Жанр: Драма
Дядюшка наполеон
...а ему детей. Этот
развод оставил в жизни дядюшки глубокий след, поскольку он усматривал в нем
разительное сходство с разводом Наполеона Бонапарта и Жозефины, расставшихся
после тринадцати лет супружеской жизни. Лишь впоследствии мы догадались, что
именно это обстоятельство побудило дядюшку в дальнейшем строить свою жизнь,
копируя судьбу французского императора.
Отец приказал Маш-Касему принести лестницу и первым полез по ней со двора на
балкон. За ним с ружьем в руке последовал дядя Полковник, подоспевший из своего
дома в белой ночной рубахе и подштанниках. Пури и я тоже торопливо вскарабкались
наверх. Одна из двух веревок, натягивавших москитную сетку над ложем дядюшки
Наполеона, была оборвана, и сетка криво свисала прямо на кровать. Но самого
дядюшки нигде не было. Мать Лейли спросила из-за двери дрожащим голосом:
- Что там случилось? Где ага?.. Откройте дверь!
- Зачем же врать?! Вроде как сгинул наш ага. Пропал вовсе.
И тут раздался чей-то тихий стон. Мы огляделись по сторонам. Стон доносился изпод
кровати. Отец первым нагнулся и заглянул туда.
- Вот-те на! Ага, что это вы там делаете?
Из-под кровати снова раздался слабый голос, но слов было не разобрать, точно у
дядюшки отнялся язык. Отец с Маш-Касемом отодвинули кровать от стены и с помощью
остальных ухватили дядюшку Наполеона под мышки, подняли с пола и положили на
постель.
- Ага, чего это вы вдруг под кровать залезли? Где вор?
Но глаза дядюшки были закрыты, а побелевшие губы дрожали.
Маш-Касем принялся растирать ему руки. Дверь открыли, и на балкон ворвались
женщины и дети. Лейли, увидев, в каком плачевном состоянии пребывает ее отец,
ударилась в слезы, а ее мать стала исступленно бить себя в грудь.
Маш-Касем пробормотал:
- Похоже, змея агу ужалила!
Мать Лейли крикнула:
- Ну что вы стоите? Сделайте что-нибудь!
- Маш-Касем, беги за доктором Насером оль-Хокама!.. Скажи, пусть немедленно идет
сюда!
Вскоре подоспел и доктор Насер оль-Хокама. Он был в нижнем белье, но в руке
держал неизменный саквояж. Осмотрев дядюшку, доктор сказал:
- Жить вам не тужить!.. Ничего страшного. Просто он слегка испугался, - и,
накапав в стакан с водой несколько капель, влил лекарство в рот дядюшке.
Через минуту-две дядюшка открыл глаза. Первые несколько секунд он недоуменно
озирался по сторонам, потом взгляд его остановился на докторе. Неожиданно
дядюшка яростно сбросил со своей груди руку доктора и хриплым от злости голосом
выдавил:
- Уж лучше умереть, чем видеть перед собой предателя и лжеца!
- Жить вам не тужить!.. Что такое, ага? Шутить изволите?
- Нисколько! Я вполне серьезно говорю!
- Ничего не понимаю, ага... Что, все-таки случилось?
Дядюшка слегка приподнялся на своем ложе и, указывая пальцем на дверь, сказал:
- Вон отсюда!.. Вы что, вообразили, будто я ничего не знаю о заговоре в доме
моего брата? Мне не нужен врач, который продает свою совесть! Такому врачу
нечего делать в моей семье!
- Ради бога успокойтесь! Вам вредно волноваться, поберегите свое сердце!
- Мое сердце вас больше не касается! Так же как не касается вас, пучит ли живот
у Гамар!
Столпившиеся на балконе уже догадались, куда клонит дядюшка. Мы поглядывали друг
на друга, пытаясь определить доносчика. Я увидел, что Маш-Касем с подозрением
смотрит на Пури. А Пури с некоторым беспокойством отводил глаза в сторону,
стараясь ни с кем не встречаться взглядом.
Дядюшка, повысив голос, заявил:
- И вообще, я прекрасно себя чувствую!.. И в докторах не нуждаюсь!.. Извольте
удалиться, господин доктор!.. Разводите свое вранье и плетите свои интриги в
другом месте!
Дядя Полковник, чтобы сменить тему, спросил:
- Братец, что все-таки случилось? В дом воры залезли?
