Жанр: Драма
Дядюшка наполеон
...у жребий,
подобный наполеоновскому. Остается только благодарить бога, что заявился
Дустали, и события приняли такой оборот. Я уверен, что, даже если бы индиец
предоставил ему все возможные привилегии, он все равно к чему-нибудь прицепился
бы, нашел бы предлог и напустил бы на "посла" мясника Ширали, так что без
скандала не обошлось бы.
- Что же теперь делать, как вы думаете?
- Ей-богу, я до сих пор никак в себя не приду. Надо подождать, посмотреть, как
будет складываться обстановка.
Через три дня после переговоров с ефрейтором Маш-Касем рано утром знаками вызвал
меня в сад и сказал, что Лейли желает меня видеть.
Лейли сидела в беседке, такая милая и скромная в своем сером школьном халатике.
Но при виде ее опухших испуганных глаз у меня защемило сердце: она, наверное,
проплакала всю ночь. Когда же я узнал причину ее смятения, сердце мое сжалось
еще сильнее.
Накануне вечером отец позвал ее и Пури и объявил: в ближайшие два дня англичане
схватят его и сошлют куда-нибудь, надежды на возвращение почти нет и поэтому его
последняя просьба к ним - пускай готовятся к свадьбе, чтобы в тот момент, когда
англичане явятся, нотариус уже оформил бы брачный договор.
Я с трудом выдавил из себя:
- Что же ты ответила, Лейли?
Моя любимая опять залилась слезами и, всхлипывая, проговорила:
- А что я могла?.. Папа болен, если я скажу "нет", я уверена, что ему с его
больным сердцем этого не пережить!
- Ну, если он хочет поженить вас, когда английские власти начнут его
разыскивать, то беспокоиться нечего. Ты ведь, Лейли, взрослая, понимаешь, что
это бред. Англичанам вообще нет дела до дядюшки.
- Я знаю... Если он будет ждать их прихода, тогда ничего, но он еще говорил, что в
следующем месяце день рождения какого-то имама, и новобрачным надо ехать в
паломничество... А под конец сказал, что мы должны быть готовы, если англичане
придут за ним раньше, чем через месяц, он срочно пошлет за муллой, и нас
поженят... Ну скажи, что мне делать?
- Лейли, если ты выйдешь замуж, мне не жить... Скажи папе, что ты хочешь
подождать, а потом выходи за меня!
- Если бы он был здоров, если бы не болезнь эта, я бы так и сказала, - плача
ответила Лейли. - Но теперь боюсь. Да если я стану ему противоречить, у меня тут
же язык отнимется! Придумай хоть что-нибудь...
В полном смятении я обещал ей, что постараюсь.
Но что я мог придумать?
Опять мои взоры обратились к единственному в семье человеку, на чей здравый
смысл и сочувствие я мог бы опереться, то есть к Асадолла-мирзе. Вместо того
чтобы идти в школу, я нерешительно отправился к его дому. Я был уверен, что он
снова примется повторять свои всегдашние шуточки и советовать всякие глупости,
но другого выхода не было. Я так и слышал наш разговор: "Дядя Асадолла, я не
знаю, что делать". - "Идиот, не отвиливать! Я тебе говорил, чтобы ты не
пренебрегал путешествием в Сан-Франциско..."
Каждый раз Асадолла-мирза направлял меня по этой дорожке, но я так любил Лейли,
что едва пытался по его наущению представить себе что-нибудь подобное, как
становился противен сам себе. Я с отвращением гнал от себя такие мысли.
Асадолла-мирза собирался идти на службу. Мои предположения оправдались. Бреясь
перед зеркалом, он сказал:
- Чтоб ты провалился! Говорил ведь тебе - езжай в Сан-Франциско...
Мои протестующие возгласы не могли заглушить его монолог:
- Я тебе тысячу раз говорил, не пренебрегай поездкой в Сан-Франциско...
Путешествия вообще отличная штука... Вот я на днях собираюсь отправиться в
командировку... Но я ведь неудачник. Вместо Сан-Франциско придется ехать в Бейрут...
