Жанр: Драма
Дядюшка наполеон
...и... Уж если Гитлера они
ухитряются за нос водить, то что говорить о нас?
Это было прямое заимствование из дядюшкиного репертуара, подействовавшее на него
наилучшим образом:
- Бедняги! Говорил я вам: остерегайтесь коварства этих старых лисиц, а вы все
смеялись надо мной!
Присутствующие облегченно перевели дух. В этот момент у Маш-Касема, который на
протяжении всей описанной сцены хранил против обыкновения молчание, развязался
язык:
- Ага, да разве господа когда вас поймут?.. Богом клянусь, был бы я заместо
Гитлера этого, сделал бы агу своим полковником, чтобы он англичанов на месте
преступления поймал... Защитил бы от хитростей ихних...
Слава богу, на этот раз и вмешательство Маш-Касема оказалось уместным, так как
на лице дядюшки обозначились признаки успокоения. Но Маш-Касем не замолкал:
- Ей-богу, зачем врать? До могилы-то... В жизни я такого безобразия не видывал,
чтоб, значит, вместо главного английского начальника подсунуть поганого
индийского ефрейтора.
Дядюшка, который было закрыл глаза, снова вытаращил их и прохрипел:
- Умышленно, умышленно...
И, постепенно распаляясь, продолжал:
- Хотели вовлечь меня в переговоры с каким-то ефрейтором, чтобы подорвать мою
репутацию, честь семьи... Унизить меня хотели. Это тоже один из их способов мести.
- Братец, братец, успокойтесь, - с тревогой в голосе сказал дядя Полковник. - Не
волнуйтесь так, вам опять станет плохо.
- Как же мне не волноваться?! - воскликнул дядюшка. - Как я могу молчать? Как
оставаться спокойным перед лицом этих происков?.. Подсылают ко мне какого-то
ефрейтора, чтобы затем записать в историю: "Великий борец позорно сдался на
милость ефрейтора-индийца..."
- Слава богу, теперь их коварные планы провалились, - вставил отец.
- Это была рука провидения, - немного тише сказал дядюшка. - Бог Марс, видно, не
хотел такого унижения старого вояки. Если бы не Дустали...
- Правда, правда, - вмешался Маш-Касем, - если бы не земляк мой, быть беде! Вот
какие молодцы у нас в Гиясабаде!
Дядюшка остановил взгляд на Дустали-хане и проговорил:
- Подойди, Дустали... сядь возле меня... Если бог им глаза-то отвел, то тебе
непременно знамение послал, чтобы ты пришел мне на помощь в этом водовороте
ужасном! Ты мой лоцман!
Асадолла-мирза сначала с изумлением наблюдал за этой сценой, потом тихонько
сказал отцу:
- Полюбуйтесь... Теперь мы все нехороши стали... А Дустали-хан превратился в любимца
Марса, бога войны.
- Ничего... Лишь бы только ага успокоился, - так же тихо ответил ему отец. - А
Дустали-хан пускай хоть в самого бога войны превратится.
Асадолла-мирза поскорее налил дядюшке еще рюмку коньяку. После бури воцарилось
желанное спокойствие. В этот момент в дверях показался Пури. Но, прежде чем
дядюшка успел заметить его, Асадолла-мирза подскочил к двери и прошипел:
- Ступай прочь... Ага тебя увидит и опять все вспомнит. Побудь пока за дверью!
С этими словами он закрыл дверь в коридор. Я стоял в сторонке, так что дядюшке
меня не было видно, и Асадолла-мирза знаком показал мне, чтобы я там и
оставался. Дядя Полковник подошел к князю и шепнул:
- Асадолла, а как же теперь с моим ковриком?
- Моменто, моменто, Полковник! Хотите, чтобы все сначала повторилось? Вы,
кажется, говорили, что готовы собственную жизнь отдать ради аги...
- Но, князь, ведь этот шарлатан ничего не сделал! Я такого обета не давал, чтобы
ни за что ни про что подарить ефрейтору Эштияг-хану исфаханский ковер!
Асадолла-мирза поднял брови:
- Ну, значит, заберете ваш ковер назад. Есть о чем волноваться!
- Да где же я теперь этого жулика разыщу?