Дядюшка Наполеон, который, увидев доктора, напрочь забыл о причине переполоха,
тотчас спохватился и, в ужасе оглядевшись по сторонам, кивнул головой:
- Да, да, вор... Я сам слышал, как он тут ходил... своими глазами видел его тень...
Эй, быстро закройте все двери!
Неожиданно дядюшка заметил моего отца. Гневно поджав губы, дядюшка уставился в
пустоту и закричал:
- А этому-то что здесь надо? Превратили мой дом в караван-сарай! - и, указав
длинным костлявым пальцем на дверь, рявкнул: - Вон!
Отец пронзил его взглядом и, направляясь к двери, вполголоса заметил:
- Ну и дураки же мы все! Спали бы себе спокойно до утра... Так нет ведь - ринулись
спасать знаменитого героя Казерунекой битвы, который от страха чуть не
окочурился под кроватью.
Дядюшка рывком вскочил и хотел вырвать ружье из рук дяди Полковника, но тот
успел спрятать его за спиной.
Доктор, подхватив саквояж, в ужасе почти бегом кинулся к двери. Я тоже двинулся
к выходу вслед за матерью. Уже с порога я бросил прощальный взгляд на Лейли и
ушел, унося в памяти ее заплаканные глаза.
Голос дядюшки Наполеона, громко излагавшего стратегический план поимки вора,
провожал меня до самого дома.
Однако розыски, предпринятые дядюшкой и его соратниками, ничего не дали. Вор как
сквозь землю провалился. Через полчаса в саду снова воцарилась тишина.
Я был настолько взбудоражен, что никак не мог заснуть. Я ничуть не сомневался,
что именно Пури свел на нет усилия всей семьи, пытавшейся помирить дядюшку с
моим отцом. По тому, как Пури вел себя на балконе, было ясно, что это он донес
дядюшке Наполеону о разговоре с доктором Насером оль-Хокама. Ух, с каким
удовольствием я бы выбил Пури его длинные зубы! Вот ведь подлец! Вот ябеда!
Хорошо бы дядя Полковник догадался о предательстве собственного сына. А если он
до сих под ничего не понял, я должен ему об этом рассказать!
Хотя я не спал почти всю ночь, наутро я поднялся раньше всех и бесшумно
выскользнул в сад.
Маш-Касем поливал цветы. Его вид привел меня в изумление: штаны его были, как
обычно, закатаны до колен, но на плече висела дядюшкина двустволка.
- Маш-Касем! Чего это ты с ружьем? Он беспокойно огляделся, потом сказал:
- Беги-ка, милок, обратно! Домой к себе беги!
- Но почему, Маш-Касем? Что случилось?
- Черный сегодня день, дурной! Самый что ни на есть настоящий день Страшного
суда. Ты и отцу своему скажи, и матушке, чтоб сюда не ходили.
- А в чем дело-то?
- Э-э! Зачем мне врать?! Тяжело у меня сегодня на душе, ох как тяжело! Ага
приказ отдали, ежели кто из вашей семьи хоть на шаг зайдет вот за это дерево,
стрелять такому прямо в самое сердце!
Если бы не понурый, насупленный вид Маш-Касема, я бы подумал, что это шутка.
Поправив на плече ружье, Маш-Касем продолжал:
- Сегодня спозаранку Аббас-ага... ну тот, который голубей разводит, вчерашнего
вора поймал, когда тот через крышу нашу лез.
- Ну и что с ним сделали?
- Зачем мне врать?! Ага поначалу хотел прикончить его прямо на месте, да я за
беднягу заступился... Связали его, сейчас сидит под арестом в подвале. Меня
приставили к нему караульным...
- В подвале?.. А почему не сдали его в полицию?
-. Да какое там! Ага, чего доброго, сегодня же его и повесит, прямо тут, в саду.
Я оторопело молчал, Маш-Касем снова огляделся по сторонам.
- Ты, милок, того... не нужно тебе со мной разговаривать, а то, если ага узнает,
что я с тобой разговоры разговариваю, глядишь, и меня заодно прикончит.
- Маш-Касем, но при чем тут наша семья? Почему дядюшка на нас сердится?
