Жанр: Драма
Дядюшка наполеон
Написанный в 1972 году сатирический роман иранского писателя Пезешк-зода
"Дядюшка Наполеон" выдержал на родине автора уже более десяти изданий. Действие
романа развертывается в Тегеране в 40-х года двадцатого столетия. Автор
рассказывает о жизненных перепетиях большой семьи среднего сословья.
"Дядюшка Наполеон" читается легко, Ирадж Пезешк-зод - отличный рассказчик,
наблюдательный и насмешливый. Это живая, мастерски написанная, правдивая и в
конечном счете очень веселая книга. Она содержит немало ключей к тайнам и
особенностям бытовой психологии и национального характера иранца.
Ирадж Пешек-зод
Дядюшка Наполеон
Жарким летним днем, а точнее - тринадцатого мордада [1 - Мордад - пятый месяц
иранского солнечного года (23 июля - 28 августа)], примерно без четверти три я...
влюбился. Горечь и боль разлуки, которые мне пришлось впоследствии испытать, не
раз наводили меня на мысль о том, что, влюбись я, скажем, двенадцатого или
четырнадцатого мордада, все могло бы сложиться иначе.
После обеда меня с сестрой, как обычно, суровыми угрозами вперемежку с
заманчивыми обещаниями развлечений, ждущих нас вечером, заставили отправиться
спать в нижнюю комнату. В раскаленном от солнца Тегеране послеполуденный сон был
обязательным для всех детей. Но в тот день, как, впрочем, и всегда, мы выжидали,
пока отца сморит сон, чтобы удрать в сад и поиграть там в свое удовольствие.
Когда наконец отец захрапел, я высунул голову из-под простыни и взглянул на
стенные часы. Было полтретьего. Сестренка, дожидаясь, пока заснет отец, уснула
сама, и мне пришлось красться на цыпочках в одиночку.
Лейли, дочка моего дядюшки, и ее младший брат уже полчаса как ждали нас с
сестрой. Дома, в которых жили наши семьи, стояли в большом общем саду, и между
ними не было ни забора, ни стены. Лейли, ее брат и я укрылись в тени
раскидистого орехового дерева и играли, стараясь не поднимать шума. И вдруг я
встретился с Лейли взглядом. Ее черные, большие глаза смотрели прямо в мои. Я не
смог отвести взгляда. Не знаю, как долго мы глазели друг на друга, но неожиданно
над нашими головами выросла фигура моей матери с пучком прутьев в руках. Лейли с
братом помчались к себе домой, а меня мать, угрожающе размахивая прутьями,
водворила на место, в нижнюю комнату. Прежде чем натянуть простыню на голову, я
снова взглянул на стенные часы - было без десяти три. Мать, залезая под свою
простыню, проворчала:
- Слава богу, что не проснулся дядюшка - он бы от вас мокрого места не оставил!
И она знала, что говорила. Дядюшка очень сурово расправлялся с теми, кто нарушал
его приказы. А один из них гласил, что до пяти часов дня детей должно быть не
слышно и не видно. ("Чтоб и дышать не смели!") Не только мы, дети, испытали на
себе, чем чреваты игры и шум в часы дядюшкиного послеобеденного отдыха, но даже
вороны и голуби - и те старались в это время держаться подальше от нашего сада:
дядюшка не раз пускал против них в ход свое охотничье ружье и был беспощаден. До
пяти часов дня обходили стороной нашу улицу, прозванную в честь дядюшки его
именем, и бродячие торговцы, потому что два олуха: один торговавший дынями, а
другой - луком, заработали от дядюшки по оплеухе.
Но в тот день мои мысли были целиком заняты другим, и слова матери не заставили
меня вспомнить о дядюшкиных скандалах и о его приступах дурного настроения. Ни
на секунду не мог я забыть глаза Лейли, ее взгляд. Как я ни ворочался с боку на
бок, как ни старался отвлечься, я все равно видел перед собой ее черные глаза,
видел еще яснее, чем наяву.
И ночью, когда я лежал под москитной сеткой, меня преследовало это же
наваждение. В тот день я больше не встречался с Лейли, но ее глаза, ее ласковый
взгляд были со мной неразлучно.
