ну, не
беда, вместо дамы с камелиями ты будешь мосье с одуванчиками...
- Прошу тебя, Асадолла, не шути... Не время шутить. Скажи прямо, сколько ты
возьмешь!
- А ты дашь, сколько я захочу?
- Будь уверен, Асадолла, ради спасения этой бедняжки...
- Именье Махмудабад, дорогой Дустали.
- Что? Именье Махмудабад? Ты что - спятил?! За то, чтобы ты на пару дней
сочетался браком с этой дурой, я тебе поднесу целое именье?..
Асадолла-мирза будто только теперь понял, куда клонит Дустали-хан. С горестным
видом он встал, взял ковровую подушку, на которой сидел, и торжественно
проговорил:
- Моменто, Дустали. Я тебя очень любил, хороший ты был человек, но теперь я
вынужден, чтобы ты больше не порол чепухи, посодействовать Азраилу.
Он возвел глаза к небу и продолжал:
- О господи, прости меня! В жизни я не причинял зла и муравью, но чем скорее
этот человек попадет под твою сень, тем лучше. Прими его с миром! Что заслужил,
то и получил.
И, сделав вид, что собирается заткнуть подушкой рот Дустали-хану, добавил:
- Прощай, Дустали! По-дружески сослужу тебе последнюю, службу: ведь каждый миг
твоего пребывания на Земле умножает число твоих грехов... Готовься в путь, мосье
Одуванчик! До встречи в аду... На бульваре адского губернатора, переулок Алиасгара
Убийцы, особняк Продавца раскаленных углей.
Дустали-хан в ужасе смотрел на него. Асадолла-мирза так натурально разыгрывал
благородное негодование, что Дустали-хан всерьез перепугался и прерывающимся
голосом проговорил:
- Асадолла... Асадолла... я пошутил. Ей-богу, пошутил я, клянусь...
Асадолла-мирза с силой хлопнул подушкой по спине распростертого на пузе Дусталихана,
и тот издал отчаянный вопль:
- Умираю! Злодей, ты ударил меня по открытой ране!
- В следующий раз, когда захочется чушь пороть, броню надевай!
- Ну, какая же чушь?.. Ты ведь сам сказал, что, если я готов раскошелиться, ты
согласен...
- Скотина безмозглая! - прервал его Асадолла-мирза. - Я думал, ты просишь
подыскать мужа для твоей падчерицы. Нет, ты, видно, до самой смерти от своего не
отступишься... Мосье Одуванчик развратничает, а я должен за него шею подставлять.
К сожалению, ты и из беды пользу извлек: раз жена этой бекасной дробью тебе в
зад выстрелила, теперь у нее руки связаны, - а то упекли бы тебя в тюрьму лет на
пятнадцать.
- Асадолла, чтоб ты провалился, поверь ты мне, не я это... Жизнью своей клянусь,
твоей жизнью клянусь...
Асадолла-мирза, стоявший у постели, пнул его носком ботинка:
- Теперь чем хочешь клянись, скотина...
От боли Дустали-хан громко заверещал. На его крик в гостиную вбежала Лейли - ее
комната была напротив по коридору - и встревоженно спросила:
- Что?.. Что случилось?
К Асадолла-мирзе снова вернулась улыбка. Нежным тоном он ответил:
- Не волнуйся, деточка, ничего не случилось. Дустали просто пошевелился. Прости
господи, чтоб он в ад провалился, бабский прихвостень.
Дустали-хан со слезами простонал:
- Что я - твой век заедаю, что ли, или на наследство твое покушаюсь, что ты меня
всю жизнь попрекаешь?
Лейли обратила на меня вопрошающий взор. Я тихо сказал:
- Успокойся, дядя Асадолла и Дустали-хан шутят.
Асадолла-мирза, все так же улыбаясь, положил руку мне на плечо:
- Дружок, пойди-ка ненадолго в комнату Лейли... Я хочу поговорить с этим старым
донжуаном о бедной девочке.
Возблагодарив бога, я последовал за Лейли в ее комнату. Один ее теплый и
ласковый взгляд мгновенно унес из моей памяти все треволнения минувших суток.
Несколько минут мы молчали. Голоса Асадолла-мирзы и Дустали-хана, доносившиеся
из соседней комнаты, снова вернули меня к действительности. Я с тревогой сказал
Лейли:
- Ты знаешь, я очень беспокоюсь... Слыхала, вчера опять завели речь о возвращении
Пури.
