Жанр: Драма
Дядюшка наполеон
.... Наконец
я нарушил молчание:
- Пури хочет к тебе посвататься!
Лейли все так же молча вскинула на меня изумленные глаза, а потом, покраснев,
спросила:
- А что ты сделаешь, если это случится?
Да, действительно, что я тогда сделаю? Ну и трудные же вопросы она задает! Я и
сейчас-то не знаю, что делать, не говоря уж о том, как быть, когда посватается
Пури. О, боже мой! Что ж это за сложная штука быть влюбленным! Сложнее, чем
арифметика и даже геометрия. Я не знал, что ответить.
- Я... ну... ничего... то есть...
Лейли на секунду заглянула мне прямо в глаза, а потом неожиданно заплакала и,
всхлипывая, побежала к своему дому. Прежде чем я успел хоть как-то отреагировать
на ее слезы, она скрылась за дверью.
Так что же мне теперь делать?.. Вот если б я тоже мог заплакать. Но ведь нельзя!
Я не должен плакать. С того дня, как я появился на свет, еще когда и говорить-то
не умел, я хорошо понимал смысл слов, которые мне твердили со всех сторон: "Ты -
парень! Тебе нельзя плакать... Ты что - девчонка разве? Чего же ты плачешь?..
Плакса! Если парень плачет, значит, он - девчонка... Ступай тогда к цирюльнику,
пусть он тебе отрежет то, что мальчика от девочки отличает!"
Когда я вновь вернулся в спальню и накрылся с головой простыней, у меня в мозгу
отчетливо пронеслись слова которые я должен был сказать Лейли: "Я убью Пури, как
собаку! Я проткну ножом его подлое сердце!"
Постепенно я ужасно разволновался и сам испугался, заметив, что говорю вслух:
"Что я, покойник, что ли? Неужели я позволю этому дураку приблизиться к тебе?!
Ты принадлежишь мне! Ты моя любовь... Никто в мире не посмеет нас разлучить!.."
Сердитый голос отца вернул меня на землю:
- Чего ты орешь, ишак?! Ты что, не видишь разве, что все давно спят?!
Казалось, ночь никогда не кончится. Утром я снова отправился разыскивать МашКасема.
Но, когда я его увидел, старого слугу было не узнать. С серьезным и даже
мрачным видом, держа в руках лопату, он стоял у арыка как раз в том месте, где
начиналась наша часть сада. Нужно пояснить, что арык, подведенный к саду с
улицы, проходил сначала через участок, на котором стоял дом дядюшки Наполеона,
потом - мимо нашего дома и в последнюю очередь орошал территорию, принадлежавшую
дяде Полковнику.
Я еще подыскивал слова, чтобы, не вызывая особых подозрений Маш-Касема,
расспросить его о Лейли, когда в саду появился дядя Полковник. Он шагал в нашу
сторону, накинув на плечи пиджак. Длинные подштанники были заправлены в носки.
Негодующим и удивленным тоном дядя Полковник крикнул Маш-Касему:
- Маш-Касем, это что же такое? Мой слуга сказал, что ты вчера не пустил воду ко
мне в сад. А?
Маш-Касем, не двигаясь с места и не глядя на дядю Полковника, сухо ответил:
- Да, ага, так уж вышло.
- То есть как это так?! Что значит "так уж вышло"?
- Зачем мне врать?! Я ничего не знаю.
- Это как же так, ничего не знаешь?! Воду ведь ты
перекрыл!
- Вы об этом моего хозяина спросите! Мне что сказали, то я и сделал.
- Так, значит, это ага приказал тебе перекрыть воду?
- Вы у самого аги спросите. Я ничего не знаю.
Дядя Полковник, все еще не веря, что его старший брат мог отдать такое
распоряжение, направился к Касему, собираясь вырвать у него из рук лопату, чтоб
раскидать запруду и пустить воду к себе на участок, по суровому лицу Маш-Касема,
неподвижно стоявшего с видом отважного и знающего свои обязанности служаки,
понял, что дело обстоит гораздо серьезнее, чем он предполагал. Так и не дойдя до
Маш-Касема, дядя вдруг остановился, потом повернулся и зашагал к дому дядюшки
Наполеона.
