Жанр: Драма
Дядюшка наполеон
...-мирза - бандит!
Целиком ушедшая в собственные мысли Азиз ос-Салтане словно и не слышала всю эту
перебранку. Но едва прозвучало имя Асадолла-мирзы, она немедленно пришла в себя
и страшным голосом завизжала:
- Дустали, заткнись! Дай бог, чтоб ты ему в подметки годился! Дай бог, чтоб все
бандиты такими были! - Потом, словно разговаривая сама с собой, пробормотала: -
Не иначе, эта потаскушка задурила голову бедному мальчику! - И, повернувшись к
дядюшке Наполеону, крикнула: - Что же вы сидите сложа руки?! Уважаемого человека
из благородной семьи насильно заперли в доме безродного мясника, а вам хоть бы
что?! А если эта тварь бессовестная что-нибудь ему подсыплет, тогда как?
Дядюшка мягко сказал:
- Ханум, успокойтесь. Я только что ходил домой к Ширали и разговаривал через
ворота с Асадоллой. Он ко мне так и не вышел. Сколько я ни просил его, сколько
ни умолял - и с места не сдвинулся.
- Почему? А что он вам говорил?
- Бог его знает... Нес какую-то околесицу. Говорил, что боится Дустали и от страха
не может выйти, но...
- Боится Дустали?! Да кто такой этот паршивец Дустали, чтобы поднять руку на
сына моего покойного дяди!.. Я сама должна за ним пойти... Да, я просто обязана за
ним пойти, потому что эта стерва расфуфыренная околдует его, она это умеет!..
Небось уже и околдовала! Не такой он человек, чтобы там без причины оставаться.
Дядюшка Наполеон сказал:
- Ханум, по-моему, он сам не прочь, чтобы его околдо...
- Слишком много вы языком болтаете! - прервала его Азиз ос-Салтане. - А тем
временем, может, с ним несчастье какое стрясется!..
Маш-Касем нашел удобный повод, чтобы вмешаться:
- Ханум правильно говорит... Когда господин Асадолла-мирза с нами из-за ворот
разговаривал, голос у него дрожал, точно у ребенка малого. Очень ему плохо было.
Прямо будто корью заболел. Голос у него из горла не шел, Все равно как будто в
пасти у льва побывал.
Азиз ос-Салтане ударила себя по голове:
- Господи, уж лучше мне умереть! До чего человека довели!.. А эти тут сидят, еще
родственники называются! - И она собралась уходить. - Я знаю, стоит мне ему
слово сказать, сразу же оттуда выйдет. От вас-то он отродясь ни ласки, ни
доброты не видел, чего ж он будет вас слушаться?!
Дустали-хан тоже поднялся:
- Тогда и я пойду с тобой, скажу ему, что я его простил... Надо ему растолковать,
что...
- А ну садись на место! Мальчик как голосище твой гнусный услышит, у него от
страху сердце разорвется!
Когда Азиз ос-Салтане была уже в коридоре, дядюшка
крикнул:
- Ханум, не говорите Асадолле, что Ширали посадили в тюрьму... Я ему тоже об этом
не сказал, потому что, если он узнает, вряд ли вообще с места сдвинется.
- Если вы такой умный, ага, непонятно, почему вы до сих пор не министр!
Азиз ос-Салтане направилась к дому Ширали. Я, как и незадолго перед этим,
крадучись двинулся туда же. На улице никого не было, и я шел за Азиз ос-Салтане
на почтительном расстоянии. Ей пришлось стучаться несколько минут, но наконец
из-за ворот послышался голос Тахиры. Азиз ос-Салтане долго препиралась с ней и
сыпала угрозами, пока не убедила вызвать для переговоров Асадолла-мирзу.
Азиз ос-Салтане старалась говорить спокойно и ласково:
- Асадолла, открой ворота, позволь мне словечко тебе сказать.
- Ханум, дорогая, о чем угодно меня просите, только не об этом. Я отсюда не
выйду. Моя жизнь в опасности.
- Тебе говорю, открой! Пусть только Дустали попробует на тебя руку поднять -
пожалеет! Да и теперь дело прошлое - я Дустали простила, и он нас с тобой
простил.
Асадолла-мирза с дрожью в голосе ответил:
- Ханум, милая вы моя!.. Боюсь... Я знаю, что Дустали сейчас стоит рядом с вами...