Не знаю, сколько прошло времени, но вдруг мой мозг пронзила дикая мысль: "Боже
мой, неужто я влюбился?!" Я попытался расхохотаться, но у меня ничего не
получилось. Впрочем, что тут особенного: бывает, человеку совсем не смешно от
какой-нибудь дурацкой мысли, но ведь это еще не доказывает, что эта мысль на
самом деле не дурацкая! Но разве может человек так просто взять и влюбиться, без
всякой подготовки?
Я попытался проанализировать все, что мне было известно про любовь. К сожалению,
я располагал скудными сведениями по этому вопросу. Хотя мне уже шел
четырнадцатый год, я еще ни разу в жизни не видел настоящего влюбленного.
Любовные романы и жизнеописания влюбленных в ту пору издавались у нас мало, да
и, кроме того, нам не разрешали их читать. Родители и родственники - а прежде
всего дядюшка, чьи убеждения, взгляды и образ мыслей довлели над всей нашей
обширной родней,- запрещали детям выходить со двора без сопровождения взрослых,
и мы не осмеливались якшаться с соседскими ребятишками. А радио изобрели не так
давно, и его ежедневные двух-трехчасовые передачи не несли в себе никакой важной
информации, способной помочь непросвещенным умам.
Раскладывая по полочкам багаж своих знаний о любви, я первым делом наткнулся на
историю о Лейли и Меджнуне. Эту историю я слышал много раз. Но сколько я ни
копался в закоулках своих мозговых извилин, я не мог припомнить, чтобы ктонибудь
рассказывал, к а к Меджнун влюбился в Лейли. Обычно просто говорили:
"Меджнун влюбился в Лейли". И все.
Вообще-то, наверное, лучше было бы не втягивать Лейли и Меджнуна в мои дела,
потому что, хоть я и не отдавал себе в этом отчета, тот факт, что легендарная
Лейли была тезкой дядюшкиной дочки, повлиял на мои дальнейшие умозаключения. Но
я не видел другого выхода - самыми значительными из известных мне влюбленных
были именно эти самые Лейли и Меджнун. Кроме них, я слышал еще о Фархаде и
Ширин, но ничего существенного о том, к а к они влюбились друг в друга, я опять
же не знал. Некоторое время тому назад я прочел в какой-то газете любовный
рассказ, но не целиком, а только конец - у меня не было предыдущих номеров
газеты. Один парень из нашего класса пересказал мне начало, но в результате я
все равно не узнал, к а к возникла эта любовь.
Стенные часы пробили двенадцать. Господи, уже полночь, а я еще не сплю! Сколько
я себя помнил, эти часы висели у нас всегда, но я впервые услышал, как они
отбивают полночь. Может быть, моя бессонница тоже доказывает, что я влюбился?
Сквозь москитную сетку я различал в полутьме двора неясные силуэты деревьев и
розовых кустов; казавшихся диковинными призраками. Мне стало страшно - хоть я и
не успел еще окончательно разобраться, влюбился я или нет, но судьбы влюбленных,
чьи истории я припомнил, повергли меня в ужас. Почти все эти истории были
трагичны и почти все кончались смертью героев.
Лейли и Меджнун - смерть! Ширин и Фархад - смерть! Ромео и Джульетта - смерть!
Поль и Виргиния - смерть! И даже тот рассказ в газете тоже кончался смертью.
Не дай бог, я и на самом деле влюбился. Значит, я тоже умру? А в ту пору детская
смертность была высокой, и мне доводилось слышать, как взрослые в разговорах
подсчитывали, сколько та или иная женщина родила детей, и сколько из них умерли.
Но неожиданно во мне вспыхнула надежда: знаменитый Амир Арслан! [2 - Амир Арслан
- герой одноименного иранского народного романа.] Историю о нем я много раз
слышал и читал сам. Амир Арслан - единственный влюбленный, которому удалось
стать счастливым!
Мысли об Амире Арслане и о благополучном исходе его любви слегка меня
приободрили, но в то же время утяжелили чашу весов, содержащую утвердительный
ответ на важнейший вопрос, а именно: влюблен я или нет. А каким образом влюбился
Амир Арслан? Он увидел портрет Фаррохлеги и в тот же миг навсегда отдал ей свое
сердце. Так, может быть, я тоже влюбился с одного-единственного взгляда?