Личико Лейли омрачилось, она опустила голову и прошептала:
- Я до утра не спала... Так мне страшно... Вчера, когда мы вернулись, папочка тоже
говорил про это.
- Что говорил?
- Ну, то же, что дядя Полковник. Про помолвку... Если папочка станет меня
принуждать, я не осмелюсь сказать "нет", но у меня есть выход...
- Но почему? Разве могут принудить девушку...
- Противоречить папочке для меня невозможно, но я могу покончить с собой...
Сердце мое чуть не остановилось, но я попытался утешить ее - и в то же время
себя:
- Нет, Лейли, мы найдем другой выход. Обязательно найдем...
В это время послышался голос дядюшки, со двора звавшего Лейли. Она сказала:
- Подожди здесь, пока я вернусь...
Через окно я провожал ее взглядом. Вероятно, дядюшка возложил на нее обязанности
курьера, потому, что Лейли, украдкой взглянув на окна и немного поколебавшись,
пошла в сторону сада.
Дядюшка направился к комнате, где лежал Дустали-хан, и на пороге ее столкнулся с
Асадолла-мирзой, который с рассерженным видом выходил оттуда. Я услышал, как они
обменялись репликами:
- Ну как там Дустали-хан?
- Перепирается с Азраилом.
- Я полагаю, сейчас не время шутить, Асадолла.
- А я и не шучу. Но, похоже, что пуля Азиз ос-Салтане, к несчастью, вывела из
строя его уважаемый фрагмент. Тут, конечно, есть и наша вина: если бы мы в тот
раз разрешили Азиз-ханум отсечь этот фрагмент, теперь дело не дошло бы до
незаконной стрельбы.
Дядюшка вошел в комнату, я насторожил уши. Одна створка двери была приоткрыта, и
хотя видеть я ничего не видел, но слышал прекрасно. После обычных вопросов о
здоровье дядюшка некоторое время молчал, а потом холодным и суровым тоном
сказал:
- Дустали, я хочу тебя кое о чем спросить и надеюсь, что ты, памятуя обо всей
моей доброте к тебе, будешь отвечать мне вполне откровенно. Человеку свойственно
ошибаться...
- Ей-богу, вашей жизнью клянусь... жизнью Азиз, духом отца моего...
- Дустали, говори членораздельно... Я вчера догадался, что ты намерен кое-что
сказать мне, но те, кому это невыгодно, помешали... Ну, что же ты хотел сказать?
- Я... я... то есть... Возможно, вы правы... Я хотел сказать, хоть я и совершенно не
виноват в этой истории, но готов любой ценой... Любым способом то есть...
- Послушай, Дустали, по словам Наполеона, расстояние от предателя до помощника -
один шаг. При условии, что его сделают вовремя. Если дело в вознаграждении, я,
пожалуй, могу тебе кое-что подкинуть, чтобы ты не передумал. Я стал замечать,
что ты поддерживаешь...
В этот момент громкий голос Азиз ос-Салтане прервал их разговор:
- Как там мой бедненький Дустали? Входите, пожалуйста, господин доктор!
Азиз ос-Салтане, а за нею доктор Насер оль-Хокама вошли в комнату Дустали-хана.
Осмотрев рану, доктор остался доволен состоянием больного и, повторяя "жить вам
не тужить", удалился.
Лейли вернулась ко мне, и мы теперь молча стояли за дверью, вслушиваясь в беседу
дядюшки с Азиз ос-Салтане и Дустали-ханом, который говорил слабым, прерываемым
стонами голосом. Дядюшка сказал:
- Слава богу, опасность, кажется, миновала.
- Да услышит вас бог! Я дала обет, если Дустали правится, пойду к гробнице
святого Давуда, зарежу там овцу.
- А что насчет Гамар надумали? Что вам собственно, сказал врач?
- Сказал, что аборт поздно делать, опасно для жизни будет.
- Доктора постоянно вздор несут, - резко проговорил дядюшка. - Почему вы не
обратились к какой-нибудь акушерке?
- Ах, ага, боюсь. До смерти боюсь, как бы чего не случилось с моей бедной
сироткой.