Знаю, он уже держит кинжал наготове, чтобы пронзить им мое сердце.
- Асадолла, ты хоть одну створку приоткрой, погляди. Нет тут никакого Дустали.
Подумай, люди что говорить будут. Ты в чужом доме наедине с женщиной...
- Моменто, моменто! Слава богу, меня подобными сплетнями не запятнать! Ширали
мне теперь как брат родной, а жена и дети Ширали мне, что собственные жена и
дети... Вот вернется Ширали, я сдам ему его семью в целости и сохранности, тогда и
поговорим.
- Асадолла, ты ведь не знаешь! Ширали на базаре подрался, его в полицию забрали!
Как же ты теперь собираешься...
- Вай! Горе горькое!.. Ширали в тюрьму угодил!.. Вот теперь уж я вовсе не могу
отсюда выйти. Мне чувство долга и совесть моя приказывают здесь остаться!
Всевышний, какая тяжкая обязанность!
По его голосу чувствовалось, что он уже знает о злоключениях Ширали и теперь
просто разыгрывает очередную роль.
Азиз ос-Салтане прижалась к воротам щекой и проворковала:
- Асадолла, не мучай меня, выходи. Не заставляй краснеть перед людьми!
- Ханум, я готов жизнь за вас отдать, но я должен выполнить свой долг перед
собственной совестью. Не думайте, что я оставлю без покровительства жену и детей
Ширали, которых он сам же мне препоручил перед тем, как сел в тюрьму!
- Но у Ширали ведь нет детей, Асадолла!
- Зато жена есть... Ханум, милая, она сама точно ребенок. Плачет сейчас, малышка,
убивается! Лица ее мне из-под чадры не видно, но я слышу, как она всхлипывает...
Бедная девочка, дитятко невинное! .
Азиз ос-Салтане еще несколько минут безрезультатно уговаривала Асадолла-мирзу
выйти, потом осыпала жену Ширали и самого князя отборной бранью и, клокоча от
ярости, как вулкан, направилась в сад.
Я тенью поплелся за нею, но неожиданно заметил, что в наш дом вошел аптекарь.
Это обстоятельство показалось мне весьма важным, и, не дойдя до ворот сада, я
свернул к нам во двор. Отец и аптекарь уединились в зале. В последнее время в
связи с бурными событиями я настолько привык подслушивать, что и на этот раз
припал ухом к выходившему во двор окну.
Вытирая пот со лба, аптекарь говорил:
- Придется нам по аптеке отходную читать, ага. Хоть и закрыл я ее на один день,
хоть и вывесил объявление, что уехал в паломничество к святым местам, не
помогло.
- А разве проповедник ничего в мечети не говорил?
- Как же, говорил! Бедняга Сеид-Абулькасем два раза с минбара объяснял, что
вышло недоразумение, только, по-моему, никто его не слушал... Уж если людям что в
голову втемяшилось, их трудно переубедить.
- А сами-то люди что говорят? Ничем не болеют, что ли?
- Ничего они не говорят, ага. Только до сих пор никто не зашел и даже щепотку
глауберовой соли не купил. Сегодня какой-то прохожий собрался было ко мне
заглянуть, так его все до того обругали и застыдили, что он передумал и пошел
дальше.
В щелку между ставнями окна мне было видно лицо отца. Он сидел бледный со
стиснутыми зубами. После долгой паузы отец глухо сказал:
- Нужно найти какой-то выход... Нужно что-то придумать.
- Ничего тут не придумаешь, ага. Я здешних людей хорошо знаю. Помирать будут, но
раз уж у них в голове засело, что мы лекарства на спирту готовим, ничего у нас
не купят. А мне теперь и вовсе нельзя в этом квартале оставаться, потому что
слухи пошли, будто я ни в аллаха, ни в пророка не верую. Я пока что аптеку
запер, к вам пришел, чтобы вместе все и решить.
Отец несколько минут угрюмо шагал по комнате, потом остановился и сказал:
- Этот подлец задумал меня со света сжить. Я буду не мужчина, если не отомщу
ему!.. Пока не увижу его в могиле, не успокоюсь!.. Негодяй!.. Мерзавец!..
Наполеон паршивый! Я из него восемь таких Наполеонов сделаю!
