Жанр: Драма
Это я - Эдичка
...редь на тех, среди кого мы идем — на таких же, как я --
деклассированных, преступных и злых. Я поместил бы штаб-квартиру в самом
преступном районе, общался бы только с неимущими людьми — вот что я думал.
Кэрол сказала, засмеявшись: — Смешно, что меня ведет по Нью-Йорку
москвич, и куда лучше меня знает дорогу.
Перед тем она засомневалась, правильно ли я ее веду. Я вел ее
правильно. Я боялся, правда, — не встретить бы кого из дружков-приятелей --
Криса, например, или других, более мелких знакомых — но, слава Богу,
обошлось.
Кэрол очень милая и очень обязательная, и очень деловая. Сейчас я даже
в какой-то степени доволен, что не получилась у нас с ней любовь. По крайней
мере, я не знаю, какого вида неблагополучие сидит в ней, я не верю в то, что
она совсем здорова. Этого не может быть, да это и не нужно. Здоровые люди
нужны в этом мире для другого. На борьбе между здоровыми и нездоровыми
держится мир. Мы с белокурой Кэрол в одном лагере. Если бы я захотел, я стал
бы членом ее партии. Но мне претят организации интеллигентов, старые партии,
на мой взгляд, бескровны. Я все продолжаю искать, мне хочется живого дела, а
не канцелярщины и сбора денег в корзиночку с объявлением суммы — кто
больше. Я хочу не сидения на собраниях, — а потом все расходятся по домам и
утром спокойно идут на службу. Я хочу не расходиться. Мои интересы лежат
где-то в области полурелигиозных коммунистических коммун и сект, вооруженных
семей и полевозделывающих групп. Пока это не очень ясно, и только
вырисовывается, но ничего — всему свое время. Я хочу жить вместе с Крисом,
и чтоб там была и Кэрол, и другие тоже — все вместе. И я хочу, чтоб равные
и свободные люди, живущие со мной рядом, любили меня и ласкали меня, и не
был бы я так жутко одинок — одинокое животное. Если я не погибну до этого
каким-то образом, мало ли что бывает в этом мире — я обязательно буду
счастливым.
Встречи с Кэрол полезны мне — я узнаю от нее многое об Америке, узнает
и она от меня многое. Мы друзья, хотя, например, срок своей поездки в СССР
она от меня скрыла, боялась, очевидно, вдруг я и вправду агент КГБ. Сказала
только после того, как приехала оттуда, подарив на память советскую
шоколадку и монетку достоинством в 20 копеек. "Дура! — подумал я. — Ведь я
мог дать тебе адреса, и ты познакомилась бы с такими людьми, которых просто
так тебе не встретить никогда, хоть ты сто раз поезжай в СССР". Но я не
обижаюсь.
Кэрол — это незакрытая страница, у нас постоянно появляются новые
общие идеи, она часто ждет меня возле своего оффиса — белокурая,
улыбающаяся, в затемненных очках или без них, всегда отягощенная партийной
литературой — двумя-тремя сумками.
— Кэрол, тебе не хватает только кожаной куртки и красной косынки --
настоящая комиссарша, — подсмеиваюсь я над ней.
Собрание в защиту сидящего в советском лагере Мустафы Джамилева
организовала "Рабочая партия" и, в частности, моя подруга Кэрол. Собрание
было очень разношерстным по составу. Были там и представители ирландских
сепаратистов, был иранский поэт Реза Барахени — бывший политический
заключенный, был Петр Ливанов, неизвестно как решившийся на такой смелый для
него шаг — выступить на собрании, устраиваемом левыми, я думаю, это он и
его приятели приложили руку к тому, что меня и Александра считают
кагэбэшными агентами, был Мартин Состр — человек, отсидевший восемь лет в
американской тюрьме за политическое преступление. Я чуть не выл от восторга,
когда черный парень Мартин Состр вышел и сказал буквально следующее: "Я,
конечно, присоединяюсь к защите Мустафы Джамилева и вообще я выступаю в
защиту наций на самоопределение, в том числе, конечно, и крымских татар, но
я протестую против того, что когда Сахаров присылает в "Нью Йорк Таймз"
статью, в которой пишет о несправедливостях и притеснениях, ущемлениях
свободы личности в СССР — "Нью Йорк Таймз" печатает его статьи едва ли не
на первой полосе, но подобные статьи об ущемлениях прав человека и
несправедливостях здесь, в Америке, "Нью Йорк Таймз" печатать отказывается".