- Ей-богу, ну я же объясняю вашей милости, что... Правда, ефрейтор согласился
принять участие в нашей игре лишь потому, что сегодня вечером они должны были
выступить из города. Но вы не беспокойтесь, он дал мне свой адрес. Напишите ему
завтра: сардару Эштияг-хану, действующая армия, танк № 238.
- Чтоб ты провалился со своими княжескими фокусами, - сквозь зубы прорычал
Полковник.
- Моменто, разумеется, если его не убьют, прежде чем письмо дойдет. Конечно,
есть и другой путь: скажите, чтобы ага дал вам взамен свой исфаханский ковер!
- В самом деле! Только и остается сказать братцу, я, мол, дал этому ефрейтору
взятку в виде коврика, чтобы он прибыл на переговоры вместо английского
генерала! Что мне - жизнь надоела?
- Э-э, Полковник, жизнь ведь она по-разному поворачивается... То выигрыш, то
проигрыш.
Дядя Полковник свирепо посмотрел на него и направился к остальным родственникам,
которые окружили дядюшку Наполеона.
ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ЧЕТВЕРТАЯ
Сомкнутые веки дядюшки приоткрылись. Спокойным голосом он произнес:
- Да, я такого немало повидал... Даже Наполеон, которого всю его жизнь англичане
преследовали своей злобой, даже он, когда после Ватерлоо удалился от дел, опять
поддался на их обман и доверил им свою судьбу... Они ему много чего наобещали. Но
в конце концов несчастный сложил голову на острове Святой Елены. Ну что ж, я
ничем не лучше его...
Затем, как бы желая совершенно переменить тему, он обратился к Дустали-хану:
- Ну, Дустали, что у вас там вышло с Практиканом Гиясабади?
Дустали-хан, барабаня пальцами по столу, угрожающе заявил:
- Вы в семье старший... Или сами разъясните этому козлу поганому его обязательства
передо мной, или разрешите мне законным путем пресечь его попытки посягнуть на
честь и имущество нашего семейства.
Практикан Гиясабади, который, очевидно, накурился терьяку и пребывал в полном
душевном равновесии, хладнокровно провозгласил:
- Во-первых, кто так говорит, тот поганый козел и есть, а во-вторых, когда это я
нападал на жизнь, имущество и честь аги?
Тут в разговор влез Маш-Касем:
- Ей-богу, до сих пор никто не слыхал, чтобы какой-нибудь гиясабадец, отсохни
мой язык, на чужую честь замахнулся... И вообще, зачем врать? Да во всей стране
никто так честью не дорожит, как гиясабадцы.
Хотя Дустали-хан старался не терять самообладания, но при этих словах он не
выдержал и накинулся на Маш-Касема:
- А ты бы уж молчал! Чтоб твои гиясабадцы вместе с их честью в аду сгорели!
Маш-Касем, который редко грубил, на этот раз огрызнулся:
- А вам так и надо - правильная пословица есть: "По господину и почет!" Про меня
чего хотите говорите, а честь гиясабадцев это вам не шутка!
В этот момент я нечаянно посмотрел в сторону Асадолла-мирзы. К нему вернулась
обычная беззаботность, лукавая улыбка снова заиграла на лице.
- Моменто, моменто, Дустали-хан. Маш-Касем прав. Честь гиясабадцев вас не
касается. Вы ведь и сами рыцарь чести, так что...
Дядюшка повелительно возвысил голос:
- Тихо! Между двумя лицами возник, спор. Они вынесли его на обсуждение старейшин
семьи. Надо подойти к их делу справедливо. Прошу дать сторонам возможность
говорить. Продолжай, Дустали, но не отвлекайся по пустякам.
Дядюшкина строгость всех обрадовала. Было ясно, что на время англичане забыты.
Дустали-хан, стараясь говорить спокойно, начал снова:
- Для сохранения чести семьи было решено, что этот, человек придет, женится на
девушке, через месяц разведется с ней - и за все это получит две тысячи туманов.
Так и сделали. Теперь, не говоря уж о том...
Практикан Гиясабади, который тем временем лакомился фисташковой халвой, перебил
его:
- Две тысячи туманов вы дали, а я потом кое-что подсчитал... Так с вас еще...
- Что ты болтаешь, подлец, бесстыжая морда? Чего тебе подсчитывать?
Практикан невозмутимо ответил:
- Вы пять лет в доме моей жены прожили. Арендная плата - сто туманов в месяц...