- А мне что прикажете предпринять?
- Ничего... ничего, господин аптекарь. Вы... вы отдыхайте, а там посмотрим, что да
как. Электричество в аптеке отключите и закройте ее до лучших времен...
Аптекарь хмуро попрощался и ушел, а отец снова принялся шагать по комнате. Он
был в таком подавленном состоянии, что я, боясь, как бы ему не стало плохо, еще
несколько минут простоял под окном. Когда мне показалось, что он немного пришел
в себя, я решил узнать, что происходит в доме дядюшки, и побежал туда.
Все по-прежнему сидели в зале. Пока меня не было, появилась придурковатая Гамар,
которую на весь вчерашний день отсылали к каким-то родственникам.
Все шумели, ругались и яростно спорили. Особенно кипятились Азиз ос-Салтане и
Дустали-хан.
В мое отсутствие Дустали-хан позвонил в полицию, чтобы договориться об
освобождении Ширали. Но ему сказали, что, пока не прояснится состояние здоровья
ударенного, то бишь пекаря, Ширали отпустить не могут,
Когда я вошел, Азиз ос-Салтане говорила:
- Я точно знаю: эта потаскушка околдовала Асадоллу, потому что иначе он бы меня
послушался... Давайте-ка позовем господина Хорасани, пусть побрызгает дверь Ширали
купоросом, что от колдовства помогает.
Потеряв терпение, Дустали-хан закричал:
- Какое к черту колдовство?! Что за вздор! Этот кобель остался там, чтобы с
женой Ширали развлекаться!
- А-а? Вы его только послушайте!.. Будет мужчина бросать порядочных женщин
благородного происхождения ради какой-то кособокой замарашки?! Да еще такой
человек, как Асадолла-мирза!
Дустали-хан не стал защищать внешность жены Ширали от этих .нападок, но зато
обрушил такой поток ругани на Асадолла-мирзу, что Азиз ос-Салтане взорвалась:
- Ой, Дустали, я сейчас так тебя садану, что все зубы свои вставные проглотишь!
Оскорблять сына моего дяди - это все равно, что меня оскорблять!
Дядюшка Наполеон был вынужден вмешаться:
- Молчать! Почему бы вам не ссориться у себя дома?! Чем я провинился, что должен
вашу ругань выслушивать? Пусть Асадолла сидит в доме Ширали, пока под ним трава
не вырастет! Вам-то что? Вы что, адвокаты Асадоллы или Ширали?
Дядя Полковник сказал:
- Братец, прошу вас, не волнуйтесь. Хоть вы постарайтесь держать себя в руках.
Мы ведь пришли, чтобы...
- Я и спрашиваю, зачем вы пришли?! Что вам всем от меня надо?
- Не волнуйтесь! Мы пришли, чтобы уладить имевшиеся в семье разногласия... Но,
согласитесь сами, возник более важный вопрос. В опасности репутация и честь всей
семьи. Мы должны во что бы то ни стало извлечь Асадоллу из дома Ширали. Я
предлагаю немедленно пойти проведать пекаря, которого Ширали ударил по голове.
Может, не так уж сильно ему и досталось, может, он притворяется, чтобы спастись
от мести Ширали? В этом случае мы могли бы с помощью небольшого подарка
уговорить его забрать свою жалобу, и тогда Ширали уже сегодня был бы на свободе.
Дядюшка Наполеон завопил:
- Это мне, что ли, с моим положением идти уговаривать пекаря, чтобы оy простил
мясника?!
- Я не вас имел в виду. Пусть сходит один из нас... например, Маш-Касема можно
послать.
Дустали-хан влез в разговор:
- Полковник верно говорит. Очень логично. Конечно, положение нашей семьи не
позволяет никому из нас проведывать пекаря. Но Маш-Касема послать можно.
Дядюшка Наполеон с раздражением закричал:
- Кому вообще нужно, чтобы Ширали освободили? Да чтоб он ослеп! Так ему и надо,
будет знать, как людей дохлыми баранами избивать! Этот бандит уже весь квартал
перекалечил, а тут в кои веки власти решили его наказать, так вам обязательно
надо вмешаться?!