- А вы о чести семьи подумайте. Если бы жив был несчастный отец - умер бы с
горя. Слава богу, что он до такого позора не дожил... Завтра все об этой истории
узнают...
- Вот и я того же опасаюсь. Уж и сейчас, наверно, многие прослышали. Олух-то мой
ведь не может язык попридержать... Вот помяните мое слово, сегодня же объявится
эта сплетница Фаррохлега-ханум.
Тем временем со двора появились дядя Полковник с женой, взволнованно взывавшие к
дядюшке Наполеону. Перебивая друг друга, они пытались объяснить, в чем дело,
наконец дядя Полковник, утихомирив супругу, сказал:
- Братец, воздействуйте хоть вы на эту женщину! Битый час плачет...
- Да что случилось?
- Если помните, еще до того, как пришло письмо от Пури, я так беспокоился, что
написал одному своему другу в Ахваз, чтобы он попытался разузнать хоть чтонибудь
о нашем сыне и написал бы нам. Теперь от него пришел ответ, он пишет, что
Пури болен. Сколько я ни твержу жене, что сам Пури написал нам уже после
этого, - никакого толку!
- А разве в их письмах нет даты?
- Нет. Но я уверен, что письмо Пури написано позже...
Жена дяди Полковника плача сказала:
- Богом вас прошу, ага, разберитесь! Или телеграмму пошлите...
- А что у него за болезнь? - поинтересовался дядюшка. - Откуда еще болезнь
какая-то взялась...
Жена Полковника, опередив мужа, поспешно ответила:
- Он пишет, что сынок мой услышал пальбу и насмерть перепугался... Ох, накажи меня
господь, за то, что я отпустила такого ребенка на войну, в неразбериху эту!..
- Ханум, зачем глупости болтать, - резко остановил ее дядя Полковник. - Он сдуру
ляпнул, а вы повторяете. Пури, наверное, съел что-нибудь несвежее и занемог, Да
такого молодца среди тысячи не найдешь - какое сердце, отвага, смелость! Он же
весь в меня.
Мы с Лейли переглянулись, пытаясь подавить смех. Асадолла-мирза, который
секундой раньше вошел в комнату из дядюшкиной гостиной и слышал эти слова,
вмешался:
- Господин Полковник прав. Равного по доблести Пури и средь миллиона не сыскать.
Прямо - Юлий Цезарь!
Дядя Полковник резко повернулся к нему, но Асадолла-мирза скорчил такую невинную
мину, что гнев во взгляде Полковника сменился признательностью, и он ласково
сказал:
- Спасибо, Асадолла! При всех твоих недостатках у тебя есть прекрасная черта: ты
разбираешься в людях. Он снова обратился к дядюшке Наполеону:
- Как, по-вашему, может, мне самому поехать в Ахваз посмотреть?
- Нашли время для разъездов! - возразил дядюшка! Наполеон. - Лучше пошлите
телеграмму этому вашему другу. Нет, путешествовать сейчас не время. Нельзя
оголять фронт. Откуда вам известно, что это не уловка с их стороны, чтобы
удалить вас отсюда, лишить меня поддержки и таким образом достигнуть своей цели...
К сожалению, они уже добрались до окрестностей Тегерана. Асадолла-мирза снова не
удержался:
- Ага прав! Вполне возможно, что тут кроется такое... Лучше вам ограничиться
телеграммой.
Тут с улицы донеслась шумная перебранка: спорили двое. Дядюшка Наполеон минуту
прислушивался, потом повернулся ко мне:
- Сынок, сходи посмотри, что там за шум, что за крики? ,
Я выбежал на улицу. Маш-Касем, размахивая ручкой от метлы, наскакивал на
чистильщика ботинок, который собирался расположиться со своим ящиком у садовой
калитки.
- Это тебе не теткин дом! - кричал Маш-Касем. - Будут тут приходить всякие,
каждый день новую лавочку заводить!
- А ты потише, чего так разоряешься?
- Мне и разоряться нечего: только попробуй разложи здесь свое барахло - все твои
банки с ваксой, все щетки-бархотки в канаву покидаю!
Я предпочел не вмешиваться и, прежде чем чистильщик увидел меня, побежал
сообщить обо всем дядюшке Наполеону.
- Ну, что там? - нетерпеливо спросил он меня.
- Ой, дядюшка, там один чистильщик пришел, хотел устроиться около вашей калитки,
а Маш-Касем его выгоняет.