Я пытался уснуть. Я крепко зажмурил глаза, чтобы погрузиться в забытье и
выбраться из лабиринта неотвязных мыслей. К счастью, даже когда мальчишка
влюблен, сон одерживает над ним верх и не позволяет бодрствовать до утра. По
всей видимости, бессонные ночи - удел взрослых, в любленных.
Наступило утро, но я не успел вернуться к своим думам, потому что заспался
дольше обычного, а разбудил меня голос матери, повторявшей:
- Подымайся, подымайся же! Тебя дядя зовет.
Я вздрогнул, как будто меня ударило током. У меня пропал дар речи. Я хотел
спросить: "Какой дядя?", но не смог выдавить из себя ни звука.
- Вставай! Ага [3 - Ага - господин, хозяин; уважительное обращение.] приказал,
чтобы ты явился к нему домой.
Я отказывался что-либо понимать. Вопреки здравому смыслу, вопреки всякой, даже
детской, логике я почему-то был уверен, что дядюшка проник в мою тайну, и от
страха меня била дрожь. Чтобы отсрочить надвигающуюся пытку, я сказал первое,
что пришло в голову:
- Я еще не завтракал.
- Так вставай же быстрее. Позавтракаешь и пойдешь.
- А вы не знаете, зачем дядюшка меня вызывает?
Ответ матери меня несколько успокоил:
- Он велел созвать к нему всех детей.
Я вздохнул с облегчением - очередное сборище у дядюшки. Он часто собирал у себя
детвору и читал нам нотации и наставления, а потом раздавал сладости. В общем, я
постепенно пришел в себя и сообразил, что дядюшка никак не мог раскрыть мою
тайну.
Завтрак я съел, можно сказать, спокойно, и впервые с того момента, как
проснулся, мне вновь привиделись черные глаза Лейли - они глядели на меня сквозь
клубы вырывавшегося из самовара дыма.
Выйдя в сад, я увидел Маш-Касема, дядюшкиного слугу. Подвернув шаровары, он
поливал цветы.
- Маш-Касем, ты не знаешь, зачем я дядюшке понадобился?
- Э-э, милок. Зачем мне врать?! Ага приказали собрать у них всех детей. А по
правде, мне и невдомек, какое у них к вам дело...
Только родственники пользовались привилегией называть дядю "дядюшкой". Все
остальные - и друзья, и знакомые, и просто жители нашего квартала - величали его
не иначе, как "ага". И в глаза, и за глаза. У дядюшки было длинное витиеватое
имя, аж из семи слогов. Да, да, из семи. Надо было ровно семь раз открыть и
закрыть рот, чтобы прозвучало имя, закрепляющее за дорогим дядюшкой право на
существование в этом мире. У отца дядюшки имя тоже было не из коротких - шесть
слогов. И его тоже все величали только "ага", а его настоящее имя постепенно
забылось. Отец дядюшки, заботясь о том, чтобы, когда он умрет, союз его семерых
сыновей и дочерей не дал трещину, построил в своем огромном саду семь домов и
еще при жизни разделил их между детьми. Дядюшка был старшим сыном и унаследовал
от отца почетное звание "аги". И то ли по причине своего старшинства, то ли в
силу особенностей натуры, после смерти отца дядюшка стал считать себя главой
семьи и настолько прочно "сел на трон", что члены нашего довольно большого
семейства без разрешения дядюшки не смели и воды глотнуть. Он так рьяно
вмешивался в жизнь своих родственников, что большинство его братьев и сестер
отвоевали себе по суду отдельные участки сада и отгородились от дядюшки
заборами. А некоторые вообще продали свои дома и уехали.
На оставшейся территории жили мы, дядюшка со своей семьей и один из дядюшкиных
братьев, дом которого был отделен от нашего изгородью.
Дядюшка сидел в своей "зале" - большой комнате с пятью дверьми, а явившиеся по
его приказу дети тихо играли или шептались друг с дружкой во внутреннем дворике.