Маш-Касем покачал головой:
- Ты вот, голубчик, спрашиваешь, при чем тут ваша семья... Да, ежели б ты знал,
кто вором-то оказался, тогда бы понял, что дело дрянь... Ой-ё-ёй... Дай-то бог, чтоб
все обошлось!..
Теряя голову от тревоги, я спросил:
- А кто же этот вор, Маш-Касем? Что он украл?
- Э-э! Зачем мне врать?! До могилы-то... Ох, ты ж господи! Смотри-ка! Ага идет!..
Беги отсюда быстро! Беги! Пожалей свои годы молодые, беги!.. Или хоть спрячься
куда!
Поняв, что убежать я уже не успею, Маш-Касем подтолкнул меня к большому
самшитовому дереву, в густой листве которого можно было легко спрятаться, а сам
отошел в сторону и продолжал поливать цветы. На дорожке показался дядюшка
Наполеон. При виде его хмурого лица меня охватил ужас.
А когда дядюшка заговорил, я понял, что он страшно разгневан.
- Касем! Разве тебе не было приказано караулить вора?! Нашел время цветами
заниматься!
- Не извольте беспокоиться, ага! Я и отсюда за ним слежу.
- Это как же ты отсюда следишь за вором, который в подвале сидит?
- А я то и дело бегаю, его проверяю... Что решили-то с ним делать, ага? Кормить
ведь его придется... в расход он вас введет... Может, лучше сдадите в полицию - нам
же спокойнее будет.
- В полицию? Пока он во всем не признается, я его не отпущу. Тем более, что я и
так почти наверняка знаю - его это происки! - И дядюшка махнул рукой в сторону
нашего дома.
МапьКасему было явно не по себе: он тайком посматривал на самшит, укрывший меня
густыми ветвями.
- Этот Хамадолла слугой у него был несколько лет, - продолжал дядюшка. - Вроде и
не воровал никогда. Работящий был, набожный... А теперь - нате вам! - в дом мой
залез. Не-е-т, дело ясное, подучили его! Это все заговор против меня!
- Да вы лучше меня послушайте, ага. Зачем мне врать?! До могилы-то... Без работы
он сидел, обнищал. Хотел небось дела свои поправить.
Дядюшка задумался и молчал. Маш-Касем продолжал поливать цветы, изредка
посматривая в сторону моего убежища.
Неожиданно дядюшка хрипло сказал:
- Знаешь, Касем, меня сейчас больше всего беспокоит длинный язык этого мерзавца.
- Вы о ком, ага?
Дядюшка снова махнул рукой на наш дом.
- Кто свою честь не бережет, тот и другого ославит почем зря. Боюсь, распустит
он сплетни по всей округе.
Маш-Касем покачал головой:
- Что ж, ага, в драке халву не раздают, - и, наверняка, вспомнив о невидимом, но
все слышащем свидетеле, решил сменить тему, чтобы дядюшка не углубился в опасные
дебри. - А почему бы вам не забыть все обиды. Взяли бы да и расцеловали друг
друга! Глядишь, ссоры как не бывало.
- Чтоб я помирился с этим человеком?! В дядюшкином голосе звучали такая злоба и
ярость, что Маш-Касем перепугался:
- Да я ничего и не сказал, ага... Оно конечно, мириться, с ним никак нельзя... Уж
больно он вас обидел...
- Одним словом, боюсь я, начнет он распускать сплетни, наговорит людям ерунду
всякую.
- Чего ж тут бояться, ага? По моему разумению, вы с ним все, что хотели, уже
друг другу сказали.
Потеряв терпение, дядюшка раздраженно проворчал:
- Неужто ты так ничего и не понимаешь?! Забыл, что ли, что вчера случилось?
Нездоровилось мне слегка, не по себе было... Ты помнишь, что он сказал уходя?
- Зачем мне врать?! До могилы-то... Нет, не помню.
- Как это не помнишь? В общем, из того, что он сказал, можно было попять, будто
я вора испугался.
- Господи помилуй! Вы?! Испугались?! Да вам страх и неведом!
- А я тебе про что толкую! Уж кто-кто, а ты-то лучше других знаешь - ведь ты был
рядом со мной и в битвах, и в походах, и в разных опасных передрягах. Тебе-то уж
должно быть известно, что для меня самого слова "страх" но существует.