Путешествиями нельзя пренебрегать... Как завещал великий ширазский мудрец:
"Доколе, подобно куренку, ты будешь копаться в пыли? Не лучше ли вольною птицей
искать свое счастье вдали?" Не читал небось? Это из знаменитого стихотворения
Саади: "Душою к друзьям иль чертогам не льни в сей юдоли земной, земли
бесконечны пределы и род изобилен людской..."
Тут Асадолла-мирза вдруг замолчал и пристально посмотрел на меня:
- Моменто, моменто, дай-ка я на тебя погляжу... Подними глаза! Ты что, всерьез
плачешь?.. Ах ты дурачок, осленок несчастный... Вместо того чтобы слушать и ума
набираться, он, как девчонка, нюни распустил!
Асадолла-мирза только притворялся, будто ему все нипочем, было совершенно ясно,
что он очень расстроился. Он кое-как стер мыльную пену со щек и сел рядом со
мной. Лицо у него стало непривычно серьезным, когда он озабоченно сказал:
- Ну, не огорчайся, сынок, что-нибудь придумаем.
Потом он полез в шкаф, из какой-то таинственной бутылки налил доверху две рюмки
и снова подошел ко мне:
- Сначала выпей-ка, а потом поговорим. Пей, тебе говорю! Это не отрава.
Я неохотно взял у него из рук рюмку и выпил. Меня так и обожгло.
- Теперь сигарету возьми, закури. Закуривай, я сказал! Молодец.
Асадолла-мирза закурил сам, откинулся на спинку кресла. Немного помолчав, он
заговорил:
- Пожалуйста, выслушай меня внимательно. На этот раз я совсем не шучу. Принимая
во внимание, что ваша милость неоднократно сами доказывали свою неспособность к
Сан-Франциско, а также учитывая тот факт, что решение вопроса все же находится в
указанном районе, я настаиваю, чтобы ты согласился притвориться, будто ездил в
Сан-Франциско.
- Дядя Асадолла...
- Моменто, не прерывай меня! Представь себе, что в каком-то университете или
другом высшем учебном заведении условием успешного окончания служит грамотность
и усердное чтение книг. Но появляется человек, который университет окончить
хочет, а ни малейшей склонности к чтению не имеет. Значит, ему приходится выдать
себя за книголюба, увлеченного науками! По-моему, если Лейли тоже согласится, вы
можете и без всякой поездки принять вид утомленных путников и притвориться, что
вернулись из Сан-Франциско... Тогда дядюшка будет вынужден либо сразу же устроить
вашу свадьбу, либо подождать два-три года, после чего поженить вас.
- Дядя Асадолла, это все тоже довольно трудно. Даже если я соглашусь, не думаю,
что удастся уговорить Лейли.
- Ну тогда пускай выходит за этого шепелявого лошака.
- А другого способа нет?
- Разве только мне ее в жены взять... В любом случае нужно торопиться, ведь
возникли новые обстоятельства - я вчера уже рассказывал твоему отцу. Сегодня
могу и тебе повторить: если дядюшка прослышит об этих событиях, он в тот же час
пошлет за Сеид-Абулькасемом и оформит брак Лейли и Пури.
- А что случилось, дядя Асадолла?
- Конечно, официально об этом не сообщалось, но факт остается фактом - англичане
арестовали большую группу государственных деятелей, известных пронемецкой
ориентацией, и отправили их в Арак...[43 - Арак - город в Иране, служивший местом
ссылки.] Если известие об этом сорока на хвосте принесет дядюшке, то он кинется
собирать вещи, а когда соберет, немедленно отошлет Лейли в дом мужа.
- Дядя Асадолла, можно мне еще рюмку того коньяка?
- Браво! Ты понемногу становишься мужчиной! Это один из признаков возмужания...
- Дядя Асадолла, а вы не могли бы поговорить с дядюшкой и сами ввести его в курс
дела?
- Моменто, моменто, моментиссимо... Можешь не сомневаться, что, как только дядюшка
сообразит, о чем речь, он Сеид-Абулькасема за ногу с кафедры в мечети стащит, и
через пять минут Лейли будет замужем за Пури.
Я опять принялся упрашивать его: ведь я прекрасно знал, что у меня не хватит сил
выполнить замысел Асадолла-мирзы, что даже притвориться побывавшим в СанФранциско
я не в состоянии. В конце концов он смягчился:
- Я как доктор, который знает, что больному после операции нельзя пить, но всетаки
уступает его просьбам и уговорам. Ведь ясно, что это только обострит
положение... Впрочем... Ладно, потерпи немного, я сегодня обдумаю хорошенько, что из
этого получится.