Ну, будем считать по пятьдесят. За пять лет набегает три тысячи. Пожалуйте
разницу - тысячу туманов.
Дустали-хан от злости просто онемел. Зато Асадолла-мирза пробормотал:
- Нет, сто туманов в месяц это вполне умеренная плата. Правильно подсчитали.
Шесть тысяч туманов - нормально...
Гнев Дустали-хана обратился против Асадолла-мирзы:
- Замолчи хоть ты, Асадолла!
- Моменто, я ничего не говорил. Господин Практикан допустил ошибку в подсчетах,
я ему указал.
- Тихо, Асадолла,- одернул его дядюшка. Но тут опять вмешался Маш-Касем:
- Конечно, коли не хочешь дать, и двести туманов много... Вот у меня земляк был...
- Маш-Касем, дай господину Дустали-хану сказать, - остановил его Асадолламирза,
- он же изволил говорить о посягательстве на честь.
Практикан Гиясабади, слегка постукивая по халве ручкой перочинного ножа, чтобы
отколоть кусочек, хладнокровно произнес:
- Да, скажите, пожалуйста, на чью честь я покушался.
Весь дрожа от возбуждения, Дустали-хан прохрипел:
- Ага, вы только посмотрите, до чего может наглость дойти!.. Эта невинная
дурочка...
- Сам ты дурак невинный, - тут же вставил Практикан.
Дядюшка Наполеон воскликнул:
- Господин Практикан, вы же служите в полиции, вы должны знать, каковы правила
судебного заседания! В настоящий момент здесь происходит заседание семейного
совета. Пока я не дам вам слова, вы не имеете права говорить! В свое время вы
тоже сможете высказаться. Продолжай, Дустали!
- Обращаю ваше внимание на то, что эту невинную больную девушку обманул какой-то
неизвестный негодяй...
Практикан опять прервал его:
- Обращаю ваше внимание, ага, он опять попусту болтает! - Воздев глаза к
потолку, он продолжил: - Во-первых, негодяй тот, кто такие слова говорит, вовторых,
никого неизвестного не было.
Дустали-хан угрожающе приподнялся на стуле:
- Не было? Значит, тебе он известен? Ты знаешь, кто эту непорочную девицу
ребенком наградил?
Положив в рот кусочек халвы, Практикан спокойно ответил:
- Еще бы не знать. Это я и был.
- Ты?! Ах ты лгун бессовестный!
- Нет, я чистую правду говорю.
Асадолла-мирза, лицо которого так и засияло, сказал:
- Моменто, господин Дустали-хан, разум и логика тоже иногда полезны. Господин
Практикан откровенно признает, что это его ребенок, а вы утверждаете, что это
ребенок неизвестного? Тогда либо назовите отца, либо согласитесь со словами
господина Практикана.
Лицо Дустали-хана стало красным, как помидор. Он едва мог выговорить:
- Да когда же?.. Где?.. Этот человек вообще не был знаком с Гамар. Как это могло
случиться, что мы ничего не знали?
Практикан все так же невозмутимо ответил:
- Эка, хватился, дядя! Да я с прошлого года, когда еще с инспектором Теймурханом
приходил ваше тело искать, по Гамар сохну. Полюбили мы друг друга... Ах, что
за ночки были! Лунные ночи!
Асадолла-мирза, едва сдерживая смех, сказал:
- Ну что выспрашивать, когда и где,- не у вас же на глазах им любовью
заниматься. В этом деле - третий лишний. Или вы другого мнения?
Дустали-хан, которого душила ярость, завопил:
-Асадолла, это ведь при тебе было, когда он сказал, что вообще ни к чему не
пригоден.... Что ему, проклятому, причинное место пуля в бою отстрелила!
- Это у вашей милости причинное, место проклятое! - с полным ртом парировал
Практикан.
- Моменто, теперь состав суда должен высказаться по поводу причинного места
каждой из тяжущихся сторон. Я голосую за господина Практикана.
Дядюшка Наполеон стиснул зубы. Он порывался положить конец этому зубоскальству,
но не мог вставить ни слова. Асадолла-мирза, которому хотелось раззадорить
спорщиков, с притворным удивлением повернулся к Практикану:
- Моменто, господин Практикан, я что-то не помню, чтобы вы называли место
ранения...