Маш-Касем спокойно сказал:
- Ну что ж, сейчас и вам всыплют по первое число,
Что затем произошло между дядюшкой Наполеоном и дядей Полковником осталось для
меня тайной, но очень скоро я понял, что приказ перекрыть воду, поступавшую на
наш участок, в результате чего лишился воды и дядя Полковник, был одним из
звеньев в цепи карательных акций, задуманных дядюшкой Наполеоном против моего
отца.
Страшнее подобной мести и придумать было трудно, потому что в те годы у нас еще
не было водопровода: раз в неделю воду из квартального арыка пускали на нашу
улочку, и мы наполняли ею свои маленькие крытые хранилища, и если мы сегодня не
запасемся водой, нам придется сидеть без нее целую неделю, пока снова не
подойдет наша очередь.
Уже целых два дня я не видел Лейли и даже поплакал, вспоминая ее полные слез
глаза, но все вокруг так суетились, так старались путем дипломатических
переговоров добиться мирного решения конфликта между дядюшкой Наполеоном и моим
отцом, что я постепенно начал забывать о своих душевных муках, В водохранилище
дяди Полковника не оставалось уже ни капли воды. Его цветы и деревья сохли на
глазах. Отец упрямо молчал и не делал ни малейших попыток протестовать - у нашей
семьи вода еще была, и отец, вероятно, выжидал, пока начнет действовать дядя
Полковник, чья судьба была неразрывно связана с нашим общим арыком. Несколько
раз я слышал из-за закрытых дверей обрывки разговоров: родственники предлагали
моему отцу извиниться перед дядюшкой Наполеоном, но отец был неумолим и даже
заявлял, что, если дядюшка сам не попросит у него прощения и будет по-прежнему
перекрывать воду, он восстановит свои законные права с помощью суда и полиции!
Упоминание о суде и полиции приводило родню в трепет, все начинали причитать,
что отец хочет подорвать веками складывавшуюся репутацию аристократической
семьи. Однако отец чувствовал себя уверенно и не только не собирался извиняться
перед дядюшкой, но, напротив, упрямо ждал, что дядюшка сам публично попросит у
него прощения. А от всей этой истории ни за что ни про что страдали я, бедняжка
Лейли и без вины виноватый дядя Полковник.
В пятницу в доме дяди Полковника началось непонятное движение. Надеясь
встретиться с Лейли, я подобрался поближе. Но Лейли нигде не было видно, а детей
вообще не пускали в залу. От стекавшихся в дом родственников я узнал, что
собирается целый семейный совет. Прибыли два брата дядюшки Наполеона, жившие
отдельно. Появился и работавший в министерстве иностранных дел Асадолла-мирза.
Вслед за ним в залу проследовали сестры дядюшки. Пришла ханум Азиз ос-Салтане. В
общем, к дяде Полковнику пожаловало человек десять - двенадцать. Дети толпились
в коридоре и во внутреннем дворике.
Когда мы узнали, что взрослые ждут еще и Шамсали-мирзу, стало понятно, что дело
приняло весьма серьезный оборот. Шамсали-мирза служил в Хамадане следователем,
но с недавних пор, по-видимому, ожидая нового назначения, жил в Тегеране.
Примерно через час после того, как собрались все приглашенные, по любезным
возгласам дяди Полковника: "Прошу вас, почтеннейший... Вот сюда, досточтимый..." -
мы догадались, что наконец прибыл и Шамсали-мирза.
Хотя нам всегда говорили, что стоять под дверьми, а иными словами, подслушивать
- некрасиво, я весь превратился в слух и прижал ухо к двери залы. Если рассудить
по совести, я больше, чем сидевшие там, имел право быть в курсе дела, потому что
взрослые в этой ситуации теряли лишь свои цветы, деревья да еще нерушимое
семейное единство, а я... В опасности была моя любовь и вся моя жизнь!
Дядя Полковник произнес короткую речь о преимуществах сохранения священного
семейного союза и о бедах, которые несет с собой его распад, и закончил так:
- Дух покойного отца трепещет от возмущения! Я сделал все, что в моих силах, для
сохранения сплоченности нашего древнего рода, я призывал моего старшего брата и
мужа моей сестры помириться, но оба уперлись и стоят на своем. И вот теперь я
призываю вас помочь мне сохранить освященное веками единство нашей семья и не
допустить, чтобы вмешались суд и полиция.