В тот же вечер Асадолла-мирза разыскал меня.
- Дядя Асадолла, вы что-нибудь придумали? Есть выход?
- К сожалению, говорить с дядюшкой о твоем романе с Лейли решительно бесполезно.
Я ведь предупреждал, что, стоит затронуть эту тему - делу конец. Я специально
приходил, чтобы поговорить с ним о тебе, но положение очень и очень скверное.
- Что он сказал, дядя Асадолла? Прошу вас, не скрывайте от меня!
Немного поколебавшись, Асадолла-мирза ответил:
- Лучше, пожалуй, тебе знать, чтобы не питать напрасных надежд... Когда речь зашла
о тебе, он заметил только: "Волчонок станет взрослым волком. Как ни воспитывай -
без толку!"
- А вы что ответили, дядя Асадолла?
- Моменто, ты, видно, рассчитывал, что после этого я открою ему цель своего
визита? Мол, пришел сватать вашу дочь за волчонка?.. Я теперь вот чего опасаюсь:
когда он мне стишки читал, приперся Дустали-хан и все слышал. Боюсь, что он
доведет это до сведения твоего отца и добавит к нашим затруднениям еще одно,
Короче говоря, положение может ухудшиться.
- Куда же еще хуже, дядя Асадолла?
- А вот увидишь. Если только эти слова дойдут до твоего отца, не пройдет и двух
часов, а уж он исхитрится как-нибудь оповестить дядюшку о ссылке этих деятелей в
Арак. Вот тут-то и сыграют срочным порядком свадебку.
- А вы скажите Дустали-хану, чтоб не поднимал шума.
- То ли ты еще ребенок, то ли не понимаешь всей гнусности нрава Дустали-хама...
Что бы я ему ни говорил, только хуже получится, а так все же есть надежда, что
господь вразумит его и он попридержит свой мерзкий язык... На всякий случай ты
пока разрабатывай версию Лжесанфранциско, а там посмотрим, что получится.
Растерянный и встревоженный, я расстался с Асадолла-мирзой. Опасения, которые он
заронил мне в душу, мучили меня невыносимо. Что будет, если слова дядюшки
действительно дойдут до отца и он выложит ему обстоятельства ссылки тех людей в
Арак?
Тревога моя оказалась не напрасной. Я думаю, сплетник Дустали-хан сделал свое
дело, потому что на следующий вечер, во время ужина у дяди Полковника, куда были
приглашены дядюшка Наполеон и несколько человек ближайших родственников,
нежданно-негаданно появилась Фаррохлега-ханум. Как всегда, она была с ног до
головы облачена в черное.
- Низкий поклон вам всем... О-о, да тут цвет общества! А я вечером ходила на
поминки по мужу Монир-ханум... Возвращалась оттуда, дай, думаю, зайду проведаю.
В комнате стало тихо. Шамсали-мирза, недавно вернувшийся из Хамадана,
руководствуясь собственными представлениями о поддержании разговора, спросил:
- Кто это Монир-ханум?
- Монир-ханум - дочь Этемада оль-Мамалека... Бедняжке эти дни так тяжело... Муж ее -
еще и не старый совсем - вернулся домой из министерства, пошел руки помыть да
прямо около крана и упал замертво! Пока за доктором послали, он уж, прости
господи, скончался. Сегодня на поминках говорили, что удар-то его хватил из-за
этой истории с зятем...
- А что случилось с его зятем?
- Ну уж это-то вы должны знать... Зятя несколько дней назад вместе со всеми
англичане арестовали и увезли. Говорят, в Арак сослали....
Вдруг раздался хриплый голос дядюшки Наполеона:
- Англичане? Почему?
Асадолла-мирза засуетился, пытаясь отвлечь внимание собравшихся от опасной темы,
но дядюшка воскликнул;
- Подожди-ка, Асадолла! Вы, ханум, сказали, что англичане арестовали какую-то
группу?
- Да, и среди них несчастного зятя Этемада. Жена, бедняжка, ничегошеньки о нем
не знает.