Черноглазая Лейли вышла ко мне навстречу. И снова наши взгляды встретились. Я
почувствовал, что сердце у меня бьется необычно. Казалось, даже слышно, как оно
гулко стучит: "тук-тук, тук-тук..." Но я не успел толком разобраться в своих
ощущениях - из залы вышел дядюшка. Высокий и худой, он был одет в тонкую абу [4
- Аба - род мужской верхней одежды, типа просторной накидки.] и обтягивающие
трикотажные рейтузы. На лице его застыло угрюмое выражение. Все дети, даже
совсем еще малыши, почувствовали, что на этот раз их собрали вовсе не для того,
чтобы они выслушивали назидания, - надвигалась гроза.
Дядюшка стоял, возвышаясь над нами. Глаза его глядели сквозь толстые стекла
дымчатых очков куда-то ввысь. Наконец он сухим и грозным тоном спросил:
- Кто из вас испачкал мелом дверь?
И длинным костлявым пальцем показал на ведущую из дворика в дом дверь, которую
только что закрыл за ним Маш-Касем. Все мы невольно посмотрели в ту сторону. На
двери было коряво выведено мелом: "Наполеон - осел". Большинство детей - а нас
было человек восемь-девять, - не сговариваясь, уставились на Сиямака, но не
успел еще дядюшка глянуть на нас с высоты своего роста, как мы уже осознали
собственную оплошность и опустили глаза. Никто из нас не сомневался, что надпись
на двери - дело рук Сиямака, потому что мы часто обсуждали между собой симпатии
дядюшки к Наполеону, и Сиямак, самый отчаянный среди нас, обещал в один
прекрасный день увековечить свое отношение к Наполеону на двери дядюшкиного
дома. Тем не менее, чувство элементарной гуманности не позволяло нам выдать
виновного.
Стоя перед нами с видом коменданта лагеря для военнопленных, обращающегося к
шеренге узников, дядюшка начал говорить. Но в своей полной угроз и страшных
обещаний речи он, обходя молчанием оскорбление, нанесенное Наполеону, напирал в
основном лишь на то, что кто-то испакостил дверь.
Когда дядюшка сделал паузу, воцарилась пугающая тишина. Неожиданно голосом,
никак не соответствующим его высокому росту, дядюшка завизжал:
- Я спрашиваю, кто это сделал?
И снова мы исподтишка посмотрели на Сиямака. На этот раз дядюшка перехватил наши
взгляды и вперил свой гневный взор прямо в Сиямака. Тут случилось
непредвиденное. (Мне, право же, стыдно об этом упоминать, но надеюсь, что
необходимость правдиво излагать факты послужит оправданием моей откровенности.)
Сиямак от страха написал в штаны и заикающимся голосом стал просить прощения.
Когда виновный понес наказание как за свое основное преступление, так и за
преступление, совершенное в ходе следствия, и, заливаясь слезами, поплелся
домой, остальные дети двинулись следом за ним. Мы уходили в полном молчании. Это
объяснялось, с одной стороны, робостью перед дядюшкой, а с другой - данью
уважения и сострадания к мучениям, выпавшим на долю Сиямака, причем в большой
степени по нашей же вине.
Рыдая, Сиямак жаловался своей матери на дядюшку. Та, хотя и догадывалась, о ком
из родственников идет речь, все же спросила:
- Какой дядюшка?
И несчастный мальчишка, не задумываясь, выпалил:
- Дядюшка Наполеон!
Мы оцепенели от ужаса. Прозвище, которым мы давно между собой наградили дядюшку,
впервые было произнесено вслух в присутствии взрослых,
Конечно же, Сиямак еще раз получил по заслугам, теперь уже от собственных
родителей, но зато мы вздохнули с облегчением, потому что давно задыхались от
нетерпения произнести дядюшкино прозвище во весь голос.
Дядюшка с юных лет поклонялся Наполеону. Впоследствии мы узнали, что в
дядюшкиной библиотеке были собраны все книги о Наполеоне, вышедшие в Иране в
переводе на персидский и даже на французском (дядюшка немного знал французский
язык). Да и вообще, на его полках не было ни одной книги, так или иначе не
связанной с Наполеоном. О чем бы ни заходил разговор: о науке, литературе,
истории, юриспруденции или философии - дядюшка непременно умудрялся
процитировать какое-нибудь изречение французского императора. И так уж
получилось, что большинство родни под влиянием дядюшки считало Наполеона
величайшим философом, математиком, политиком и даже поэтом.
