Жанр: Драма
Это я - Эдичка
... в жизни за всех, кого ты
приручил"...
Я прочел это и мне стало до слез жалко мою девочку. Когда она это
писала, очевидно, в Милане? Бедное существо, тебе плохо оттого, что не
знаешь ты о существовании любви. Несчастная моя, сделавшая несчастным меня,
разве я виню тебя! Виноват отвратительный безлюбый мир, а не ты.
Жигулин просился в ванную. Я собрался с силами, вышел из ванной,
говорил с Жигулиным, пил опять виски, и думал о ней. Она, оказывается, почти
все понимает. Что же заставило ее убить бедного мальчика? Невразумительное
требование природы иметь многих самцов? Я не знал. Я тогда все-таки выкроил
ей брюки из ее безумной ткани — потом взял выкроенное и ушел в свой
отель...
Одна из последних по времени встреч с Еленой была поэтической и
грустной. Я позвонил, она сказала странным темным голосом: "Приходи, только
быстрее". У нас была предварительная договоренность о встрече, я должен был
взять у нее оставшиеся безумные ткани. Я пришел, она была в слезах, едва
сдерживала новые слезы, сидела она на кровати и рассматривала кучу старых
фотографий своего детства, их только что прислал ей из Москвы отец. Она
всхлипывала, затянутая в черные брюки и красную блузку, это была та самая
красная блузка, в которой она нагло и самоуверенно в феврале, — она не
ночевала дома, — явившись утром, — поощрительно говорила мне, что я не
умею наслаждаться — мне, обезумевшему от горя человеку. Теперь, через
полгода, она ревела передо мной в этой же блузке. "Еще и блузки не успела
износить", — мелькнул во мне поэтический образ. Она этих деталей, конечно,
не замечает. Только я, пристальный наблюдатель, внимательный ученый,
издевающийся над собой тонкий Эдичка, помню все эти тряпки, блузки, вещички
и фотографии.
— Хочешь посмотреть? — сказала она сквозь слезы.
— Хочу, — сказал я, — только ты не плачь, чего ты плачешь — есть
какая причина?
— А что хорошего? — всхлипнула она, — все хуево, работа, работа и
работа. Если б я родилась здесь, мне было бы легче. Я же женщина, а не мужик
— проныла она. — Я устала!
Я подумал, что вот я по половым признакам мужик, но еб твою мать,
уверен, что ни одна женщина таких мук не испытывала и не испытывает. Вы уже
знаете, некоторое мое презрение к женщинам распространялось уже и на Елену.
Однако я жалел ее, я не видел в ней неудачливую модель, запутавшуюся
женщину, как было на самом деле. Я видел девочку из деревянного Томилинского
дома, лукавую таинственную девочку, и девочки этой на всей земле был достоин
единственно я, больше никто, господа, я в этом уверен.
Рашен мадел Елены был вполне достоин Джордж. Жан был пониже, но и он
был ее достоин. А вот этой девочки с косой в белых чулочках, стоящей в своем
саду, а сзади, как декорации в опере на пасторальную тему — березки, кусты,
кусок деревянного дома, был достоин только я. Девочка мечтала о принце, как
многие девочки в России, и, наверное, здесь тоже. Но когда принц Эдичка
приходит, вмешивается в дело зло, хаос ведь ненавидит любовь, он шепчет
девочке, что это не принц, — принцы не живут в лексингтоновских квартирках
и не ходят утром на работу в эмигрантскую газету, — шепчет хаос. — Это не
он! — шепчет Хаос.
Эдичка изгоняется, и идут унижаться к Джорджам и последующим в очереди
господам. Так я размышлял, разглядывая ее фотографии. Это тоже было больное
занятие, господа, ничего хорошего.
— Только не воруй фотографии, — говорила она сквозь слезы, протягивая
мне очередную пачку.
— Почему нет, — сказал я, — все равно растеряешь или украдут.
Впрочем не бойся, воровать не стану.