- Нам до Ширали и дела нет. Пусть ослепнет, оглохнет, в тюрьме помрет!.. Мы
заботимся о сохранении чести семьи, думаем об Асадолле! Сами посудите: князь
Асадолла-мирза - в доме мясника! Как мы завтра будем смотреть людям в глаза?!
Пытаясь подавить гнев, дядюшка Наполеон сказал:
- Господа, разве Асадолла в первый раз зашел в дом к человеку низкого сословья?
Разве он в первый раз оказался в доме Ширали? В общем, господа, делайте что
хотите!.. Посылайте Маш-Касема куда хотите... к пекарю... к зеленщику... к
керосинщику... к бакалейщику!
Гамар, до этой минуты сосредоточенно лизавшая леденец, спросила у матери:
- Маменька, а разве Асадолла-мирзу в тюрьму посадили?
- Нет, радость моя, не в тюрьму. Один нехороший человек у себя его запер.
- Ой, горе горькое! Бедный Асадолла-мирза! Хоть бы его скорее выпустили! Он
обещал меня с собой в путешествие взять.
- Какое еще путешествие? Куда?
Продолжая лизать леденец, Гамар ответила:
- В тот вечер, когда мы все в гостях были, он сказал: "Будешь хорошей девочкой и
никому не скажешь, съездим с тобой в Сан-Франциско..." Маменька, а в Сан-Франциско
красиво?
Азиз ос-Салтане многозначительно посмотрела на дочь, чтобы та замолчала, но
Гамар не унималась:
- Ну скажите, маменька, красиво? Да?
- Нет. Детей туда не возят, - ответила ей Азиз ос-Салтане и, нисколько не
рассердившись, пробормотала: - Накажи, господи, Асадоллу за его проделки!
Дустали-хан, трясясь от негодования, спросил:
- Слышала? Ты и теперь будешь защищать этого бандита?
Азиз ос-Салтане бросила на него грозный взгляд:
- А ты бы помолчал! Подумаешь, пошутил парень.
Дядя Полковник прервал их:
- Раз ага не возражает, не будем терять времени. Беги, Маш-Касем, беги,
голубчик... Разыщи пекаря. Вот тебе деньги. Непременно уговори его отказаться от
своей жалобы.
Маш-Касем, не глядя на него, ответил:
- Это дело нелегкое.
- Что такое? Почему нелегкое?
- Зачем мне врать?! До могилы-то... Я пекаря час назад видел. Голову ему
перевязали и из больницы домой отправили. Сейчас у него там непременно доктор
Насер оль-Хокама сидит.
- Значит, ему не так уж и плохо?
- Наверно. Но загвоздка в том, что я уже десять - двенадцать дней, как с пекарем
поссорился. Помните, мы тогда еще в лепешке кусок тряпки нашли?.. Я пекаря за
это отчитал, а он, скотина, как ударит меня гирей прямо вот сюда! У меня чуть
сердце не выскочило. Ну я ему тоже... корзиной по голове. Тут, конечно, люди
набежали, разняли нас... А только я с того дня обиду на него имею и с ним не
разговариваю.
- Что еще за обида?! Взрослый человек, а как ребенок обижаешься.
- А что ж тут плохого? Вон ага наш разве сейчас на зятя своего не в обиде?
- Не говори ерунду! Ступай!
- Да ей-богу, ага, зачем мне врать?! Вы меня хоть убейте, я этому пекарю и в
морду не плюну, а вы хотите, чтоб я еще пошел его проведать!
Дядя Полковник, Дустали-хан, Азиз ос-Салтане и даже Шамсали-мирза начали на все
лады уговаривать и упрашивать Маш-Касема, но им так и не удалось его уломать.
- Мы, гиясабадцы, честь свою выше всего на свете ставим. Один мой земляк, к
примеру... Он вообще-то даже не из Гиясабада был, а из деревни, что поближе к
Куму, там, где...
- Не идешь, так не мели языком! - закричал на него дядя Полковник. - Чтоб тебя
вместе с твоим земляком в одну могилу положили!
В перепалку вмешался дядюшка Наполеон. Суровым тоном он отчитал брата за
невоздержанность, но поняв, что все родственники решили любой ценой ублажить
пекаря, только бы выпустить на свободу Ширали, повернулся к Маш-Касему и сказал:
- Маш-Касем, как на поле битвы я приказывал тебе, а ты выполнял мои приказы, так
и сегодня ты должен сделать то, что я говорю! Иди же! Считай, что мы с тобой
сейчас сражаемся под Казеруном!