Мне в этот момент не было видно лица дяди Полковника, но его взволнованный голос
красноречиво свидетельствовал о том, как он любит свои цветы и фруктовые
деревья.
Затем взял слово Шамсали-мирза. Он служил следователем с первых дней введения
новой системы правосудия и твердо верил, что следствие и допрос служат ключом к
решению абсолютно всех проблем - как общественных, так и семейных. Поэтому в
своей весьма деловой и логичной речи он предложил: во-первых, определить
природу, породившего конфликт подозрительного звука и установить, был ли он
произведен человеком или неодушевленным предметом; во-вторых, если
подозрительный звук имеет "одушевленное" происхождение, уточнить, исходил ли он
с той стороны, где сидел мой отец; и наконец, в-третьих, если он исходил именно
с той стороны, выяснить, был ли он произведен умышленно или случайно.
Когда большинство присутствующих возразило против предложенного им скрупулезного
расследования, Шамсали-мирза, по своему обыкновению водрузил на голову шляпу и
заявил:
- В таком случае, господа, разрешите откланяться. Работавший в министерстве
иностранных дел Асадолла-мирза, призывая собеседников не спешить с выводами или
обратить на что-то особое внимание, всегда восклицал: "Моменто, моменто!" Позже
я узнал, что в переводе на нормальный язык, это означало: "Минуточку,
минуточку!" Вот и сейчас, увидев, что его брат Шамсали-мирза надел шляпу и
собирается уходить, Асадолла-мирза закричал:
- Моменто, моменто!
Поскольку родня была заинтересована в том, чтобы, найти выход из тупика, все
тоже начали уговаривать Шамсали-мирзу остаться и, усадив его на прежнее место,
занялись расследованием.
На первый выдвинутый Шамсали-мирзой вопрос, а именно: произведен ли
подозрительный звук человеком или неодушевленным предметом, не было получено
четкого ответа, потому что мнения родственников разделились. Одни утверждали,
что подозрительный звук был произведен стулом, другие - таких было меньше -
склонялись к тому, что звук был "одушевленного" происхождения. Несколько человек
вообще не имели определенного мнения.
Попутно обсудили второстепенный вопрос, всплывший в связи с основным: кто
находился в непосредственной близости от места, где раздался подозрительный
звук? Были названы мой отец, дядюшка Наполеон, придурковатая Гамар и Маш-Касем...
Расследовать причастность к инциденту двух первых лиц было невозможно. Гамар, в
силу того, что судьба обделила ее разумом, также не могла быть полноценным
свидетелем. Поэтому ключом к разгадке мог стать только Маш-Касем.
Шамсали-мирза распорядился, чтобы позвали Маш-Касема, и в точности как
следователь, ведущий допрос обвиняемого, прежде всего заставил слугу присягнуть,
что он будет говорить правду, только правду и ничего, кроме правды. Затем он
подчеркнул, что свидетельство Маш-Касема может сыграть немаловажную роль в
сохранении священного единства благородного семейства, и, призвав его давать
показания, ничего не утаивая, спросил:
- Господин Маш-Касем, вы в тот вечер собственными ушами слышали подозрительный
звук, прервавший рассказ вашего хозяина на середине?
Маш-Касем, помолчав, ответил:
- Э-э, ага, зачем мне врать?! До могилы-то... ать... ать... Один мой земляк, царствие
ему небесное, говаривал, что...
- Господин Маш-Касем, вы даете свидетельские показания... Прошу вас, не
отклоняйтесь от темы и отвечайте на поставленный мной вопрос!
- Конечно же, ага. Рад буду услужить... Вы, значит, спрашиваете про тот
обозрительный...
- Подозрительный!
- А разве что не так?
- То есть как это "разве что не так?". Вы сказали "обозрительный", а нужно
говорить "подозрительный"!
- Ей-богу, ага, зачем мне врать?! Грамоте ведь я не обучен... Но все же хотелось
бы знать, какая тут разница...
- Разница?
- Ну да. Разница между тем, что сказал я, и что сказали вы.