Так сказал этот парень, крепкий парень, он не торопился, говорил
спокойно, медленно, слегка покачиваясь, даже я все до слова понимал, что он
говорит.
Я наблюдал за Ливановым, того всего скособочило от ужаса. Вот попал,
бедняга, наверное, не ожидал. Что ему скажут его хозяева, которые дали ему
работу, которые кормили и поили его здесь, оплачивали ему учителей
английского, что скажут американские правые, которые давали и дают ему
деньги. Удачно сидел в тюрьме или психбольнице там — получай деньги здесь.
Но что они скажут — американские правые Ливанову, узнав, что он участвовал
в таком митинге?
Кэрол стоило огромного труда уговорить Ливанова придти и выступить. Она
занималась этим долго. Сейчас моя подруга, ведущая митинг, заливалась
соловьем, объявляя выступающих ораторов и вкратце рассказывая о каждом. Она
была довольна.
Мы с Александром сидели во втором ряду. Мы были спокойны, потому что
знали, что в решительный момент все эти девочки, дяди и тети, резонеры и
ораторы, восточные поэты и плейбои из "Интернешнл эмнести" разлетятся кто
куда, и останутся такие люди, как Мартин Состр, Кэрол да мы с ним. Мы так
думали и вряд ли мы ошибались.
Сейчас Кэрол звонит мне часто.
— Здравствуй, Эдвард, — говорит Кэрол по телефону, — это я — Кэрол.
— Хай, Кэрол! Рад тебя слышать, — отвечаю я.
— Мы сегодня имеем собрание, — говорит Кэрол, — ты хочешь пойти?
— Конечно, Кэрол, — отвечаю я, — ты же знаешь, как мне все
интересно.
— Тогда встретимся в шесть часов у собвея на Лексингтон и 51-я улица,
— говорит она.
— Да, Кэрол, — в шесть часов, — говорю я.
Мы встречаемся в шесть, целуемся, я беру у нее одну сумку, больше она
не разрешает, и мы спускаемся в собвей.
Иногда, в ланчевое время вы можете застать нас на 53-й улице, между
Мэдисон и Пятой авеню, сидящими у водопада. 6. СОНЯ
Меня редко куда-либо приглашают, а я так люблю общество. Как-то я
явился на парти к единственному человеку, который еще принимает меня, к
фотографу и баламуту, я уже о нем упоминал, к мудиле гороховому, к мальчишке
и фантазеру, все его мечты и мечты его друзей направлены на то, чтобы
разбогатеть без особенного труда, — к Сашке Жигулину. Может, он сложнее, но
эта характеристика тоже годна.
Он живет в полутемной большой студии на Исте 58-й улицы и из кожи вон
лезет, чтобы удержаться в ней и платить свои 300 долларов в месяц, потому
что сюда он может приглашать гостей и корчить из себя взрослого.