Маш-Касем вытянулся в струнку:
- Слушаюсь! Только, ага, бога ради сами посудите... Тут ведь большая разница... В те
дни вы мне отдавали приказы сражаться против англичанов, а сейчас посылаете к
скотине-пекарю!.. Вот помню, однажды в самый разгар битвы при Казеруне, схватил
это я ружье...
- Без разговоров, Касем! Иди! Твой командир дал тебе приказ. Срочно его
выполняй!
Когда Маш-Касем возвратился, все уже истомились от ожидания и то бродили по
комнате, то вновь усаживались. Увидев Маш-Касема, родственники тотчас окружили
его плотным кольцом.
- Ну что, Маш-Касем?
- А зачем мне врать?! До могилы-то... С самим пекарем я не говорил, но брата его
во двор вызвал и попросил все тому передать. Брат его ходил к нему, уговаривал,
а все равно ничего не вышло...
- Как так не вышло?
- Пекарь говорит, пусть, мол, Ширали при всех лавочниках квартала руку мне
поцелует, тогда, мол, я, может, его и прощу.
Дустали-хан в изнеможении упал в кресло и простонал:
- Теперь этот бандит так и застрянет в доме Ширали.
Маш-Касем продолжал:
- А сейчас я встретил сапожника Исмаила. Он в полицию заходил, Ширали видел, так
тот попросил его: ты, говорит, сходи ко мне домой, жене моей скажи, пусть не
беспокоится и гостя принимает как положено, со всем радушием!
Дядя Полковник покачал головой:
- Ну и ну! Ну и ну! Вот это гостеприимство! Да, как говорит Асадолла,
действительно моменто!
ГЛАВА ДЕСЯТАЯ
В разгар споров о вражде Ширали и пекаря произошло совершенно неожиданное
событие, заставившее всех остолбенеть от изумления. Затаив дыхание, родственники
смотрели и не верили своим глазам - на пороге дядюшкиной залы стоял мой отец. Я
искоса поглядел на дядюшку Наполеона. Казалось, он в эту минуту стал даже выше
ростом. С выпученными глазами и открытым ртом он, не отрываясь, смотрел на
вошедшего.
- Я пришел поцеловать вам руку и молить о прощении... Простите меня, ага! -сказал
отец и, пройдя через залу, остановился в двух шагах от дядюшки, но тот сидел все
так же неподвижно.
Сердце мое гулко колотилось в груди. Мне хотелось крикнуть дядюшке, чтобы он не
отвергал благородного порыва отца. Наверно, все остальные испытывали в этот миг
то же, что и я. Последовавшая затем пауза тянулась вечность. Но вдруг дядюшка
тоже простер руки к отцу, и они заключили друг друга в тесные объятия.
Из груди родственников вырвался восторженный крик радости. Моя мать бросилась к
дядюшке и отцу и расцеловала обоих.
Я кинулся к комнате, где, как мне было известно, сидела в заточении Лейли, и
закричал:
- Лейли, Лейли! Выйди, погляди... Выйди же! Смотри, наши отцы помирились!
Лейли неверными шагами вышла из комнаты и, увидев, что недавние враги
обнимаются, схватила меня за руку и крепко сжала ее в своей. Я прошептал ей на
ухо:
- Лейли, я очень счастлив!
- Я тоже.
- Лейли, я люблю тебя.
Лейли покраснела и чуть слышно ответила:
- Я тебя тоже.
Все во мне затрепетало, горячая волна захлестнула меня и пронизала огнем. Под
влиянием минуты я протянул руки, чтобы прижать Лейли к груди, но тут же
опомнился и повел свою возлюбленную в залу. Отец, держа дядюшкину руку в своих,
продолжал извиняться за все, что он сказал и. сделал, а дядюшка медленно кивал
головой и повторял, что это пустяки и что он уже забыл былые обиды.
Я подошел поближе к отцу, но, на всякий случай, уже не держал Лейли за руку,
боясь привлечь внимание родственников.