Потеряв терпение, Шамсали заорал:
- Господин Маш-Касем, я сказал "подозрительный", а вы сказали "обозрительный"! Я
потребовал, чтобы вы говорили "подозрительный"!
- А что значит "подозрительный" и что значит "обозрительный"?
В разговор вмешался Асадолла-мирза, вечно над всем посмеивавшийся и без конца
отпускавший шуточки. Не стесняясь в выражениях, он объяснил Маш-Касему, что
имеется в виду под подозрительным звуком, и этим вывел из себя Шамсали-мирзу,
который тотчас заявил, что с правосудием не шутят, снова водрузил на голову
шляпу и собрался уйти. Все повскакивали с мест и кое-как уговорили Шамсали-мирзу
остаться.
- Ну что ж, Маш-Касем, теперь, когда вы поняли, о чем речь, скажите, вы
собственными ушами слышали этот подозрительный звук?
- Но ведь, ага, зачем мне врать?!
Шамсали-мирза раздраженно прервал его:
- Да, да, знаем - "до могилы-то... ать... ать... четыре пальца"! Но отвечайте же на
мой вопрос!
- Ей-богу, зачем мне... А вы хотите, чтобы я вам правду сказал или соврал?
- Да что ж это такое?! Вы шутите, что ли?! Если я вас о чем-то спрашиваю,
значит, конечно же, хочу знать правду!
- Хорошо, тогда скажу правду. И вообще, зачем мне врать?! До могилы-то... Слышал я
какой-то звук, что да, то да... Но вот только, был он подозрительный или не был...
- Я же сказал, что следует говорить "подозрительный"!
- А я что сказал?
- Вы сказали "обозрительный"!
- Ей-богу, насколько мне помнится, я сказал "подозрительный". Короче говоря, я
слышал какой-то подозрительный звук.
- Как вы считаете, этот звук был произведен ножкой стула или?..
- Что - или?
- Господин Маш-Касем, не выводите меня из терпения! Мой брат вам только что все
объяснил!
Асадолла-мирза, услышав, что ссылаются на него, немедленно влез в разговор и,
хохоча во все горло, рассказал анекдот про казвинца, который, выбирая в лавке
ткань, случайно издал непристойный звук и немедленно начал рвать куски материи,
чтобы скрыть свою оплошность. Но торговец схватил казвинца за руку и сказал:
"Зачем зря портишь товар? Я за сорок лет, что торгую мануфактурой, как-нибудь
научился отличать треск ткани от чего другого!"
И снова всем пришлось упрашивать Шамсали-мирзу не уходить с совета. Допрос
продолжался.
- Ну так что же, Маш-Касем? Мы ждем ответа. В наступившей тишине присутствующие
смотрели в рот Маш-Касему.
- Э-э, ага, зачем мне врать?! Да вроде бы так и было, как ваш братец сказали.
Шамсали-мирза облегченно вздохнул с видом следователя, сумевшего после
нескольких часов допроса вытянуть признание из опасного преступника, и
удовлетворенно улыбнулся.
- Итак, ответ на первый вопрос получен. Перейдем ко второму вопросу. Господин
Маш-Касем, кто находился в том месте, откуда раздался подозрительный звук?
Маш-Касем задумался, потом ответил:
- Зачем мне врать?! До могилы-то... Я в ту минуту слушал агу, а он толковал про
битву при Казеруне. И как раз, когда ага рассказывал, как он прицелился прямо в
лоб Ходадад-хану и спустил курок, но первая пуля проскользнула у Ходадад-хана за
ухом...
Дядя Полковник перебил его:
- Постой, постой, Маш-Касем. Ага до этого места не дошел. Он успел только
рассказать, как прицелился в голову Ходадад-хана.
- Верно, ага, верно. Но я-то ведь все это собственными глазами видел, вот и
рассказываю вам, что было дальше.
- Это от тебя не требуется. Ты просто отвечай на вопросы!
- Ну что ж. Зачем мне врать?! Когда раздался этот звук, я мыслями был вместе с
моим агой... Ну, я, конечно, обернулся, смотрю: там вот этот ага и Гамар-ханум... А
уж кто из них?.. Зачем мне врать? До мо...