- Ей-богу, зачем мне врать? До могилы-то... Аллах свидетель, никак невозможно о
вас такое сказать! Еще до Казерунской кампании покойный Солтан Али-хан говорил,
что второго такого смельчака, как ага, поискать надо!.. Помните ту ночь, когда в
нашу палатку ворвались бандиты?.. Господи, прямо будто вчера это было! Как
сейчас помню... Вы тогда одной пулей троих наповал уложили...
- Да, в те времена бандиты свирепые были, грозные... Нынешние воры против них, что
младенцы грудные.
Маш-Касем взволнованно воскликнул:
- Я-то сам, хоть тоже был смельчак и сорвиголова, но, чего греха таить, в ту
ночь здорово перетрухнул... А потом атаман ихний в ноги вам как кинется и давай
умолять о пощаде!.. Ну прямо как сейчас помню!.. Его, случаем, не Сеид-Морадом
звали?
- Да... мы на своем веку много таких Сеид-Морадов повидали.
- Ни дна ему ни покрышки!.. До чего ж подлый был, до чего свирепый!
Маш-Касем пришел в неописуемое волнение и, казалось, напрочь забыл о моем
присутствии. У дядюшки Наполеона настроение тоже вроде бы поднялось. Лица обоих
были в эту минуту такими просветленными и вдохновенными, что чувствовалось: и
тот, и другой безоговорочно верят в собственные сочинения и сейчас перед ними
словно оживают яркие картины далекого прошлого.
Несколько минут они оба молчали. Глаза их смотрели куда-то вдаль, на сияющих
лицах играла улыбка. Дядюшка первым вернулся из мира грез и, вновь нахмурившись,
сказал:
- Так-то так, Маш-Касем, но об этом только ты да я знаем. А если... если этот
клеветник начнет вместе с простофилей доктором людям рассказывать, что дескать
кое-кто от страху чуть богу душу не отдал... что тогда останется от моей
репутации?
- Да кто им поверит, ага? Кто в этой стране не знает о вашей отваге, о мужестве
вашем?!
- Если б люди головой думали! А то ведь только ушам своим да глазам верят. Что
ни говори, а я убежден: этот человек на все пойдет, только бы подорвать мой
авторитет, только бы ославить на всю округу.
Тут Маш-Касем вроде бы снова вспомнил, что я прячусь рядом, за ветвями самшита.
Он покосился в мою сторону:
- Об этом сейчас не время говорить, ага. Пока ведь ничего такого не случилось.
- Не соображаешь, что ли?! Да они уже сегодня начнут языками чесать!
- А мы скажем, что вранье это... Скажем, что аге, мол, нездоровилось...
- Да, конечно, но... - Дядюшка ушел в раздумья и замолчал.
- Можно, к примеру, сказать, что вас змея ужалила.
- Не городи вздор! Где это видано, чтобы человека змея у жалила, а наутро он уже
здоровый был?
- А что тут такого?.. Один мой земляк...
- Да провались ты вместе с твоим земляком!.. В общем, история со змеей нам не
годится.
Маш-Касем тоже погрузился в мысли.
- Кажется, придумал! А что, если сказать, что вы дыню с медом кушали, а потому у
вас живот схватило?
Дядюшка ничего не ответил, но по всему было видно, что эта идея его тоже не
вдохновила. Немного помолчав, Маш-Касем сказал:
- Ага, знаете что?
- Что?
- Ежели б вы у меня совета спросили, так, по-моему, лучше вам отпустить вора
подобру-поздорову.
- Отпустить? Вора?!
- Потому что, ежели вокруг узнают, что вы поймали вора, разговоры пойдут: что да
как? А там и про вчерашнее припомнят.
- Ерунда!
- Я-то что... мое дело сторона. Да только, ежели вы его отпустите, разговоры сами
собой и утихнут. Сейчас ведь никто, кроме Аббаса-голубятника, и знать не знает,
что мы вора поймали... Другими словами, никто чужой про это пока не прослышал... А
голубятник, он и пикнуть не посмеет.
Дядюшка долго молчал. Потом сказал:
- Ты прав, Касем... Нашей семье всегда были присущи великодушие и благородство.
Может, этот бедняга и в самом деле от нищеты на такое решился. Простим ему,
детей его пожалеем... - и после паузы добавил: - Ты твори добро, о себе забудь, и
господь тебе твой укажет путь!.. Иди, Касем, развяжи его и скажи, чтобы бежал
без оглядки. А самое главное, скажи ему, что это ты сам решился его отпустить и
что, если, мол, ага прослышит, шкуру с тебя сдерет!