- Нет, тут он как раз правильно говорит, - усмехнулся Практикан. - Я сам так
сказал.
- Вы слышали? - заорал Дустали-хан, обращаясь к дядюшке. - Обратите внимание, он
сам признал!
Но прежде чем дядюшка успел задать вопрос, Практикан все так же хладнокровно
заявил:
- Клянусь богом, дело вот как было. В тот день меня с инспектором Теймур-ханом
отрядили к вам под предлогом расследования о пропаже часов... А я думал, вам стало
известно, что это я Гамар ребенка сделал, и вы хотите заставить меня сознаться,
а потом отдадите под суд и засадите в тюрьму... Знаю я, как это делается, сам
тысячу преступников задержал... Ну, я и сказал, будто у меня ранение такое, чтобы
вы меня не схватили и не передали в руки полиции...
Тут Маш-Касем, который непривычно долго молчал, так и подпрыгнул:
- Ай, молодец, брат! Ну и голова!.. Господи, благослови Гиясабад! Это я к тому,
значит, что в мужской силе и удальстве никому с гиясабадцами не равняться.
Асадолла-мирза не мог больше сдерживаться. Он раскатисто захохотал, а потом
проговорил, то и дело прерывая свои слова взрывами смеха:
- Да здравствует... Практикан Гиясабади!.. С сегодняшнего дня объявляю тебя
почетным гражданином Сан-Франциско!
- Рад стараться, ваше высочество, - ответил Практикан, присоединяясь к его
веселью, - вы-то меня любите, я знаю.
- Господа, вы затягиваете заседание вашим смехом и шутками, - прикрикнул
дядюшка. - Асадолла! Практикан! Тихо!
Он опять повернулся к Дустали-хану:
- Продолжай, Д устали!
Но Дустали-хан, словно громом пораженный, не говорил ни слова. Молчал и дядя
Полковник, сидевший опустив голову. Как я догадывался, сожаления об исфаханском
коврике отвлекли его от семейного совета. Зато у отца вид был веселый и
довольный.
Между тем Практикан Гиясабади начал контратаку:
- Я свою жену люблю. И она меня любит. Дитя у нас любимое... и еще одно на
подходе... На взгляд господина Дустали-хана это все неприличие одно, а вот когда
он сам в среду заявился в дом замужней женщины, а муж, между прочим, в это время
отсутствовал, это прилично...
Дустали-хан, выйдя из охватившего его оцепенения, завопил:
- Я... Я ходил к замужней женщине?..
- Разрешите крикнуть Фати? - мягко осведомился Практикан. - Фати - дочка
кормилицы Гамар. Если желаете, спросим у нее, кто в среду выходил, крадучись, из
дома мясника Ширали?
Дустали-хан снова остолбенел. Асадолла-мирза широко улыбнулся. Он достал из
кармана свои очки, надел их и, пристально глядя на Дустали-хана, сказал с
плутовской улыбкой:
- Дустали, неужели?.. Наконец решился съездить в Сан-Франциско с Тахирой, женой
Ширали? Ну и как - добрались?
- Замолчи, Асадолла!
- Моменто, Дустали! Откровенное признание смягчает вину! Повинись, не то
Практикан пошлет за Фати.
- Асадолла, если я что-нибудь с тобой сделаю, потом не жалуйся!
- Моменто, моменто, моментиссимо! Господи помилуй! Мало ему жены Ширали, теперь
он со мной хочет что-то сделать! Каких ты пилюль наглотался, что тебе удержу
нет?
- Асадолла, Асадолла! - крикнул дядюшка. В этот момент Дустали-хан схватил банку
с халвой и, угрожающе занеся ее над головой, как бы собираясь швырнуть в
Асадолла-мирзу, зарычал:
- Как дам сейчас - башку расшибу!
- Что-что? Не понял! - перестав смеяться, сказал Асадолла-мирза и тут же,
вскочив с места, ринулся к окну. Высунувшись во двор, он закричал:
- Ширали! Эй, Ширали!
Дядюшка Наполеон и все остальные во весь голос воскликнули:
- Асадолла!.. Прекрати!!
Но Асадолла-мирза продолжал:
- Ширали, если не трудно, принеси наверх чаю.