Она между тем встала и принялась что-то искать. Вдруг она заревела
громко. — Еб твою мать, — говорила она, — чего я живу в этом мерзком
грязном доме, где моя книжка, уже спиздили, здесь все крадут и тащат. И чего
я такая несчастная!
Плача, она взялась мыть посуду. Я попробовал подойти и дотронулся до ее
плеча. "Успокойся!" — сказал я. Она стряхнула мою руку. Боится сближения.
Дура! Я хотел ее успокоить. Думает, мне приятно смотреть на нее плачущую!
Зверюга несчастная! Одинокая зверюга, думающая из случайных ласк соорудить
себе счастье. Чего ж ревет-то, теперь, ведь, хотела быть одинокой зверюгой.
— Брось плакать, — сказал я ей растерянно, — все будет хорошо.
— Ты всегда говоришь, что все будет хорошо! — сказала она зло сквозь
слезы.
Э, когда-то я умел ее успокаивать. И гнев ее и слезы. Теперь я не мог
применить те средства. Я только сказал: — Хочешь, спустимся в бар, выпьем,
расслабишься, будет легче тебе.
— Я не могу, — сказала она, мне нужно уходить, за мной сейчас заедет
Джордж, мы должны ехать к знаменитому дизайнеру. — Она назвала имя. --
Жигулин, сволочь, не захотел ехать, он сказал: "Мне некого там ебать, ты
будешь ебаться с Джорджем, а для меня там нет женщины". Мы не ебаться едем,
мне сниматься нужно, работать едем.
Это было уже смешно, но она всхлипывала. Она всхлипывала.
Зазвонил телефон. Это звонил ее экономист. Я слышал, что она все время
повторяла ему сквозь слезы: "Это ужасно, это ужасно!"
Я подумал, что какая же он сволочь, не может, видя, как она мучается
без квартиры, живя в этом проходном дворе, какая же он сволочь — миллионер,
не может снять ей квартиру, чтобы она пожила там, отдохнула, выспалась
нормально. Ведь для него это как мне цент на мостовую выбросить. "Он
циничный и умный", — говорил о нем Жигулин, говорили другие. Циничный и
умный мужчина, а где же ваша доброта? И хуля все стоит в этом мире без
доброты?
Для меня он был невыносимое дерьмо, потому что он не помогал ей жить,
он использовал ее. Она была одна в этом городе, меня что считать, я для нее
не существовал, потому ничем не мог помочь, она была одна, ей было холодно,
хуево, у нее не было даже пальто, а он, хромая своей ногой, молчал.
— Скотина, — думал я, — мелкое животное, если б она сделала мне
знак, моя хозяйка, я бы перерезал ему глотку в несколько секунд, я был, в
конце концов, здоровый сухой тридцатилетний мужик, никогда ничем не болел,
таская чужую мебель, я до каменной крепости накачал свои мышцы, а в сапоге у
меня всегда был мой золингеновский друг. Он бы и пикнуть не успел. Но она
хотела всего этого сама, а ее воля была для меня закон. По привычке.
С другой стороны, если бы он заботился о ней, я бы его уважал, и
относился бы к нему хорошо. Это было проверено на Витечке — предыдущем муже
Елены. Он любил ее, возился с ней как с ребенком, это меня всегда
обезоруживало. Как видите, Эдичка справедлив.
Он вполз в мастерскую минут через десять, где-то недалеко был. Мы вяло
поздоровались. Елена надела черную маленькую шляпку и ушла с невысохшими
слезами, попросив меня посидеть в мастерской, дождаться какую-то ее подругу.
Я посидел, покурил, дождался тоненькой, похожей на стареющего пажа, подруги,
попиздел с пришедшим Жигулиным и, взяв лиловую и красную ткани, они играли
через полупрозрачный мешок всеми цветами радуги, пошел в свой отель,
рассуждая про себя о несправедливости мира, где любящий на хуй не нужен, а
нелюбящий нужен и с нетерпением ожидается.
В отеле внизу меня ждал квадратик бумаги — телефонный мэсидж, где
корявым почерком телефонистки было написано "Позвонить Кэрол" и номер
телефона. Поднимаясь в лифте, я улыбался. Мы еще когда-нибудь поговорим с
этими Джорджами. При других обстоятельствах.