Я в ужасе следил за разливавшейся по лицу дядюшки бледностью. Возможно, не все
поняли причину дядюшкиного волнения, но кое-кто знал наверняка, а еще кое-кто
догадывался.
Несколько мгновений стояло молчание. Только дядюшка бормотал:
- Англичане... англичане... приступили к делу, значит...
Внезапно он вскочил и крикнул:
- Касем... Касем! Пошли домой.
И, не обращая внимания на протестующие возгласы собравшихся, вышел из гостиной.
ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ПЯТАЯ
Дядя Полковник побежал вслед за дядюшкой Наполеоном. .Собравшиеся удивленно
переглядывались. Асадолла-мирза испытующе смотрел на отца, но тот держался
вполне спокойно.
Наконец Фаррохлега-ханум сказала:
- Я не поняла, с чего это ага тан разволновался? Ведь муж Монир-ханум и его зять
ему совершенно чужие!
Асадолла-мирза сердито покосился на нее, потом, стараясь скрыть раздражение,
проговорил:
- Нет, ага волнуется из-за несчастного Мансура ос-Салтане. Знаете, это дядя
Дустали-хана.
- А разве с дядей Дустали-хана случилось что?
- Да неужели вы, ханум, не в курсе? Уж так он, прости его господь, страдал...
Глаза Фаррохлега-ханум, почуявшей поминальную тризну, алчно блеснули:
- Ах ты боже мой! Как же это, я не слыхала? Когда он отмучился-то? А поминать
где будут?
- Да пока не решили, где поминки устроить, он ведь только сегодня скончался.
- Надо же, горе какое! А я совершенно ничего не знала...
- Моменто, я полагаю, хорошо бы вам утешить Дустали-хана.
- Жалко, что час поздний, а то бы я...
- Да что вы, сейчас совсем не поздно, - заверил ее Асадолла-мирза, - я, как раз
когда сюда шел, видел, что Дустали-хан только что вернулся домой.
Фаррохлега-ханум заколебалась, а Асадолла-мирза продолжал:
- При той дружбе, которую ваша матушка питала к покойному, я думал, что вы-то уж
непременно будете у его смертного одра.
Фаррохлега-ханум решительно встала:
- Да, вы правы, некрасиво получилось. Я сейчас же загляну к Дустали-хану и Азиз
ос-Салтане...
Когда Фаррохлега-ханум выкатилась, присутствующие, которые с большим интересом
наблюдали, как Асадолла-мирза фабриковал свою новость, облегченно вздохнули.
Асадолла-мирза обратился к дяде Полковнику:
- Надо было как-то сплавить отсюда эту старую сову. А теперь скажите, как там
ага?
Дядя Полковник с мрачным видом ответил:
- Братец был очень рассержен и отправил меня назад. Сказал, что желает побыть
один.
Час спустя в гостиной оставались только Асадолла-мирза, отец и дядя Полковник. Я
притулился в уголке и слушал, о чем они говорят.
- Я всерьез боюсь, как бы ага не наложил на себя руки, - говорил мой отец. -
Помните, он тогда рассказывал, что Наполеон принял яд после поражения?
Асадолла-мирза отпил немного вина.
- На этот счет я спокоен. Ведь и Наполеон, если помните, когда ему пришлось
отречься, выпил яд, но затем, после Ватерлоо, он дожидался, пока его отошлют на
остров Святой Елены.
- Ну, нельзя же надеяться, что ага будет следовать каждому шагу Наполеона...
Тут в разговор вступил дядя Полковник, долго сидевший в глубокой задумчивости:
- Асадолла, мне подумалось, может, мне лучше самому поговорить с сардаром
Махарат-ханом?
- Поговорить с сардаром Махарат-ханом насчет аги? А какое отношение...
- Да не насчет аги, а насчет меня, - прервал его дядя Полковник. - Насчет моего
коврика, который этот индиец забрал, - и дело с концом... Надо же что-то
придумать! Это невиданное мошенничество и наглость...
- Господи, Полковник, речь идет о жизни вашего брата, а вы все о коврике!
- Да нет, за братца я не тревожусь. Братец не лозинка тонкая, чтобы эта буря
сломила его. Человек, который всю жизнь провел в бою, сумеет выстоять под
ударами судьбы.