Пришел я по глупой своей привычке, очень странной у русского человека,
ровно в восемь часов, и, конечно, никого еще не было, и я глупо слонялся в
своей кружевной рубашке, белых брюках, бархатном лиловом пиджаке и белом
великолепном жилете среди работающих, переставляющих, открывающих банки и
бутылки, наклеивающих плакаты Сашкиных друзей и ничего не хотел делать. От
скуки и равнодушия я ушел — сходил за сигаретами, понаблюдал, как меркнет
небо на улицах, повдыхал запах зелени, был май, недалеко был Централ-Парк и
из него несло весенней погодой и волнением, и вернулся. Помощники ушли
переодеваться, и был только Сашка, также скрывшийся вскоре в ванную комнату,
и была нивесть откуда взявшаяся девушка маленького роста с пышными, типично
еврейскими волосами и странно манерным разговором, какими-то затянутыми
фразами или, наоборот, слишком быстро произнесенными, казалось, что она
плохая актриса, старательно и раздельно произносящая свою роль. Как потом
оказалось, в своей Одессе она посещала-таки театральный кружок, и считалась
очень талантливой. Меня всегда притягивали уродливые экземпляры. Так в мою
жизнь вошла Соня.
Весь вечер мы провели вместе, я познакомил ее с являвшимися поочередно
моими друзьями и знакомыми. К числу последних относился и Жан-Пьер --
художник, живущий в Сохо, первый любовник моей жены, и Сюзанна — ее
любовница. Сама легкокрылая Елена, мелькнув шляпкой, улетела тогда в Милан,
мы все трое провожали ее, и пребывала в Милане, блистая опереньем и сводя с
ума итальянцев и итальянок, как я догадываюсь. Много ли нужно, чтобы свести
с ума бедных простых рабочих людей — бизнесменов или художников.
Я был еще в мутном состоянии и Соня была первая женщина, если ее можно
так назвать, вряд ли это справедливо по отношению к ней, как вы увидите;
более точно: она была первая женского рода особь, с которой я нивесть зачем
захотел сойтись. После Елены первая.
До этого были какие-то лунатические встречи в дыму выпитого алкоголя,
какие-то невразумительные вечеринки, редкие парти, женщины из Австралии и
женщины из Италии маячили, крутили лицами, что-то рассказывали о кенгуру и о
современной живописи, отступали, исчезали, и, наконец, сливались с фоном, из
которого на миг выступили, прошуршав платьями, снова уходили глубоко в хаос.
Я почти всегда бывал пьян, откровенно враждебно к ним настроен, и к тому же
слишком кокетлив, чтобы не казаться педерастом. Тело и душа, соединившись,
на сей раз единодушные, жестоко оскорбленные Еленой, отвергали женщин,
отталкивали их, и просыпался я неизменно один, и сомневаюсь, мог ли я тогда
выебать женщину и вообще иметь с ней интимные отношения. И хотел ли я этого?
Или считал, что "надо"? Не знаю. Соня меня не испугала. Она сама боялась
всего.
Девушку из Одессы, чего она очень стеснялась, конечно же, шокировали
представления, достаточно церемонные, которых она удостоилась в первый же
вечер. "Это Жан, бывший любовник моей жены". "Это — Сюзанна — ее
любовница", — пьяная, но хорошо пахнущая Сюзанна целует меня почти с
родственными чувствами. Я не равнодушен, но Сюзанну жалею, а Жана презираю,
это дает мне силы относиться к ним спокойно. Да еще я умею подыграть,
подлить масла в огонь. Знакомя эту маленькую еврейскую мещаночку с
"родственниками", я знаю, что по сути они мало чем отличаются от нее. И все
же я наношу ей удар, даю урок испорченности, московской, и странности, тоже
столичной, даю урок отношений между людьми куда более высокого полета, чем
отношения, с которыми она была знакома до сих пор. "Вот какие мы извращенные
в нашей Москве были, и тут в Нью-Йорке есть", как бы говорю я.
Ну, что делать, я, конечно, участвую в примитивной игре, но раз она
как-то интересует меня, эта еврейская провинциалочка, то я использую мелкие
возможности обычного московского еще обольщения.
Жан и Сюзанна — раз, значит, я испорченный человек, если я могу
дружить с ними. Ненавязчиво, как бы между прочим говорю о своих публикациях
в переводах в нескольких странах мира. Важный, значит, я человек. И третье
— я рассказываю ей о своих связях с мужчинами. Шок, конечно, для нее, удар.