В комнате воцарилась тишина. Этим воспользовался Маш-Касем:
- Ей-богу, зачем врать?! До могилы-то... Да я за все сорок лет такого безобразия
не видал... Господь защитник, да если этот Ширали пронюхает... Знаете, господин
Дустали-хан, Ширали нынче баранью ногу прихватил с собой...
Минуту спустя на пороге выросла исполинская фигура Ширали, который держал в
руках поднос с чаем.
- Доброго здоровья всем!
Пока все молча разбирали с подноса стаканы и сыпали в чай сахар, Асадолла-мирза
с серьезным видом заговорил, как бы продолжая прерванную беседу:
- Так, значит, как я вам уже докладывал, дела принимают скверный оборот...
Понятно, что люди, которые дорожат своей честью, весьма озабочены. И тут уж не
имеет значения, какое положение человек занимает, богач он или скромный
ремесленник. Возьмем, к примеру, того же господина Ширали...
Выдержав паузу, он обратился к Ширали:
- Вот вы, господин Ширали... Я вас спрашиваю... Допустим, есть у вас друг, приятель
какой-нибудь. И вот вы видите, как в его отсутствие чужой человек заходит к нему
в дом. Как вам это понравится?
Ширали сквозь зубы прорычал:
- Ваше высочество, не надо при аге такие речи заводить! Я когда такое слышу, у
меня аж в глазах темнеет, так и хочется все вокруг переломать, окна-двери
повышибать...
При этих словах Ширали, совершенно забыв про поднос с последним стаканом чая,
так потряс ручищами, что стакан соскользнул прямо на голову дяде Полковнику, а
тот истошно завопил: "Ошпарили!"
Губы дядюшки Наполеона опять затряслись, он побледнел и, пытаясь подняться,
устрашающим голосом вскрикнул:
- Я сказал, хватит! Довольно! Опять заговор... Теперь с другой стороны зашли...
Хотят внести раскол в мою семью... Меня боятся, так за семью принялись... Боже, до
чего эти подлецы, трусы эти докатились!
И под шум и гам собравшихся дядюшка Наполеон снова без чувств свалился в кресло.
Пури, который на крик отца вбежал в комнату, как заведенный, твердил:
- Кто это сделал? Кто обварил папочку?
- Чем реветь, как осел, ты бы лучше за доктором сходил, - наконец рявкнул на
него Асадолла-мирза. - Кто сделал, тот и сделал. Не нарочно ведь. Ну, стакан из
руки Ширали выпал, на папочку твоего чаем плеснуло. Принеси-ка полотенце или
салфетку да оботри его.
- Так мне за доктором идти?
- Куда хочешь иди, только подальше - все меньше крику будет, глядишь, больные
сами по себе поправятся.
Пури поспешил за помощью, а Асадолла-мирза и Маш-Касем занялись дядюшкой
Наполеоном. На ожог дяди Полковника никто не обращал внимания. Только Дусталихан
взволнованно сказал:
- Во всем этот проходимец виноват... Мало того, что он вор и мошенник, он еще и
убийца. Видали - Полковнику глаза выжег!
На что Практикан Гиясабади с полным самообладанием ответил:
- Опять на меня свалить хотите, уважаемый! Нет, вам меня...
- Сейчас я тебе докажу, кто отец!!! - прервал его вопль Дустали-хана. - Это ты
господину Полковнику все лицо обварил...
- Жду не дождусь ваших доказательств, - сказал Практикан и как бы про себя
добавил: - Очень даже удивительно, что общего между беременностью моей жены и
ожогом господина Полковника? Что у меня там - самоварный кран, что ли?..
- Господин Практикан прав, - подхватил Асадолла-мирза. - Разве там бывает
самоварный кран? Ну пусть даже бывает - каким образом туда попала голова
господина Полковника? Если только, не дай бог...
- Да заткнись ты, Асадолла,- истошно заорал Дустали-хан.
Вместо ответа Асадолла-мирза повернулся к Ширали:
- Ширали, оставьте нас ненадолго одних... Но мне еще нужно вам кое-что сказать,
если вас не затруднит, подождите внизу, пока я вас позову.
Дустали-хан, который от силы нахлынувших на него чувств совсем забыл о Ширали,
опять позеленел.
- Асадолла, ты меня погубить хочешь, - пролепетал он.
Тут наконец вмешался мой отец.