Асадолла-мирза безнадежно посмотрел на отца:
- Ну, пожалуй, и мне пора. Отправлюсь ночевать под крылышко дражайшей мамаши
Дас-хатун!
Шагая вслед за отцом и Асадолла-мирзой к нашему дому, я слышал, как князь тихо и
саркастически спрашивал отца:
- Вы не догадываетесь, кто мог рассказать Фаррохлега-ханум эту историю про арест
англичанами группы лиц и высылку их в Арак?
Отец остановился и доверительно коснулся его руки:
- Я не совсем понимаю ваши намерения, князь.
- Моменто, Моменто, нет у меня никаких намерений, я просто спросил.
- Да нет, нет, вы намекали... Если вы думаете, что я приложил к этому руку, то
ошибаетесь. Клянусь духом отца, я сам был в полном недоумении.
Видимо, не только я, осведомленный, как запросто отец обращается с духом своего
родителя, усомнился в его искренности, поскольку, когда отец уже скрылся в доме,
а я провожал князя, он сказал:
- Ну теперь нет ни малейшего сомнения в том, что зловредный Дустали передал
твоему отцу разговор про волчонка.
- Что же делать, дядя Асадолла?
- Ей-богу, мне уже ничего на ум не идет... Я ведь как квартальный лекарь: когда
недуг в ранге простуды, я могу прописать липовый цвет или таблетку аспирина, но
если болезнь действительно серьезная и запущенная, надо звать профессора... В
первый же день я порекомендовал курорт Сан-Франциско, потому что только в этом я
специалист. Больной не послушался моих советов... А теперь уже поздно, придется
все это большое семейство везти не на курорт, а к профессору, лечить всерьез.
- Значит, вы хотите бросить нас?
- Нет, сынок, просто сейчас у меня ничего не выходит... Надо потерпеть, посмотрим,
как пойдет дело с изгнанием дядюшки на остров Святой Елены, а потом уж подумаем...
Тут мы дошли до поворота. Вдруг я увидел, что кто-то издалека бежит к нам.
Это был чистильщик. После приветствий и обмена вопросами о здоровье он заявил,
обращаясь к князю:
- Ваша милость, помогите мне в одном деле.
- Моменто, и тебе тоже надо помогать?.. Вот удивительно, я с собственными делами
никак не разберусь, а сам оказался штатным защитником всех жителей квартала... Так
в чем дело? Что стряслось?
- Да вот ага уже несколько дней настаивает, чтобы я собирал свои манатки и
катился отсюда. Раза два-три уже передавал через Маш-Касема, не желает, мол,
больше, чтобы я тут располагался.
- А ты что?
-. Ваша милость, вы сами посудите. Я все это время здесь торчал, у меня и
клиенты свои завелись, куда же мне опять перебираться? Разве это дело, с места
на место бродить?
- Да нет, я спрашиваю, что именно ты ответил Маш-Касему?
- Ответил, скажи, мол, аге, что я тут останусь... Не могу, мол, отсюда уйти.
Асадолла-мирза даже зубами скрипнул с досады и пробормотал:
- Ответ хуже некуда! Так ведь и правда придется уходить.
Потом он принялся наставлять чистильщика, убеждая его не упорствовать, объясняя,
что самое благоразумное будет покориться и устроиться квартала на два подальше.
Но чистильщик стоял на своем, продолжая умолять Асадолла-мирзу о поддержке.
- Моменто, моменто, а может, правду люди говорят, что тебя одна из здешних
женщин присушила?
После многословных уверений чистильщика, что ничего подобного нет и в помине,
Асадолла-мирза пообещал посодействовать ему, насколько будет возможно, а когда
чистильщик ушел, расхохотался:
- Ну вот, не было печали! Мало мне своих забот, еще одна прибавилась... Этот
мальчишка втрескался в жену Ширали и не желает уходить. А дядюшка, ожидая
английских властей, которые заявятся высылать его в Арак, желает, чтобы духу
этого парня здесь не было, а то, не дай бог, спугнет англичан... Просто
сумасшедший дом какой-то!
- Дядя Асадолла, а вы думаете, дядюшка все еще верит, что этот чистильщик -
немецкий агент?