Но ничего, переварит. Я еще не встречал людей, которые бы отказывались от
интересного, пусть оно и "дурное". И потому что на нее в этот вечер
свалилось так много, она уходит очень рано, в одиннадцать часов, чего с ней
больше никогда не было. Ей нужно думать, пусть едет и думает. Я провожаю ее
до автобуса, и говорю, что она мне нравится, одновременно замечая, что у нее
очень некрасивая верхняя губа.
В этот вечер мне предстоит еще вялая попытка к сближению с
"родственницей" Сюзанной, первая и последняя. Я делаю это частью из
озорства, а частью из сознания некоего морального права на нее. Пьяная
Сюзанна весь вечер пристает к голубоглазой Жаннетте, тоже русской. Шансов у
меня мало, но попробую. Мисс Гарсиа питает любовь к русским девушкам. Гарсиа
такая же распространенная фамилия, как в России — Иванова. А Сюзанна по
распространенности соответствует Людке. Людка Иванова.
Питает. Она обнимает Жанну, лезет к ней под юбку. Я и Кирилл, вы
помните, он любовник Жаннетты, устраиваем шутовской танец педерастов, хотя
ни он ни я не питаем друг к другу подобных чувств. Мне хочется помочь
Кириллу и как-то рассеять образовавшуюся вокруг пары "девочек" неловкость.
Кирилл хоть и дылда, но совсем еще мальчик. Я вижу, что он растерян этими
всенародными покушениями Сюзанны на его Жаннетту и не знает, что делать.
Вышутить положение не удается. Он мог бы и заплакать. Жаннетта старше его,
мне кажется, она испытывает удовольствие от прикосновений пьяной, но
непреклонной мисс Гарсиа — Люды Ивановой.
Потом следует перепрыг в час-полтора. И никого уже нет, и я в квартире
Сюзанны сижу на той самой кровати, где сделана фотография с голых, лежащих в
обнимку и делающих, или только что сделавших любовь Сюзанны и Елены.
Сделана, как я подразумеваю, голым Жаном. Он и Сюзанна вечно таскаются с
фотоаппаратами. Сижу на этой кровати, жду, думаю, а в ванной неудержимо
блюет мисс Гарсиа. О Господи, что за невезение! И почему она так нажралась!
Я считал, что символично было бы выебать Сюзанну на этой самой злополучной
кровати. Позже входит она, бледная и искривленная еще мукой от
спазматических движений желудка. Нелегко смотреть на нее — стареющее лицо,
стерта и расплылась краска — реснички, веки — все заляпано. Все пусто, и
вечер кончен, и отгорели огни, и сбежала от нее Жаннетта, и мне ее очень
жалко. У меня хоть есть искусство, желание сделать из себя монумент, а что у
нее — проходит ее, хоть она и лесбиянка, все же бабье короткое
удовольствие.
Она показывает мне — на стенке, под стеклом и в рамке — фотография
Елены — ее возлюбленной. Елена для нее свет в окне, она любовно повторяет
всякий раз, что Елена крейзи, что она...
Конечно, если бы не культурный шок, если бы не слепота Елены, ни хуя не
понимающей в новой жизни, в сословиях и группах людей, Сюзанне, честной
труженице, блудящей по вечерам и уикэндам, хорошей примерной дочери,
содержащей старую мать, никогда бы не видать редкой пташки с красивым
оперением — Елены.
Но Сюзанну опять искривляет судорога блевотины. И я ухожу. Что еще
делать? Но она никогда уже не будет мне врагом. И я со стыдом вспоминаю, как
когда-то в марте, ночью, пытался открыть дверь ее дома и поджечь ее.
"Мерзкое гнездо!" — ругался я, дверь не открывалась. В тот вечер я сломал
каблук. Отныне Сюзанна никогда не будет мне врагом, и будет неинтересна.