- Успокойтесь, Дустали-хан, - решительно сказал он и, обращаясь к Асадолламирзе,
мягко добавил:
- Асадолла, угомонись. Ты же видишь, что аге дурно... А Полковника обварили!
Ширали вышел из комнаты, дядя Полковник, громко охая, простонал!
- Кто же мной, несчастным, займется? Вспомнит обо мне хоть кто-нибудь?..
- Потерпите немного, господин Полковник, мы все о вас помним, но аге плохо... Надо
сначала привести его в чувство.
- А мне, значит, хорошо?.. - чуть ли не плача протянул Полковник. - У меня все
лицо горит, словно его в печь засунули...
- Да вы руки-то примите, поглядим, что там случилось...
Тут прибежал Пури и, задыхаясь, объявил, что доктора Насера оль-Хокама нет дома.
Пока мой отец и Маш-Касем вливали дядюшке в рот шербет, Асадолла-мирза почти
силой отвел руки Полковника от лица. Подбородок и губы у него чуть покраснели.
Асадолла-мирза насмешливо произнес:
- О-о! Смотрите, кожа вся слезла, мясо видно!
Маш-Касем, приняв всерьез его слова и даже не взглянув на Полковника, заголосил:
- Ой, родимые вы мои, это что же творится!.. У господина Полковника вместо лица,
извиняюсь...
Асадолла-мирза, догадавшись, с чем Маш-Касем хотел сравнить лицо Полковника,
оборвал его:
- Что ты шум поднимаешь, Маш-Касем? Я пошутил. Смотри, только чуть-чуть
покраснело.
Но Маш-Касема нелегко было унять:
- Ей-богу, ваша милость, зачем врать? До могилы-то... Я насчет ожогов этих прямо
мастер, лекарь то есть. От такого ожога только одно средство есть.
- Какое средство? - оживился дядя Полковник. - Что нужно сделать?
- Ей-богу, зачем врать? Вы, конечно, не обессудьте... Надо взять мочу от дитя
малого и этой мочой полить...
Асадолла-мирза хотел было возразить, но передумал и после секундного колебания
подхватил:
- Я тоже об этом слышал. Только где нам искать это дитя малое?
- Ничего, ежели какой побольше, тоже сгодится. Лишь бы совсем старый не был...
Коли меня спросить, то, по моему разумению, Пури-ага для этого дела подойдет, не
пропадать же добру.
Тут дядя Полковник завопил во всю мочь:
- Да прекратите вы наконец! Вы уж готовы всякую пакость мне на голову лить!..
Чем глупости болтать, Маш-Касем, принес бы масла немного. Миндального принеси
или касторового... Ступай, чего ждешь!
- Слушаюсь, бегу... Но только мое средство все равно лучше.
- Ну так попробуйте, большого вреда не будет, - предложил Асадолла-мирза, но
Пури, по обыкновению шепелявя, бурно запротестовал:
- Что за невежество! И потом мне сейчас не хочется...
Дядя Полковник готов был опять поднять крик, но тут вернулся Маш-Касем с большой
деревянной ложкой в руках:
- Ей-богу, ваша милость, ни миндального, ни касторового масла нет. Вот я с кухни
немного подсолнечного принес...
Делать нечего, пришлось смазать кожу дяди Полковника подсолнечным маслом. После
этого он немного успокоился и заявил:
- Ладно, наплевать, если и помру... Вы бы лучше о братце позаботились.
- Не тревожьтесь, - раздался голос отца, - ага начал дышать ровнее... Скоро придет
в себя... Только, пожалуй, лучше вам перейти в другую комнату, чтобы ага мог здесь
немного полежать, пока окончательно не оправится.
- Я тоже думаю, лучше было бы нам уйти отсюда, - поддержал его Асадолла-мирза, -
здесь будет потише... Давай, Пури. Пошли, Дустали!
Но Дустали-хан, плотнее усевшись в кресло, заявил:
- Я дал клятву, пока не кончится разбирательство, шага отсюда не сделаю.
Останусь здесь, пока ага в себя не придет. Пусть рассудит меня с дорогим
зятьком!
Тут же подал голос и Практикан:
- И я тоже. Буду дожидаться, пока ага своего родственника не укротит.
- Выходи, Дустали, - повелительно сказал Асадолла-мирза.
- Говорю тебе, с места не двинусь!
- Ах, не двинешься?.. Моменто, моменто... Эй, Ширали!