Маш-Касем рысцой побежал выполнять приказ, а дядюшка принялся в задумчивости
расхаживать по дорожке.
Через несколько минут Маш-Касем вернулся. На плече у него по-прежнему болталась
двустволка. С довольной улыбкой он приблизился к дядюшке, успевшему присесть на
скамейку в увитой шиповником беседке.
- Воздай вам господь за ваше благородство, ага! Уж как он благодарил! Я так
скажу: благородство это у вас в крови! Помните, когда Сеид-Морад начал вас о
пощаде молить, вы его на все четыре стороны отпустили, да еще и еды ему дали на
дорогу?
Дядюшка, вперив глаза в ветви орехового дерева, с грустью сказал:
- Ах, Касем, кто нынче ценит доброту и благородство?! Может, лучше было бы, если
бы я действовал круто и беспощадно, как все остальные... Может, именно из-за
собственной мягкости и не преуспел я в жизни...
- Зачем же вы так, ага?! И я, и все вокруг знают, что вы тут ни при чем.
Иностранцы окаянные во всем виноваты. Да вот даже третьего дня на базаре мы про
вас разговорились, так я прямо и сказал, что, ежели б, говорю, англичаны против
моего аги зла не затаили, ага бы таких делов понаделали!..
- Да если б не англичане и их пособники, я бы далеко пошел...
Маш-Касем, тысячу раз слышавший из уст дядюшки историю его вражды с англичанами
и давно знавший наизусть все подробности, не преминул спросить:
- А правда, ага, почему англичаны так на вас взъелись?
- Волки они двуличные, англичане эти! Ненавидят каждого, кто родину свою любит.
Что такого Наполеон сделал, что они его на горе обрекли? За что с женой и детьми
разлучили? За что заставили на чужбине чахнуть? Только за то, что он родину свою
любил! А это для них самое тяжкое преступление!
Дядюшка говорил взволнованно, с пафосом. Маш-Касем, слушая его, кивал головой и
посылал проклятья англичанам.
- Разрази их громом! Да чтоб они провалились!
- Как поняли они, что я родину свою люблю, что о свободе ее пекусь, что за
Конституцию [8 - 5 августа 1906 г. под давлением массового революционного
движения в Иране была введена конституция.] жизнь готов положить, так с той
минуты и превратились во врагов моих заклятых...
Я устал стоять в одной позе, ноги у меня затекли, и я попробовал осторожно
переступить с ноги на ногу. Но тут произошло нечто, заставившее меня замереть от
страха: к увитой шиповником беседке медленно приближался мой отец, вероятно,
заслышавший голоса дядюшки и Маш-Касема. Сердце у меня ушло в пятки. О господи!
Что же теперь будет? Из своего укрытия я хорошо видел отца, а дядюшка и МашКасем,
отделенные от него кустами шиповника, не замечали его. Без сомнения, отец
вознамерился подслушать их разговор, потому что он подобрался к беседке
совершенно бесшумно... Господи, сохрани и помилуй!
Дядюшка тем временем продолжал расписывать свои подвиги во имя торжества
Конституции:
- Теперь-то все у нас патриоты... Все кричат, что за независимость боролись... А я
что? Я молчу, вот обо мне и забыли.
Неожиданно отец громко расхохотался и сквозь свой нарочито пронзительный смех
выкрикнул:
- Теперь и казаки полковника Ляхова [9 - Полковник Ляхов - командующий
персидской казачьей бригады, назначенный во время контрреволюционного переворота
1908 г. военным губернатором Тегерана. По приказу полковника Ляхова был
обстрелян иранский парламент - меджлис.] стали героями борьбы за Конституцию!
Отца отделяла от дядюшки лишь живая изгородь из шиповника. Дрожа от ужаса, я
вытянул шею, чтобы увидеть, как поведет себя дядюшка. Лицо у него исказилось и
посинело. На какое-то мгновенье он застыл, потом сорвался с места и ринулся к
Маш-Касему, сдавленным от гнева голосом выкрикивая:
- Ружье!.. Касем, ружье!
Он протянул руку, чтобы выхватить у Маш-Касема двустволку.
- Я кому сказал! Ружье!