Соня... Второй раз мы встретились по телефонному звонку, и я пригласил
ее на день рождения моего друга Хачатуряна — художника и
писателя-модерниста, человека с формальным умом, изобретателя ходов и
техник, сейчас закопавшегося в неудержимые формальные поиски под
покровительством и водительством злой мудрой маленькой жены, блестяще
говорящей по-английски и работающей в фирме по изготовлению шарфиков. Мы
прошли вместе длинный путь — они и я, они знали мою предыдущую жену, до
Елены — Анну, даже их первая брачная ночь прошла на полу в нашей с Анной
квартире. Мы часто ругаемся, они все больше не понимают меня, но это не
мешает нам сохранять подобие дружбы. Мы друзья.
Короче, я и Соня приехали. Я взял заранее припасенную бутылку
шампанского, советского, купленного за 10 долларов, ту самую, о которой
визжала миссис Рогофф. Было с десяток гостей — всех их перечислять нет
смысла, хотя каждый их них в какой-то мере входит в мою жизнь и ее
составляет. Соня говорила в тот вечер всякую хуйню — провинциальные
глупости — я пропускал это мимо ушей, у меня было хорошее настроение, его,
крепкое и прочное хорошее настроение, уже ничто не могло испортить. Я
нравился себе, мне говорили комплименты, было много напитков, от общества я
всегда оживляюсь, мне приятно. "Я мужчина публичный", — как говаривал наш
Пушкин. "Пушкин, Пушкин, тот самый Пушкин, который жил до меня", как написал
Александр Введенский — поэт-модернист 30-х годов, гениальная личность родом
из Харькова, как и я, сброшенный под колеса поезда. Так вот и я мужчина
публичный.
Позже, по окончании веселья, уйдя от них, я предложил, или она, я уже
не помню, но мы решили продолжить, пойти по кабакам и барам. Какие-то деньги
у меня были, и мы пошли. Мы пили водку с поляком в баре на Исте, она
старательно говорила с ним по-английски, в чем вовсе не было необходимости,
так как было без слов ясно, личность он определенная, стареющий человечек,
которому некуда деваться, вот он и сидит в третьем часу ночи в баре. Я из
задиристости что-то ему запустил о Великой Польше до Киева. Он, как водится,
разозлился. Меня это рассмешило. — Зачем ты его так? — спросила Соня. --
Люблю оскорблять национальные чувства, — ответил я.
Около трех часов ночи я совершил переодевание. У себя в отеле надел
белый пиджак вместо лилового, и мы пошли на Вест на 8-ю авеню, которую я,
слава Богу, люблю и изучил очень хорошо, и я показывал ей
проституток-девочек, а потом стащил с нее трусы прямо на улице и стал ее
мастурбировать, сунув палец в ее пизду — там было мокро и мягко, как у всех
у них.
Удостоверился, за эти месяцы с ними ничего не произошло. "Это" у них
по-прежнему на месте, а если закрыть глаза, то на ощупь это все равно что у
Елены — так сказал я себе внутренне, продолжая водить пальцем по половым
губам девушки из Одессы. Она глупо и манерно изгибалась, и даже когда я
проник в нее глубже, она от испуга никак уж не могла кончить. Куда там. Ей
это, наверное, казалось чем-то противоестественным. Убила же в Казахстане
украинская женщина своего мужа латыша за то, что он на втором году
замужества заставил ее, наконец, взять его хуй в рот. Топором зарубила. А
художника Чичерина жена, Марина, после многих лет жизни так и не позволила
ему выебать ее сзади, поставив на колени. Женщина, читавшая Тейяр де
Шардена. Жена московского художника-авангардиста.
Мне очень хотелось, чтобы Соня кончила — в этой нелепой позе, со
спущенными на самые лодыжки штанами и трусами, с темным комком
растительности между ног, искаженная стеснением и непониманием — поэтому я
стал целовать ее туда. Вы знаете, что она сделала? Она умудрилась испортить
все — она стала шептать и мелко быстро-быстро приговаривать — "Эдик, что
ты делаешь, Эдик, что ты делаешь, Эдик, что ты делаешь?"