Во времена Мохаммада Али-шаха [5 - Мохаммад Али-шах - шах из династии Каджаров.
Правил с 1907 по 1909 г. Под непосредственным руководством Мохаммада Али-шаха
был осуществлен контрреволюционный переворот 28 июня 1908 г.] дядюшка состоял в
жандармерии и вроде бы дослужился до подпоручика. Все мы сотни раз слышали
дядюшкины рассказы о его боевой деятельности и о борьбе, которую он вел в ту
пору с разбойниками и мятежниками.
Мы, дети, дали каждой из этих историй свое название: например, "Рассказ о битве
при Казеруне", "Рассказ о битве при Мамасени" и так далее. Первые несколько лет
эти рассказы сводились к повествованию о стычках дядюшки, командовавшего пятьюшестью
другими жандармами, с горсткой разбойников и грабителей, орудовавших близ
Казеруна или Мамасени. Но со временем число противников росло, а стычки
превращались в кровавые бои. Так, если в ранних рассказах дядюшку вместе с пятью
жандармами взяли в окружение около Казеруна двенадцать разбойников, то года
через два-три стычка при Казеруне превратилась в дядюшкином изложении в
кровопролитную битву, в которой четыре тысячи разбойников - конечно же,
подстрекаемых англичанами, - окружили сто пятьдесят жандармов.
И лишь много позже, когда мы были уже достаточно знакомы с историей, нам стало
понятно, что в результате крепнущей симпатии дядюшки к Наполеону эпизоды при
Казеруне и Мамасени не только разрослись до головокружительных масштабов, но и
обрели явное сходство с битвами Наполеона; рассказывая о Казерунской кампании,
дядюшка точно описывал битву при Аустерлице и даже без всякого стеснения
упоминал о вводе в бой пехоты и артиллерии. А еще мы узнали, что после того, как
в Иране жандармерия была реорганизована, ветераны получили ранги,
соответствующие их способностям и знаниям, а поскольку дядюшка был мало сведущ в
той области, в которой сам он претендовал на гениальность, ему пришлось уйти в
отставку в одном из низших чинов.
Итак, началась вторая бесконечная ночь. И снова передо мной - черные глаза
Лейли, ее ласковый взгляд. И снова тринадцатилетнего мальчишку одолевают путаные
беспокойные мысли. И снова я ищу ответ своим догадкам, но теперь меня мучает еще
и новый вопрос: "А вдруг и Лейли в меня влюблена?" О господи, сжалься надо мной!
Если влюбился только я, то остается хоть какая-то надежда на спасение, но если и
Лейли...
Даже в то время, пока мы стояли в тревожном ожидании пред дядюшкиными очами, и
никто из нас не был уверен, что дядюшка сумеет правильно дознаться до истины и
свершит свой суд справедливо, даже тогда я то и дело ловил на себе взгляд Лейли
или чувствовал, что она на меня смотрит.
Теперь передо мной возникла новая проблема, которую следовало срочно решить, -
что лучше: безответная любовь или взаимная?
Кого же мне об этом спросить? С кем посоветоваться? Вот если бы Лейли была
сейчас рядом... Нет, вне всякого сомнения, я влюбился - иначе с чего бы мне так
хотелось, чтобы Лейли была рядом? Надо бы кого-нибудь обо всем этом
порасспросить. Но кого?
А что, если спросить саму Лейли? Но это же просто глупо! Спрашивать у Лейли,
влюблен я в нее или нет! А может быть, спросить у нее... Что?.. Спросить, влюблена
ли она в меня? Тоже глупо. Да и потом, вряд ли я наберусь храбрости задать ей
подобный вопрос. Может, поговорить с ребятами?
Нет, ничего из этого не выйдет... Брат Лейли младше меня и в таких вещах не
смыслит... Может, спросить Али?.. Нет. Он - трепло, побежит и все доложит моему
отцу, а еще хуже - дядюшке. О господи, неужели же мне некого спросить, влюблен я
или нет?