- Возможно, не слишком верит, но сомнение все-таки гложет его душу... На всякий
случай он хочет устранить с пути англичан все возможные препятствия.
- Дядя Асадолла, я вам так надоел, что мне право неудобно и говорить вам...
- Да чего уж там, говори, не стесняйся, - смеясь, прервал меня Асадолла-мирза, -
Я ведь читаю твои мысли. Ты хочешь сказать, что теперь, когда дядюшка всерьез
ожидает англичан, вы с Лейли тоже в опасности. Весьма возможно, но больше ни о
чем меня не спрашивай, дай мне подумать до утра, посмотрим, может, что-нибудь
придет в голову.
Я опять провел ужасную ночь. Когда я ненадолго засыпал, мне снились кошмары, в
которых было перемешано все на свете. Лейли в свадебном наряде, рука об руку с
мужем, шла между двух шеренг английских солдат с саблями наголо к подъезду
какого-то дворца, а муж ее был не кто иной, как Ширали. Английский
главнокомандующий, одетый в шотландскую юбку вместо брюк, оказался вдруг МашКасемом.
Я вскрикнул, Пури, который выступал за новобрачными, обратил ко мне
свою лошадиную морду и жутко заржал.
Следом за женихом и невестой дядя Полковник тащил свой коврик. Практикан
Гиясабади в ливрее с галунами и рыжем парике стучал об пол массивной тростью и
объявлял: "Жених и невеста!" Доктор Насер оль-Хокама играл на саксофоне. Отец и
Асадолла-мирза, взявшись за руки, водили вокруг меня хоровод и распевали песенку
на манер американских шлягеров, где без конца повторялись слова "Сан-Франциско",
и в ушах моих так и отдавалось эхом "Франциско... анциско!..".
Я опять закричал и бросился бежать. Маш-Касем в своей шотландской юбке
направился ко мне и проговорил с английским акцентом: "Уходи, милок, кончено
твое дело". Тогда я завопил: "Маш-Касем, ну сделай же что-нибудь! Или ты не друг
мне?.." Но он все с тем же английским выговором ответил: "Ей-богу, родимый ты
мой, зачем врать? До могилы-то... Моей вины тут нет, с аги спрашивай!" - и я
повернулся туда, куда указывал его вытянутый палец. Дядюшка в треугольной шляпе
Наполеона восседал на белом коне. Держа в руках баранью ногу, он восклицал:
"Вперед! В атаку!" - и я падал, падал, падал под копыта набегавших прямо на меня
коней... А одетая в черное Фаррохлега-ханум читала надо мной "Фатиху"...[44 -
"Фатиха"-первая сура Корана, которую часто читают как молитву, в частности, над
покойником.]
Утром я не смог подняться с постели. Все тело у меня болело. Совершенно
обессилевший, я лежал, пока не вышло время отправляться в школу. Мать заглянула
в мою комнату и не на шутку испугалась - я весь горел. Когда я попытался встать,
голова у меня закружилась, и я опять рухнул на подушки.
О том, что болезнь моя серьезна, я догадался скорее по суматохе и тревоге,
поднятой родителями, чем по собственному самочувствию. Привели доктора Насера
оль-Хокама. Из его пространных рассуждений тихим голосом я уловил только слово
"тиф" и, несмотря на то, что голова у меня раскалывалась от боли, успел
подумать, что моя горячка вызвана кошмарами минувшей ночи, а доктор, как всегда,
ошибся. Весь день меня била лихорадка. Как мне потом говорили, несколько раз
даже начинался бред. Но к вечеру дело пошло на поправку. Я узнал улыбающееся
лицо Асадолла-мирзы, склонившееся надо мной, но не мог вымолвить ни слова.
Наутро следующего дня я уже являл собой доказательство невежества доктора Насера
оль-Хокама, который, оказывается, совершенно не разбирался в медицине. Лихорадку
мою как рукой сняло, я ощущал себя почти таким же здоровым, как обычно, только
слабость еще не прошла. Мать подняла было крик, когда я захотел встать с
постели, однако я, заверив ее, что выздоровел, выбрался в сад.
Маш-Касем поливал цветы. Но вопреки обыкновению на нем было его выходное платье.
Закатав штаны до колен, он осторожно наклонял лейку, боясь замочить одежду.