Я терпеть не могу, когда меня называют Эдиком. "Что я делаю, ничего
плохого, хорошее тебе делаю, приятно тебе делаю..." — сказал я.
Она тупо стояла, откинувшись к стене, по-прежнему со спущенными штанами
и трусами. Внезапно рассердившись, но скрывая это, я вздел на нее ее тряпки
и потащил ее дальше.
Уже светало и я очень хотел есть. Но было около четырех часов, все
заведения на 8-й авеню только что закрылись. Наконец, после нескольких
безуспешных попыток я постучался в один угловой ресторанчик и подмигнул
черному парню. Откуда я научился так подмигивать, не знаю, но черный тотчас
открыл двери и впустил нас. Я заказал нам по порции мяса с картофелем.
Стоило на двоих это около 10 долларов...
— У тебя хватит денег, Эдик? — спросила Соня.
— Хватит, хватит, но не называй меня Эдиком, не люблю.
Я медленно начинал трезветь, нет, не то слово, я всю ночь и не был
пьяным, туман вокруг меня начал рассеиваться, и я видел эту некрасивую, с
усталыми и, если хотите, старыми в ее 25 лет чертами лица, мещаночку без
того тумана, который сам напустил. Вечное стеснение в сексе, о, многое было
на этом желтом усталом утреннем лице. Все начинало злить меня. Какого черта
я здесь сижу? Если она мне нужна как женщина, то почему я трачу время, ломаю
комедию.
— Пойдем ко мне, — сказал я.
— Не могу, — сказала она, — я люблю Андрея.
Андрей был из тех парней, что помогали Сашке. Может быть, он учился на
бухгалтера. Я не помню. Какое мне дело.
— Какое мне дело, кого ты любишь — Андрея или еще кого. Я же сказал,
что не посягаю на твою свободу — люби Андрея, но сейчас пойдем ко мне.
Она молчала и лопала свое мясо и картошку, хотя до того говорила, что
не хочет есть. И тут врет и стесняется. В конце концов это становится
противно.
Черный парень принес напитки. Он был очень симпатичный и улыбался мне
— я ему явно нравился — полупьяный, в черной кружевной рубашке и белом
изящном костюме, в жилете, с темной кожей, в туфлях на высоком каблуке. Их
стиль. Марат Багров — злой еврей, сказал мне однажды с присущей ему
бесцеремонностью: "Конечно они — черные и цветные — хорошо к тебе
относятся — ты такой же как и они, и одеваешься так же, такой же
вертлявый".
Парень поставил стаканы, и я, поглядывая на эту сжавшуюся дурочку,
медленно погладил его руку. Он улыбнулся и ушел. — Идем отсюда, — сказала
она. — Идем! — сказал я, и мы пошли. Она боялась, что я пойду с ним
ебаться. Может, туда, за стойку, может, в кухню, кто меня знает. Она
боялась, явно.
Я отдал парню деньги и он проводил меня понимающей улыбкой. Еще одной.
Мы плелись по 8-й авеню. Уже развозили газеты, и люди ранних профессий
шествовали на работу, открылись некоторые кофе-шопы, девочек уже не было,
ночные ушли спать, а дневным еще было рано.
— Идем быстрее, — вдруг сказала она, — я хочу в туалет.
Если можете, постарайтесь никогда не видеть нелюбимых женщин в такие
минуты. Нет ничего противнее и жальче, тем более стесненных и сжатых, — и
все это заливается безжалостным утренним светом. Это как сцена казни, погони
и убийства на пустынных улицах. Можно снять такой фильм, где женщина бежит и
на бегу испражняется, из нее течет, фиксируем кинокамерой отпадающие от тела
экскременты. Тоска и ужас. Хуже убийства.
Мы еще довольно сносно на рысях пробежали всю 42-ю улицу между 8-й и
Бродвеем. Но дальше она, скособочив лицо, неслась и тыкалась в каждую
подворотню. В ней была невыносимость и страдание было, во всей ее
коротенькой, хотя и пропорциональной фигурке. — Она ни хуя не может, даже
поссать или посрать, — подумал я со злостью. Откуда я знал, чего она точно
хочет, разве она сказала бы?