Когда все расселись, отец, уставившись на ковер, устилавший пол залы, странным,
незнакомым голосом сказал:
- Сегодня произошло событие, перевернувшее всю мою душу. Я встретил на улице
одного моего знакомого, очень известного человека, занимающего крупный пост, и,
когда речь зашла о вас, он сказал нечто такое, что меня потрясло. Он сказал: "Вы
должны гордиться, что в вашей семье есть такой человек". Ах, если бы вы только
знали, как тепло он о вас отзывался. Он говорил, что слышал от майора Саксона,
который во время первой мировой войны долго служил в Иране, что, если бы не вы,
многое в этой стране было бы совсем по другому. Если бы не ваша доблестная
борьба, если б не ваш патриотизм, англичане сумели бы наделать здесь много бед.
Од сказал, что во времена военных кампаний на юге англичане готовы были
заплатить любому, кто вас убьет, миллион фунтов стерлингов.
Дядюшка слушал, не отрывая глаз от отца. Его лицо постепенно принимало
непривычно растроганное, выражение, на губах заиграла лучезарная улыбка. А отец
все так же взволнованно продолжал:
- Этот же человек рассказал мне о вашей борьбе со сторонниками абсолютизма. Он
говорил, что, если б не ваша самоотверженность, у нас бы, наверно, до сих пор.
не было Конституции...
Дядюшка с детским любопытством жадно спросил:
- А кто же этот человек?
- Простите, но я не могу назвать его имени. Поскольку он пересказал мне слова
майора Саксона, для него это может оказаться опасно. Вы же сами знаете, что
англичане безжалостны. А особенно сейчас, когда они затеяли такую большую войну
и Гитлер каждую ночь их бомбит...
Дядюшка был настолько умилен, что еще немного и он, наверно, бросился бы к отцу
на шею и поцеловал его прямо в губы.
Внимательно слушавший рассказ отца, Маш-Касем сказал:
- Говорят, камня на камне не остается... Уж я-то знаю, как англичаны от нашего аги
страдали. Да ежели б агу сейчас против них послали, он бы им такое устроил, что
и трем Гитлерам было бы не под силу.
Отец продолжал:
- И я почувствовал необыкновенную гордость за вас, огромное к вам уважение... Все
мои обиды - это просто постыдное недоразумение. По воле судьбы я" наконец
прозрел.
Наверняка, все вокруг догадывались, что отец врет. Родственники прекрасно знали,
что битвы дядюшки с мятежниками, его борьба с иностранцами и подвижничество во
имя Конституции - лишь плод его собственного воображения, и всем было хорошо
известно, что мой отец еще меньше других верит в дядюшкины измышления. Но тем не
менее отцовские хвалебные разглагольствования крайне обрадовали родню, потому
что все были уверены, что отец сочинил эту историю, чтобы положить конец распрям
и вражде.
А у меня с каждой минутой настроение падало. Стоило отцу произнести первые
льстивые слова, как у меня возникло смутное подозрение, что происходящее какимто
ужасным образом связано с подслушанным мною разговором между отцом и
аптекарем, И я все меньше верил в искренность отцовских добрых помыслов.
Господи! Хоть бы я ошибался! Хоть бы отец на самом деле решил прекратить войну
против дядюшки! Господи, всем сердцем молю тебя, чтобы в поступке отца не
крылось нового подвоха!..
А отец продолжал петь дядюшке дифирамбы:
- Этот человек мне еще сказал, что если бы англичане не были сейчас так заняты
войной с Гитлером, они бы не оставили агу в покое. Он говорил, что на всем
Востоке никто не нанес такого удара по планам англичан, как вы... Он говорил, что
лично слышал от самого майора Саксона, что лишь двоим людям на свете удалось
загнать англичан в тупик. Во время первой мировой войны таким человеком были вы,
а в нынешней войне - это Гитлер!..
Если бы в дядюшкину залу заглянул сейчас человек, побывавший тут час назад, он
вряд ли поверил бы своим глазам. На совсем недавно хмурых, угрюмых лицах сияли
улыбки. Все были оживлены, шутили и смеялись. С насупленным видом сидел лишь
Дустали-хан, то и дело вслух сожалевший об отсутствии Асадолла-мирзы. Но я легко
мог догадаться, что Дустали-хана гложет мысль о том, что Асадолла-мирза сейчас
не где-нибудь, а именно в доме у Ширали. Дустали-хан вообще не любил Асадолламирзу.