- Мне в голову пришла одна мысль,- перебил его
Дядя Полковник. - Если, конечно, согласится ханум Азиз
ос-Салтане... Мы бы попросили ее ради сохранения священного семейного единства
пойти на небольшую жертву...
- А что я должна сделать?
- Если бы вы согласились, мы сказали бы аге, что это маленькое недоразумение... в
общем, что Гамар-ханум...
- Не понимаю, при чем здесь Гамар?
- Я хочу сказать, что если бы мы объяснили аге, что в тот вечер Гамар-ханум
неважно себя чувствовала, тогда все бы обошлось и...
До ханум Азиз ос-Салтане наконец дошло, куда гнет дядя Полковник. Она поджала
губы, секунду помолчала, а потом неожиданно обрушила на дядю Полковника и всю
родню поток громкой брани:
- У вас совесть есть?! Постыдились бы такое при мне говорить! Не срамили бы
пожилую женщину! Чтоб моя дочь... чтоб моя дочь такое себе позволила!!!
Она так вопила, что все растерялись. С большим трудом ее успокоили. Ханум Азиз
ос-Салтане плакала и причитала, но уже без прежней злости:
- Вот, вырастила я дочку, чисто цветочек она у меня... А теперь, когда к ней уже и
посватались, когда девочку счастье ждет, - ее же собственная родня хочет ей
пакость учинить... Опозорить ее хотят, осрамить!.. Зачем я только до этого дня
дожила?! Да пропади оно пропадом это ваше семейное единство!..
Последовавшая минута общего молчания была скорее выражением соболезнования
будущему зятю ханум Азиз ос-Салтане, нежели свидетельством скорби в связи с
невозможностью решить актуальную семейную проблему. Первым в воцарившейся тишине
прозвучал голос Фаррохлеги-ханум. В нашей большой семье Фаррохлега-ханум
славилась своим длинным языком и склонностью к злым сплетням. Она вмешивалась во
все на свете, и ее толкование любого пустяка неизменно порождало ссоры и
скандалы. И было просто удивительно, что она до сих пор вообще молчала.
Воспользовавшись тишиной, наступившей после криков и рыданий ханум Азиз осСалтане,
Фаррохлега-ханум открыла рот и заявила:
- Вы правы, Азиз-ханум. Они ведь и не думают, что могут девушку навсегда
осрамить...
Азиз ос-Салтане, не дожидаясь, пока Фаррохлега-ханум закончит, воскликнула,
утирая слезы платком:
- Воздай вам бог, милая!.. Разве ж они понимают, каких трудов стоит матери
вырастить дочку и выдать ее замуж?!
Фаррохлега-ханум, всегда одевавшаяся только в черное и не ходившая почти никуда,
кроме похорон, спросила своим ровным и бесстрастным тоном:
- А кстати, Азиз-ханум, почему это у Гамар ничего не вышло с ее первым женихом?
Вроде бы даже и до свадьбы не дошло, так?
Азиз ос-Салтане снова расплакалась и, всхлипывая, сказала:
- Ах, милая, это все тоже из-за родни... Околдовали они ее жениха... Силу в нем
заперли... Моя бедняжка целый год прождала... Он, бедолага, тоже души в ней не чаял...
Но, сами посудите, милая, если у мужчины сила заперта, разве можно его в том
винить?
Шапур, все это время молча сидевший в углу залы, пришепетывая спросил:
- Тетушка, а што жначит "сила жаперта"?
Дурацкий вопрос! Даже мы, дети, тысячу раз слышали это выражение от Азиз осСалтане,
да и, кроме того, женщины так часто шушукались об этом, что мы давно
поняли, что к чему. Но не успел еще никто из заинтересованных сторон ответить на
вопрос Шапура, как вмешался Асадолла-мирза:
- Моменто! Неужто ты до сих пор не знаешь, что значит "у мужчины сила заперта"?
И Шапур, известный иначе как Светило Пури, с присущей ему гениальностью ответил:
- А откуда мне знать?!
Асадолла-мирза подмигнул и ухмыльнулся:
- Это значит, у него не получается Сан-Франциско.