Маш-Касем рывком скинул ружье с плеча и немедленно спрятал за спину. Свободную
руку он выставил вперед и уперся ею в грудь дядюшки.
Гневный крик дядюшки, вероятно, заставил отца задуматься о последствиях своей
выходки, и он поспешно ретировался. Дядюшка в ярости взревел:
- Предатель безмозглый! Тебе говорю - дай мне ружье!
Маш-Касем проворно высвободился из дядюшкиных объятий и, не выпуская ружья из
рук, ударился в бегство. Дядюшка, словно обезумев, погнался за ним по саду, не
разбирая дороги.
Маш-Касем на бегу заорал:
- Ага, всеми святыми заклинаю, простите вы его!.. Ага, жизнью детей ваших
заклинаю! Глупость он сказал! Сдуру!
Я выскочил из-за самшита и остолбенело наблюдал за происходящим, не в силах
сдвинуться с места и ничего не соображая.
Сад у нас был очень большой, и бегать по нему можно, было долго. Маш-Касем
удирал с неожиданным проворством, дядюшка, тяжело дыша, гнался за ним по пятам.
Вдруг Маш-Касем зацепился ногой за какой-то сучок и грохнулся на землю. В тот же
миг раздался выстрел.
- Ой, помираю!.. Ой, господи, боже мой!..
Крики Маш-Касема вывели меня из оцепенения, и я кинулся к нему. Дядюшка
ошеломленно застыл над неподвижным телом Маш-Касема, свалившегося прямо на
винтовку.
Дядюшка нагнулся, чтобы поднять Маш-Касема с земли, но тот с душераздирающим
стоном запротестовал:
- Нет, нет, не трогайте меня, ага... Позвольте мне прямо здесь умереть.
Дядюшка отдернул руку и, увидев меня рядом с собой, крикнул:
- А ну давай, беги скорее за доктором Насером оль-Хакама!.. Беги же! Скорее!
Я со всех ног помчался к дому доктора, чувствуя, как к горлу подкатывает комок.
К счастью, доктор как раз в этот момент выходил из дома со своим саквояжем -
вероятно, направлялся к больному.
- Господин доктор, скорей бегите со мной. Маш-Касема ранило!
Слуга дяди Полковника стоял у ворот сада и объяснял любопытным прохожим, что
ничего страшного не случилось, просто в руках у одного из мальчишек разорвалась
петарда.
Мы с доктором вбежали в сад и закрыли за собой ворота.
Домочадцы окружили толпой Маш-Касема и утешали его, а он жалобно постанывал:
- Ой-ё-ёй! Больно-то как!.. Жжет до чего!.. Так и умру, не побывав в Мекке!..
Прорвавшись вместе с доктором сквозь кольцо зрителей, я увидел заплаканную
Лейли. Она прикладывала ко лбу Маш-Касема мокрый платок.
- Ага, дайте слово, что похороните меня возле мечети святой Масуме.
Доктор опустился на колени возле Маш-Касема. Но едва он попытался перевернуть
его на спину, тот пронзительно вскрикнул:
- Не трогайте меня!
- Маш-Касем, это же доктор!
Маш-Касем, который лежал, припав щекой к земле, чуть повернул голову вбок и,
увидев доктора, все тем же грустным стонущим голосом произнес:
- Здравствуйте, доктор... Пусть сначала господь со мной разберется, а потом уж вы
приступайте.
- Жить вам не тужить! Жить не тужить! Что случилось, Маш-Касем? Куда тебя
ранило? Кто в тебя стрелял?
Отец, стоявший неподалеку от Маш-Касема, показал пальцем на дядюшку и громко
заявил:
- Это он! Он - убийца. Даст бог, своими руками на виселицу его отправлю!
Дядюшка не успел ничего на это ответить, потому что моя мать, причитая, оттащила
отца подальше.
- Жить вам не тужить!.. Маш-Касем, скажи, куда пуля попала?
Маш-Касем, неподвижно лежа на животе, плаксиво ответил:
- Ей-богу, зачем мне врать... Прямо в бок угодила...
Доктор Насер оль-Хокама махнул рукой дядюшке, чтобы тот ему помог, и снова
попытался перевернуть Маш-Касема на спину.
- Жить вам не тужить! Только очень осторожно... полегоньку... потихоньку...