Скорее всего, это объяснялось тем, что на семейных сборищах Асадолламирза
часто над ним посмеивался, а за глаза называл его Дустали-хамом. С другой
стороны Дустали-хан терпеть не мог Асадолла-мирзу еще и потому, что сам был
изрядным бабником, а все женщины в семье и их приятельницы обожали общество
Асадолла-мирзы. Всякий раз, как несчастный Дустали-хан пытался рассказать какуюнибудь
пикантную историю или анекдот, женщины обрывали его:
- Пожалуйста, не пытайся подражать Асадолле!
- Вот Асадолла, тот умеет насмешить!..
- Уж если берешься рассказать неприличный анекдот, делай это как Асадолла! Тут
тоже вкус нужен!
В таких случаях Дустали-хан иногда не выдерживал и обрушивал на князя потоки
брани. А еще одна причина ненависти Дустали-хана к Асадолла-мирзе заключалась в
том, что, каждый раз, как Дустали-хан пытался завести шашни с какой-нибудь
женщиной, он неизменно обнаруживал, что для Асадолла-мирзы она была уже
пройденным этапом. И это особенно его заело в случае с женой Ширали, хотя,
казалось бы, Асадолла-мирза никак не мог быть там первым.
И когда отец вовсю расписывал доблести дядюшки Наполеона, Дустали-хан не
удержался и прервал его на полуслове:
- Может, все-таки подумаем, как быть с Асадоллой! До каких пор он собирается
сидеть в доме этого безродного мясника?!
Дядюшка сурово прикрикнул на него:
- Дустали, что за манеры! Разве ты не видишь, что человек говорит?! Да, да,
продолжайте.
И отец продолжил:
- Так вот, майора Саксона направили в Иран как раз в середине первой мировой
войны...
Ловивший каждое слово Маш-Касем спросил у дядюшки:
- Ага, а это не тот высокий, на которого вы с саблей бросились? Он еще вроде как
на один глаз кривой был...
Дядюшка повелительным жестом заставил его замолчать:
- Подожди, дай вспомнить... Так вы говорите, этот человек недавно видел майора
Саксона?
- Да, да. Совсем недавно. Месяца два-три назад. В Стамбуле. Я точно не запомнил,
он, кажется, был там проездом из Каира и собирался ехать куда-то дальше... Даст
бог, когда ему уже будет можно говорить обо всем свободно, я приглашу его к
себе, чтобы вы сами от него услышали, что рассказывал о вас майор Саксон. Ну,
конечно, этот майор, вы уж меня простите, говорил про вас также много всяких
гадостей и вздора. Он даже утверждал, что будто бы вы имели отношение к разведке
некой другой державы...
Дядюшка, витавший в облаках, с улыбкой небожителя заметил:
- Вполне естественно. Если бы он сказал что-нибудь другое, было бы странно. Я,
конечно, сейчас уже не помню этого майора Саксона, но англичане, как известно...
- Как это вы его не помните, ага?! - встрял Маш-Касем. - Это же тот самый,
высокий такой, которого мы пару лет назад видели с вами на проспекте ЧерагеБарг.
Разве вы не помните, я тогда еще спросил, чего этот иностранец так на вас
косится? Я сразу сказал, что, наверно...
- Нет, Маш-Касем, не говори ерунду! Может быть, конечно, это был кто-нибудь из
его пособников... Как бы там ни было, того иностранца, о котором ты говоришь, я
тоже сейчас в лицо не помню.
- Вы, конечно, могли его забыть, только зачем мне врать?! До могилы-то... Я будто
сейчас его глаза вижу. Здоровые такие, налитые кровью... Он на вас как глянул, так
у меня душа в пятки ушла. Я про себя молиться начал. Спаси, говорю, святой Али,
моего агу от этих англичанов!
Дядюшка пропустил мимо ушей слова Маш-Касема. Он смотрел куда-то вдаль, и на
губах его по-прежнему цвела неземная улыбка:
- Да, я делал то, что мне подсказывали мои совесть и долг патриота, и я понимал,
какими последствиями это чревато... Вы думаете, я не представлял себе, что значит
бороться против англичан? Думаете, не знал, что они будут препятствовать моему
повышению в чине? Думаете, не знал, что они никогда не забудут о своей ненависти
ко мне? В том-т
...Закладка в соц.сетях