- Слава богу, что ты не расхворался всерьез, родимый, - не поднимая головы,
сказал он. - Уж как я тебя жалел. Вчера после обеда приходил навестить тебя... А
ты бредил. Вот бы этот доктор сегодня на тебя поглядел! Ведь он, бессовестный,
болтал вчера, будто ты тиф подхватил... Богом клянусь, эти лекаря скотину от
скамейки отличить не могут!
- Я-то, слава богу, здоров, Маш-Касем, а вот ты зачем так вырядился? Собрался
куда-нибудь?
Маш-Касем, печально посмотрев на меня, ответил:
- Ей-богу, сердешный ты мой, зачем врать? До могилы-то... Теперь уж нам недолго
осталось... Вот улучил минутку напоследок цветочки полить, очень даже возможно,
что англичаны в этот самый час поспешают за нами. Ты на меня не серчай, ежели
что не так...
- Маш-Касем, а что дядюшка делает?
- О-хо-хо, и не спрашивай, милок! Прогневил он, видно, господа бога. Прошлую
ночь до утра глаз не сомкнул. Должно быть, завещание писал. Лет на двадцать за
эту ночь постарел.
- А сегодня как он себя чувствует?
- Сегодня, слава богу, чуток поспокойнее. Вчерашняя-то суматоха улеглась.
- Маш-Касем, а Лейли в школу ушла или еще дома? Я хочу ей кое-что сказать.
- Хватился, сердешный! Да ага сегодня чуть свет отправил детей с господином
Полковником к ним на дачу, в Абали... И правильно сделал... Не хочет, чтобы дети
здесь оставались, когда англичаны придут, незачем им глядеть, как на отца
кандалы надевают... Еще с ребятишками случится чего. От этих англичанов чего
хочешь ожидать можно.
- Когда же они вернутся, Маш-Касем?
- А это уж, голубчик, когда англичаны нас заберут.
- А если не придут англичане?
Маш-Касем усмехнулся:
- Мал ты еще, родимый, не знаешь, кто такие англичаны... Да; мы с агой не
раздеваемся со вчерашнего дня. Я два раза судки собирал, чтобы по дороге в Арак
с голоду не помереть... Потому как англичаны пленных своих кирпичной похлебкой на
змеином сале кормят... У меня один земляк был, которого англичаны схватили, так...
Поняв, что от Маш-Касема больше ничего не добьешься, я решил отправиться к
Асадолла-мирзе, но, прежде чем я вышел из дому, он сам появился: забежал
справиться о моем здоровье. Увидев меня на ногах, он очень обрадовался:
- Нет, подумать только! А этот бестолковый Насер оль-Хокама заладил одно: "тиф"...
Хорошо еще, что не сказал "болезнь роста"!
Я попробовал было поговорить с ним наедине, но потом сообразил, что он чем-то
озабочен или, может быть, просто не хочет вдобавок ко всем семейным неурядицам
выслушивать еще и мои любовные жалобы.
Князь немедленно начал разговор с отцом:
- Ну, что слышно? Генерал Веллингтон еще не приехал арестовывать нашего
Наполеона?
- Я сам еще не видел агу, но утром спрашивал Маш-Касема, тот говорит, что, с тех
пор как семью отправили, он немного успокоился. Конечно, сегодняшнюю ночь опять
провел не раздеваясь...
- Может, заглянем к нему, посмотрим?
Отец с Асадолла-мирзой направились к дядюшкиному дому, я, немного помедлив,
последовал за ними. Дядюшка даже не взглянул на меня. Похоже, что он и не слыхал
о моей болезни, а если и слыхал, то ничего не понял. Он был в темном костюме, на
лацкане пиджака поблескивал орден Мохаммада Али-шаха. Меня поразила его
необычайная бледность и глубоко запавшие глаза. Он тихо сидел в кресле. Услыхав
шаги отца и Асадолла-мирзы, дядюшка попытался привстать, но не смог. Асадолламирза
начал было свои шутки, но при виде осунувшегося дядюшкиного лица смешался
и замолк. Слишком заметно было, что если дух дядюшки и обрел спокойствие, то
плоть его безмерно ослабела.
Отец сказал:
- Вы немного бледны сегодня,
...Закладка в соц.сетях