Внезапно кромешный мрак, в котором блуждали мои мысли, озарился светом надежды -
"Маш-Касем"!
Да, что если спросить Маш-Касема? Дядюшка взял его в услужение из деревни, и в
нашей семье часто хвалили Маш-Касема за набожность и благочестие, к тому же он
как-то раз уже доказал мне свою порядочность. Однажды я мячом разбил в
дядюшкином доме окно. Маш-Касем это видел, но не сказал никому ни слова.
И вообще Маш-Касем всегда был на стороне детворы и часто рассказывал нам всякие
удивительные истории. Основным достоинством Маш-Касема было то, что он
обязательно отвечал на любой вопрос. Когда его о чем-то спрашивали, он прежде
всего говорил: "Зачем же врать?! До могилы-то... ять... ять..." - и непременно
растопыривал четыре пальца правой руки. Потом уже мы узнали, что этим он хотел
сказать, что, поскольку человека отделяет от могилы ничтожное расстояние - не
больше, чем четыре пальца, - врать не следует. Хотя мы иногда понимали, а скорее
даже чувствовали, что Маш-Касем врет, нам было интересно, как он умудряется
отвечать на абсолютно все вопросы, даже если они касаются сложнейших наук,
открытий и изобретений. Когда мы спросили его, существуют ли на самом деле
драконы, он, не задумываясь, ответил: "Э-э, милые вы мои... Зачем же врать?! До
могилы-то ать... ать... Я ведь дракона собственными глазами видел... Иду это я однажды
по дороге из Гиясабада в Кум... Дошел до поворота и гляжу - дракон! Он сначала
взлетел, а потом прямо передо мной опустился. Ну и зверь! Не приведи бог с таким
встретиться. Наполовину тигр, наполовину буйвол, помесь коровы с осьминогом и с
совой... Из пасти у него огонь полыхает, на три зара [6 - 3ар - мера длины, равная
107 см.] вокруг. Я думаю: "Была не была!" - и как садану ему в пасть лопатой,
чтоб он поперхнулся. Он захрипел, да так, что весь город разбудил... А что толку,
милые вы мои? Никто Маш-Касему и "спасибо" не сказал..."
Маш-Касем всегда был готов объяснить любой факт истории и любое хитроумное
изобретение рода человеческого. Если бы в ту пору уже создали атомную бомбу,
Маш-Касем наверняка взялся бы растолковать нам, как происходит ядерный взрыв.
В общем, в ту ночь Маш-Касем стал для меня символом надежды выпутаться из плена
неразрешимых вопросов, и я спал довольно спокойно.
Утром я проснулся рано. Маш-Касем всегда вставал на рассвете и, как только
поднимался с постели, сразу же шел поливать цветы и ухаживать за садом. Вот и
сейчас, выйдя в сад, я увидел, что он, взобравшись на табуретку, подравнивает
ветки шиповника, вившегося вокруг дядюшкиной беседки.
- Что, родимый, не спится?.. Чего это ты сегодня ни свет ни заря?
- Я вчера рано лег, а утром уже не спалось.
- Ну что ж, тогда иди поиграй. А то ведь скоро и школа откроется, тогда не до
игр будет.
Я минуту стоял в нерешительности, но потом подумал, что впереди меня ожидает
третья полная кошмаров ночь, и отважился:
- Маш-Касем, я хочу у тебя кое-что спросить.
- Так спрашивай, милый. Спрашивай.
- У нас в классе один парень думает, что он влюбился... Только как бы это сказать...
В общем, он не уверен... А спрашивать у других стесняется... Ты не знаешь, как люди
определяют, влюблены они или нет?
Маш-Касем чуть не свалился с табуретки и в изумлении пробормотал:
- Что?.. Как ты сказал? Влюбился?! Твой одноклассник?
Я встревожено спросил:
- А что такое, Маш-Касем? Это очень опасно?
Глядя на садовые ножницы, Маш-Касем неспешно ответил:
- Эх, милок, зачем же врать?! До могилы-то... ать... ать... Я сам не влюблялся... то
есть, конечно влюблялся! В общем, знаю, что это за несчастье. Не дай бог!