- Что?! - заорал дядюшка. - Маш-Касем? Чистильщика?.. Не сметь!
И заторопился к садовой калитке. Асадолла-мирза подмигнул мне, но сам не
двинулся с места, Когда мы вышли на улицу, Маш-Касем уже сцепился с
чистильщиком, крича:
- Я тебе покажу, тварюга безродная! Это ты меня ослом обзываешь?!
- Касем! - строго окликнул дядюшка.
Маш-Касем, не отступая от чистильщика, продолжал вопить:
- Недаром я из Гиясабада родом, ты у меня узнаешь, откуда ноги растут, шантрапа
проклятая!
Дядюшка влепил Маш-Касему затрещину:
- Успокойся, недоумок, тебе говорю! В чем дело?
- Да вот приперся сюда, желает тут хлам свой сапожный раскладывать. А я ему
говорю, чтоб убирался, ведь от такого добра не жди...
Я старался не попадаться чистильщику на глаза. Но тому было не до меня. Тяжело
переводя дух, он говорил дяде:
- Я сюда работать пришел, ага. А этот налетел, ругается, дерется.. Ты что, не
можешь по-людски разговаривать? - И, собирая свое хозяйство, добавил: - Раз эта
улица у гиясабадцев на откупе, я пошел!
Побагровев, Маш-Касем опять завопил:
- Вижу я, к чему ты клонишь... Еще раз Гиясабад помянешь - я тебе так врежу, что
ты собственными зубами подавишься!
- Замолчи, Касем, а не то я тебе своими руками глотку заткну, - дрожа от злости,
хрипло зарычал дядюшка. - Да как ты смеешь препятствовать человеку заниматься
своим трудом?.. Он что - у тебя хлеб отбивает?
Лицо чистильщика просветлело, а Маш-Касем, вытаращив глаза, уставился на
дядюшку:
- Да вы ведь сами говорили, ага, чтобы я этих бродяг-лоточников с их барахлом
близко не подпускал! Разве не вы меня остерегали, что они тут ходят, вынюхивают
все, выведывают, чтобы потом дом обворовать?..
- Дурак, я о подозрительных личностях говорил, а не о честных ремесленниках,
которые своим трудом хлеб зарабатывают.
- Ах ты, господи, зачем врать, да я давно личностев хуже этой не видал: глянь,
из него, проходимца, наглость так и прет.
- Понимаю, куда ты гнешь, - обиделся чистильщик. Он подхватил с земли свой ящик
и продолжал: - Я-то уйду, да жаль только хозяина, которому такой ишак служит.
Маш-Касем было кинулся на беднягу, но дядюшка свирепо отпихнул его:
- Господин чистильщик... Вас как зовут?
- Хушанг, с вашего позволения.
Дядюшка несколько секунд с удивлением вглядывался ему в лицо, бормоча себе под
нос:
- Странно! Очень странно... Хушанг!..
Чистильщик перекинул через плечо ремень от ящика:
- Если вам потребуется сделать что... почистить, подметки подбить, осоюзки
поставить... Я в двух квартала отсюда сижу, возле лавки угольщика.
Он совсем собрался уходить, когда дядюшка с беспокойством сказал:
- Что это, уважаемый, куда же вы?.. Здесь место хорошее... У нас тут целый день
работы полно - и чисти и починка. Да одна наша семья вас работой завалит!
- Нет, ага, я лучше пойду. "Сто манов [28 - Ман - мера веса, разная в разных
районах Ирана; от 3 до 12 кг.] охотничьей добычи не стоят того, чтобы вонь от
собачьего дерьма терпеть!"
Дядюшка бросился за ним, схватил его за руку:
- Прошу вас... Слово даю, Маш-Касем будет тебе брат.
Маш-Касем пробурчал, так чтобы дядюшка не слышал:
- Точно, как брат... Я тебе такое дерьмо собачье покажу...
- Ты меня слышишь, Маш-Касем? - повернулся к нему дядюшка. - Ты ведь будешь как
брат Хушангу?
Маш-Касем опустил голову:
- Ну, зачем врать? До могилы-то... Как вы прикажете... Коли вы забыли про фотографа...
Но, заметив сердитый взгляд дядюшки, он осекся:
- Ах ты господи, должно быть
...Закладка в соц.сетях