- Ох, пожалеешь, да поздно будет... Давай, зови его, а я погляжу, как ты при нем
про его жену речь поведешь.
- Ваше высочество, бога за вас молить буду, - вмешался Маш-Касем, - если этот
Ширали до сих пор своей жене окорот не сделал, так это потому, что никто ему
сказать не решается, чего она тут проделывает. А как решишься-то? Вы про УстаГуляма
забыли?.. А про подручного пекаря?.. От того, кто ему слово скажет,
мокрое место останется... Да он и дом, где такое услышит, спалит начисто!
Прежде чем Асадолла-мирза успел возразить, сквозь плотно сжатые губы дядюшки
Наполеона прорвался стон. Все столпились вокруг него.
Несколько мгновений спустя дядюшка открыл глаза. Он долго озирался по сторонам,
потом слабым голосом произнес:
- Не понимаю, почему это я...
Затем он, видимо, вспомнил, что произошло:
- Ефрейтор... Вместо полковника - ефрейтор-индиец!
Асадолла-мирза поспешно сказал:
- Моменто, ага... с ним мы счеты сведи, прогнали прочь с позором. Что о нем
вспоминать.
Дядюшка некоторое время отрешенно молчал, потом проговорил как бы про себя:
- Выгнали его... выгнали... Это хорошо... Хорошее дело... Мне уж недолго осталось, но вы
не должны терпеть позор! Мы вместе сражались, рука об руку, плечом к плечу... А
теперь вместе будем в плену.
- Братец, братец, - с беспокойством окликнул его дядя Полковник. Но дядюшка
Наполеон, казалось, не слышал его. Все с тем же отрешенным видом он продолжал:
- Да, мы оказались в плену, но в плену почетном... Мы сберегли свое доброе имя,
свою честь! В истории будет записано: великий полководец сопротивлялся до
последней возможности...
- Братец, братец!
Дядюшка Наполеон повернулся к нему, минутку рассматривал, потом ласково спросил:
- Почему у тебя все лицо в масле?
- Братец, ведь обожгло мне лицо-то...
- Обожгло?.. Обожгло лицо?.. Я рад за тебя. Это ожог храбреца, это не клеймо
труса!
Потом оглядел остальных:
- Видишь, Дустали? Видишь, какова жизнь великих полководцев?.. Ты тоже разделишь
со мной почетный плен!
Дядюшка умолк. Присутствующие с тревогой переглядывались. Молчание прервал
Дустали-хан:
- Ага, да я уж и сейчас пленник. Пленник этого злодея безжалостного... Я останусь
здесь, пока вы не рассудите меня с этим человеком, с этим бла-го-родным
господином Практиканом Гиясабади!
- С Практиканом Гиясабади? Практикана тоже захватили вместе с нами?.. Дорогой ты
мой...
Практикан, с изумлением взиравший на дядюшку, пробормотал себе под нос:
- Нет, ему уж совсем в голову вдарило!
Дустали-хан тут же залепил ему увесистую пощечину:
- Отцу твоему вдарило, мерзавец бессовестный!
Практикан ответил ему затрещиной, и они было сцепились всерьез, но единодушный
окрик отца и дяди Полковника заставил их разойтись. В этот момент дядюшка
Наполеон с трудом поднялся на ноги - казалось, он и не заметил драки и,
пошатываясь, побрел к двери:
- Я пойду собираться.
Асадолла-мирза бросился к нему:
- Моменто, моменто... Ага, позвольте... Ага, разрешите помочь вам!
Дядюшка Наполеон, не оборачиваясь, так же тихо сказал:
- Асадолла, ты? Вот и мой черед наступает... Но ведь со славой уйду, Асадолла?
Плен, вот моя доля... Но я не запятнал себя!
Дядюшка Наполеон, поддерживаемый под руки Асадолла-мирзой и Маш-Касемом, пошел к
выходу. Остальные с похоронным видом двинулись за ними.
Отведя дядюшку домой, Асадолла-мирза вернулся к нам. Он был тих и печален.
Первым заговорил отец:
- Во всем виноват этот идиот Дустали-хан, всю музыку нам испортил.
- Моменто, моменто, уверяю вас, что ага, не отдавая себе отчета, стремился
оказаться в этом самом плену! Он убежден, что рука судьбы начертала ем
...Закладка в соц.сетях