Клянусь пятью святыми [7 - Пять святых - Мохаммад, Али, Хасан, Хосейн и Фатима -
пять главных святых у мусульман-шиитов.], никому не пожелаю испытать мученья
любви! Любовь, она и взрослых людей на тот свет отправляет, а уж про детей - и
говорить нечего!
У меня от ужаса подкосились ноги. Но ведь я намеревался расспросить Маш-Касема о
признаках и симптомах влюбленности, а он вместо этого описывает ее страшные
последствия. Ну нет. Я так просто не отступлюсь. Раз уж Маш-Касем - единственный
знающий человек, который может дать мне необходимые сведения о любви и признаках
влюбленности, я должен быть твердым.
- Но, Маш-Касем! Мой приятель... ну, тот, который думает, что влюбился, хочет
сначала узнать, вправду ли с ним это случилось. А уж когда он убедится, что
влюбился, тогда будет думать, как ему от этой напасти избавиться.
- Э-э, милок. Разве ж от нее так просто излечишься! Эта штука пострашней любой
болезни будет, И не приведи господь! Хуже тифа, хуже колик!
Я решительно его перебил:
- Маш-Касем, об этом мы потом поговорим. Сейчас ты скажи, как человек узнает,
что он влюбился?
- Ей-богу, милок, зачем же врать?! Что знаю, скажу. Когда влюбляешься... В общем,
если не видишь любимую, сердце у тебя будто в лед превращается... А как ее
увидишь, сердце горит, словно в нем печку разожгли, и ты готов подарить своей
любимой все богатства мира, будто ты шах какой... Короче говоря, не будет тебе
покоя, пока ты на ней не женишься. Но уж если - а ведь и так бывает - ее за
другого отдадут, тогда... О-ох, горе-горькое! Один мой земляк тоже... Влюбился... А
однажды вечером его любимую за другого выдали, так он наутро в пустыню убежал. С
тех пор уж двадцать лет прошло, а никому и не ведомо, где он, что с ним... Как в
воду канул...
И Маш-Касема понесло. Он рассказывал историю за историей о своих земляках, об
однополчанах, а мне хотелось скорее закончить нашу беседу: я боялся, что ктонибудь
войдет в сад и услышит нас.
- Маш-Касем, как бы дядюшка не догадался, о чем я тебя спрашивал... А то ведь он
будет докапываться, кто да что...
- Разве ж я аге чего скажу? Думаешь, мне жизнь надоела?! Ага ведь, если
прослышит, что кто-то о любви заговорил, такой шум подымет!.. Да он за это убить
может! - И, покачав головой, Маш-Касем добавил: - Не приведи бог, кто-нибудь
влюбится в барышню Лейли. Ага того человека в порошок сотрет.
Стараясь сохранять хладнокровный вид, я спросил:
- Это почему же, Маш-Касем?
- Да вот помню, много лет назад какой-то парень влюбился в дочку одного приятеля
аги...
- Ну и что же случилось?
- Зачем же врать?! До могилы-то... ать... ать... Правда, я своими глазами не видел... Но
тот парнишка исчез - поминай как звали. Точно сквозь землю провалился. Тогда
поговаривали, будто ага всадил ему пулю прямо в сердце, а потом бросил покойника
в колодец... Это еще во времена Казерунской кампании было...
И Маш-Касем принялся излагать дядюшкин "Рассказ о битве при Казеруне".
Мы не знали, с какого точно времени Маш-Касем работал у дядюшки, но постепенно
выяснилось, что, во-первых, Маш-Касем попал к нему уже после того, как тот
оставил службу в провинции и вернулся в Тегеран; во-вторых, Маш-Касем был, так
сказать, дядюшкой в миниатюре. Богатство его воображения ничуть не уступало
дядюшкиному. Когда в первые годы Маш-Касем поддакивал хозяину во время его
рассказов о боевом прошлом, тот сердился и кричал: "А ты что встреваешь? Ты ведь
там не был!" Но Маш-Касем делал вид, что это к нему не относится.
...Закладка в соц.сетях