Я уже не мог ее направлять и контролировать. Она не хотела присесть в
темном пустом коридоре собвея, куда я ее заталкивал, она осатанела, грызла
губы, выглядела загнанным зверем, только что не бросалась кусать меня.
Наконец, это было там, где моя голубушка Елена работала в своем первом
американском агентстве — Бродвей 1457 — вы не удивляйтесь, вы думаете, я
мог забыть этот адрес, эти адреса навеки въелись в меня — это было рядом --
две, может три двери — я увидел открытую дверь, и хотя она отбивалась, я
вошел и втащил ее, там было грязно, шел ремонт.
— Давай здесь, — сказал я, — я постою, подожду за дверью, и вышел.
Ух! Снаружи, оказывается, было свежее весеннее утро, в такое утро
хорошо думать о будущем, подсчитывать свои шансы на удачу, а ты молодой и
здоровый, или смотреть на спящих жену и детей. Рядом был какой-то фонтан,
стекала вода, я смочил руки, шею и лицо...
Я уже довольно долго ожидал ее, а она все не шла. Я стал думать, что с
ней что-то случилось. Я начал понимать, что она за человек, и подумал, что к
таким людям всегда липнут несчастья. Я уже несколько раз продефилировал от
падающих вод до этой злополучной двери, но она не показывалась. Теряясь в
догадках, — такая могла сделать все, что угодно, — я открыл дверь. Она
стояла на лестнице, закрыв глаза руками. Я подошел и сказал, не зло,
впрочем:
— Идем, какого черта ты стоишь тут?
— Мне стыдно! — сказала она, не отрывая рук.
— Дура, идем, — сказал я. — Эх, дура, разве естественное может быть
стыдным? Не нужно было только суетиться, могла сесть в собвее.
Она не шла. Я потянул ее за руку. Она противилась. Я стал ругаться. На
этот небольшой шум из глубины ремонтных принадлежностей и вещей, или из-за
какой-то двери вышел человек. Обыкновенный американский человек, может,
пятидесяти лет. Конечно, в клетчатых штанах.
— Вы знаете его? — обратился он к Соне, разумеется, по-английски.
— У нас все хорошо, — сказал я ему, — извините. Ей я сказал
по-русски: — Дура, не устраивай скандала, идем ко мне, сейчас сюда сбежится
пол-Бродвея.
Слава Богу, мы вышли. Мы шли по улицам круто на Ист, по той же 42-й. Я
прекрасно мог сойти за сутенера, а она за испанского происхождения
проститутку, которые немного поскандалили, а потом помирились. Мы шли, и я
временами обнимал ее за талию, и думал, как мы все несчастны в этом мире,
как глупо и противно устроен мир, сколько в нем лишнего. Я думал, что я не
должен злиться, что это нехорошо, что я должен быть добр к людям, а я все
время забываю об этом. "Ты должен жалеть их всех, ты должен нести им всем
свою любовь, и отдохновение нести им, и не думать о Соне как о некрасивой
еврейской женщине, играющей в девочку, нечего ее презирать... Противный
брезгливый эстет!" — ругал я сам себя и, в довершение всего, замысловато
назвал себя мудилой гороховым и подонком, остановил Соню и как мог нежно
поцеловал ее в лоб. Тем не менее, заметив его морщинки. Ну, что ты будешь
делать с собой. Тем временем мы свернули на Мэдисон и быстро-быстро
приближались к отелю.
Ничего такого страшно особенного не произошло, кроме того, что я,
конечно, ее выебал. Это не был самый мой гигантский сексуальный подвиг --
легкая победа над человеком ниже себя — гордиться нечем. К тому же, даже
учитывая мое теперешнее отвращение к женщинам, я все-таки остался недоволен
собой, у меня плохо стоял
...Закладка в соц.сетях