Тут уж все поняли, даже малыши, собравшиеся за дверью залы, потому что когда
Асадолла-мирза или кто-нибудь другой рассказывал любовную историю, и речь
заходила о том, что парень с девушкой остались наедине, Асадолла-мирза неизменно
восклицал: "И тут у них получилось... Сан-Франциско!", или: "И они отправились... в
Сан-Франциско!"
Сопроводив свое объяснение раскатистым хохотом, Асадолла-мирза добавил:
- Если бы мне об этом раньше сказали, я бы что-нибудь придумал. Как-никак у нас
в семье найдется целая связка ключей - что хочешь отопрем. Да ведь ради своих
родичей на любую жертву пойдешь!
Его шутка заставила рассмеяться всех, даже угрюмого Шамсали-мирзу, Ханум Азиз
ос-Салтане стиснула зубы, на секунду замерла и вдруг, схватив блюдо с нарезанной
ломтиками дыней, грохнула его об пол:
- У вас стыд и совесть есть?! Не срамили бы пожилую женщину! Да чтоб ты сдох
вместе со своими ключами!
Стремительно поднявшись, она направилась к двери. Дверь распахнулась, и нам,
стоявшим в коридоре, было хорошо видно все, что за этим последовало. Дядя
Полковник попробовал было вмешаться, но разъяренная Азиз ос-Салтане оттолкнула
его и покинула семейный совет.
Родственники, сердито поглядывая на Асадолла-мирзу, начали его ругать, но он,
нисколько не смущаясь, заявил:
- Моменто, моменто! Чего вы меня зря ругаете?.. Я это сказал с самыми добрыми
намерениями, чтобы знала, что, если следующего жениха тоже вдруг "запрет", мы
по-родственному готовы за него поработать. - И он снова раскатисто захохотал,
но, поймав на себе злой взгляд дяди Полковника, осекся.
- Сейчас нам не до шуток!.. Прошу всех подумать, как уговорить моего брата не
упрямиться. Во всех случаях мы обязаны прекратить раскол и вражду в нашей семье.
Асадолла-мирза, стараясь загладить свой легкомысленный поступок, заговорил очень
серьезно:
- Давайте вернёмся к проблеме подозрительного звука. Я хотел бы знать, откуда
вообще нам известно, что он раздался не по вине Гамар?.. Такая толстая девушка...
Ест-то она - дай ей бог здоровья! - в десять раз больше вашего покорного слуги.
Разве нельзя допустить, что она... случайно...
Шамсали-мирза, снова закипая, злобно сказал:
- Как я погляжу, здесь все сводится к шуточкам... В таком случае, дорогие друзья,
я, с вашего разрешения, откланяюсь...
- Моменто, моменто! Прошу тебя, братец, не сердись. Я совершенно серьезно
пытаюсь найти выход из положения... Позвольте спросить вас, господин Полковник,
зачем нам вообще нужно разрешение ханум Азиз ос-Салтане? Вы же сами можете
сказать аге, что виновата Гамар...
Предложение Асадолла-мирзы заставило присутствующих задуматься. А действительно,
зачем вообще было ставить в известность Азиз ос-Салтане?
Немного помолчав, дядя Полковник сказал:
- Я так старался помирить брата с шурином, что теперь он мне не поверит. А что,
если мы попросим доктора Насера оль-Хокама сделать это вместо меня?
Все одобрили его идею и послали Маш-Касема за доктором Насером оль-Хокама, нашим
семейным врачом, жившим через улицу.
Вскоре доктор, человек с припухшими глазами и тройным подбородком, вошел в залу.
Любимым присловьем доктора было: "Жить вам не тужить!"
Вот и сейчас, раскланиваясь с собравшимися, он повторял:
- Жить вам не тужить!.. Жить не тужить!..
Когда дядя Полковник изложил ему суть дела, доктор почти без колебаний
согласился взять на себя ответственную миссию и даже, для успокоения собственной
совести, немедленно признал Гамар главной виновницей случившегося:
- Да, ага... Конечно... Я и так неоднократно говорил ханум Азиз ос-Салтане, что
Гамар лечиться нужно... Она девушка тучная, ест много, любит пищу, от которой
пучит... Да и умом слабовата. Естественно, что когда ума не хватает, то и живот
раздувается, а значит, подобные случаи неизбежны...