- Ой!.. Господи!.. Ведь сколько кампаний пережил, сколько в бой ходил, так надо
же было, чтоб смерть настигла меня в саду моего аги!.. Господин доктор, ради
всего святого... ежели увидите, что рана смертельная, так прямо и скажите, чтоб я
успел отходную по себе прочитать.
Когда доктор разорвал на Маш-Касеме рубаху, все от удивления разинули рты: на
теле Маш-Касема не было ни царапины.
- Так куда все-таки тебя ранило?
Маш-Касем, не открывая глаз, ответил:
- Э-э! Зачем же врать?! Я и сам толком не знаю. А вам разве не видно?
- Жить вам не тужить!.. Да ты цел и невредим, меня еще переживешь!
Все с облегчением вздохнули и радостно расхохотались.
Дядюшка лягнул в зад приподнявшегося с земли Маш-Касема:
- Сейчас же вставай и проваливай отсюда! Уже и мне стал врать, мерзавец!
- Значит, меня не ранило?! А почему ж тогда так болело и жгло? Куда же пуля-то
угодила?
- Ей надо было в башку твою безмозглую угодить!
Увидев, что его помощь не нужна, доктор Насер оль-Хокама, не говоря дядюшке ни
слова, захлопнул свой саквояж, вместо "до свиданья" буркнул в .очередной раз:
"Жить вам не тужить" - и пошел прочь. Дядюшка Наполеон побежал за ним и догнал
уже у выхода из сада. Они несколько минут постояли у ворот, дядюшка что-то
говорил доктору - вероятно, извинялся перед ним за вчерашнее. Потом они обнялись
и горячо расцеловались. Доктор ушел, а дядюшка вернулся к толпившимся в саду
домочадцам.
Пока критическая ситуация благополучно разрешалась, я успел подойти к Лейли.
После всех этих бурных событий мне было настолько приятно увидеть ее, что я
молчал и просто глядел на нее, а она в ответ молча смотрела на меня своими
огромными черными глазами.
Мне так и не удалось ничего ей сказать, потому что дядюшка заметил, что мы с
Лейли стоим рядом, подошел к нам, не раздумывая, дал дочери увесистую затрещину,
потом указал ей на дверь и сухо скомандовал:
- Домой! - Затем, не глядя на меня, ткнул пальцем в сторону нашего дома и еще
более резким тоном заявил: - Вы тоже извольте отправиться к себе и больше здесь
не появляйтесь!
Я побежал домой. От обиды и горечи у меня наворачивались на глаза слезы. Я
закрылся в одной из дальних комнат и растянулся там на скамье, чувствуя себя
несчастным и вконец обессиленным. Мысли мои путались, но одно я знал твердо: я
должен принять окончательное решение.
Измотанный бурными событиями утра, я заснул на жесткой скамье в пустой комнате и
проснулся уже почти в полдень - меня разбудил необычный шум и оживленное
движение за окном. Подойдя к матери, я спросил:
- Что еще случилось? С чего это вы все носитесь как угорелые?
- Сама ничего не пойму. Твой отец утром вдруг надумал пригласить сегодня на ужин
всех родственников.
- Но с какой стати?
Мать раздраженно огрызнулась:
- А я откуда знаю?! Иди, сам у него спроси! Может, он решил в могилу меня свести
и поминки справить! Оно б и лучше было!
В это время вернулся отец, ходивший куда-то по делам. Я подбежал к нему:
- Отец, а что сегодня за вечер такой особый?
Неестественно рассмеявшись, он ответил:
- Сегодня у нас с матерью юбилей свадьбы... Праздновать будем... Отметим
знаменательное событие, связавшее меня с этой благородной семьей, славной своим
единством!
Я заметил, что отец говорит нарочито громко, повернувшись лицом к саду. Я
взглянул туда и увидел неподалеку Пури. Он сидел, уставившись в какую-то книгу,
но уши его явно ловили каждое слово, раздававшееся у нас во дворе.
- Вот так-то... Я уже и музыкантов нанял... Вся родня соберется. -И, повернувшись к
матери, отец все так же громко спросил: - Кстати, Шамсали-мирзе и Асадолла-мирзе
уже передали мое приглашение? А ханум Азиз ос-Салтане? - Перечислив имена
остальных гостей, он добавил: - Вечер должен удаться на славу. Я намерен
развлечь гостей весьма интересным
...Закладка в соц.сетях