Осыпаемый благодарностями дяди Полковника и всех членов семейного совета,
доктор, повторяя неизменное: "Жить вам не тужить!", направился в дом к дядюшке
Наполеону.
Полчаса ожиданья пролетели, в шутках и легкомысленных анекдотах, которыми сыпал
Асадолла-мирза. Наконец доктор вернулся. У него был очень радостный и довольный
вид.
- Жить вам не тужить!.. Ну, слава богу, недоразумение улажено. Ага очень
сожалеет, что поспешил с выводами. Он дал мне слово, что завтра же все встанет
на свои места. Ну, мне, конечно, пришлось долго его убеждать... Я даже поклялся
памятью своего отца, что в тот вечер собственными ушами слышал этот звук и тогда
же определил, с какой стороны он исходил.
Излишне описывать радость, охватившую всю родню, а особенно дядю Полковника. Ну
а я - я, казалось, сейчас лопну от переполнявшего меня счастья. Мне хотелось
броситься к доктору и поцеловать ему руку, Асадолла-мирза весело щелкал пальцами
и, похохатывая, заверял доктора, что выдвинет его кандидатуру в члены ООН, а я
смеялся над его шутками.
Уже собираясь уходить, Асадолла-мирза со смешком сказал:
- Моменто! Семейное единство спасено, но смотрите, чтобы о случившемся не
прослышал новый жених Гамар, а то его "запрет" на этот раз без всякого
колдовства. Ведь если у молодых снова сорвется поездка в Сан-Франциско, ханум
Азиз ос-Салтане от всей нашей родни мокрое место оставит.
Родственники начали прощаться с дядей Полковником, и в это мгновение мой взгляд
упал на Светило Пури. Он сидел с надутым мрачным видом. Я понял, что он взбешен
ликвидацией кризиса. Но в тот миг я был так счастлив, что не придал этому
значения и побежал домой сообщить приятную новость отцу.
Он не выразил особой радости и пробормотал под нос:
- Вот уж верно говорят, глупость - дар божий!
Мать снова начала его умолять:
- Ну раз он готов пойти на попятный, ты тоже не упрямься. Ради всего святого, во
имя памяти твоего покойного отца, забудь ты это!
Было уже поздно, и я не рассчитывал увидеться сегодня с Лейли, но зато я лег
спать, думая о ней и надеясь встретиться с ней завтра.
ГЛАВА ТРЕТЬЯ
Не знаю, сколько прошло времени, но вдруг меня разбудили чьи-то крики. Они
доносились издалека. Человек вскрикивал коротко и невнятно, словно ему зажимали
рот.
- Вор!.. Во... о... ор! Вор!
Я подскочил. Отец и мать тоже уже не спали. Мы внимательно прислушались.
Очередной крик развеял все наши сомнения - да, это вопил дядюшка Наполеон. Это
его голос несся с балкона в сад. Неожиданно крики смолкли, раздался топот и шум
возни. Родители, я и сестра откинули москитные сетки и выбежали во двор. Наш
слуга, прихватив палку, ринулся к дому дядюшки. Мы - кто в пижаме, кто в ночной
рубашке - помчались следом.
Маш-Касем, видать, только что продравший глаза, открыл нам дверь. На пороге
своей комнаты застыли перепуганные Лейли и ее брат.
- Что случилось, Маш-Касем?
- Зачем мне врать?! Я...
- Это ага кричал?
- Вроде как они.
Через анфиладу бесконечных комнат мы бросились к балкону, где на широкой
деревянной кровати обычно спал летом дядюшка Наполеон. Но дверь, ведущая из
комнаты дядюшки на балкон, была заперта. На наш энергичный стук никто не
ответил.
Маш-Касем с силой хлопнул себя по лбу:
- Ох, горе горькое! Украли нашего агу! Мать Лейли, женщина сравнительно молодая,
запричитала:
- Ага! Ага! Где же ты?.. Господи, боже мой, похитили его, похитили!
Мой отец попытался успокоить ее.
Мать Лейли была второй женой дядюшки. Со своей первой супругой он прожил
тринадцать лет и развелся под тем предлогом, что она не рожал
...Закладка в соц.сетях