ЭПИЛОГ
Я сижу на своем балкончике на облупленном стуле при сонном свете
октябрьского солнца и рассматриваю уже старый летний журнал, я выудил его в
мусорном баке, и принес к себе в номер для практики английского языка.
Вот они, те, кто вел себя примерно в этом мире, его отличники и хорошие
ученики. Вот они, те, кто заработал свои деньги. Он, усевшись упитанной
жопой на край бассейна — бассейн отливает голубым. Она, худая, с лошадиным
слегка, по моде, лицом, в купальнике, держит в руке стакан кампари. Его
стакан стоит рядом с ним на краю бассейна.
Надпись гласит:
"Вы имеете длинный жаркий день вокруг бассейна и вы склонны, готовы
иметь Ваш обычный любимый летний напиток.
Но сегодня Вы чувствуете желание заколебаться. Итак, вы делаете кое-что
другое. Вы имеете Кампари и Оранджус взамен..."
Я никогда не имел длинного жаркого дня вокруг бассейна. Признаюсь, что
никогда в жизни не купался в бассейне. Я имел вчера холодное отвратительное
утро возле Вэлфэр-центра на 14-й улице. Когда я подошел туда, было 7.30. У
закрытых дверей в две стороны стояли очереди скорчившихся от утреннего
холода вэлфэровцев. Они не очень следят за своим внешним видом, эти ребята.
Кто оброс щетиной, кто одет в балахон, тряпки с чужого плеча, многие с
похмелья, кое-кто уже пьян, а один парень, видно, накурившись уже с утра или
подколовшись, все ронял свои бумажки, я несколько раз помогал ему поднять
их, а через полчаса он стал периодически падать сам. У него, к счастью,
нашлись в очереди друзья, они его приспособили, поставили как-то так, чтобы
он не падал. Люди, идущие на работу, стараются обойти нашу очередь, наши
люди поглядывают на них мрачно и с вызовом. Мы стоим, молчим, ждем, нам
холодно. Через час с лишним нас запускают внутрь. С нами шутит полицейский,
а так как по идее мы должны быть бестолковы и тупоумны, то все мы держим в
руке свои бумажки, а стоящий у двери человек глядит на них и соответственно
перетасовывает нашу очередь.
— К барьеру, — говорит полицейский и двигает нас к барьеру. Ему нужно
разместить рядом еще одну очередь. Мы, взамен белых, получаем красные
бумажки с номерами. На моей стоит номер 19. Это не очень счастливое для меня
число. Впрочем, хуй с ним, думаю я, и перехожу вместе с моими сотоварищами в
следующую очередь, ведущую к лифту, куда нас тоже запускают группами, и хотя
группа большая, все стараются затиснуться в лифт сразу, дабы не остаться,
хуй его знает, что там может произойти, если останешься.
Случайные посетители, подымающиеся в лифте наверх безо всяких номерков,
испуганно жмутся среди нас — мы едем на пятый этаж. Раздаются шутки и
ругательства в адрес случайных посетителей. Все это напоминает мне атмосферу
призыва в советскую армию, там тоже у призывников психология, выраженная
полностью в словах "Человек я конченный", и чувство отдельности от
остального общества.
Лифт привозит нас в огромный зал, где расставлены столы, мы кладем в
корзину у барьера свои красные бумажки и садимся ждать. Зал, как поле,
только что столы и стулья отличают его от поля. Все вокруг окрашено в
незабываемую краску казенщины. И запах такой же — казармы, лагеря, вокзала,
всякого места, где собирается много бедных людей.
Рядом со мной садится черный мальчик, судя по белой повязке на лбу, по
прическе и особой одежде — педераст. Мы некоторое время изучающе смотрим
друг на друга, потом отводим глаза. Мы тут по делам, отвлекает все время
необходимость прислушиваться. Служащие время от времени называют фамилии, и
в зале, похожем на поле, едва можно различить фамилию. Поэтому какое-то
возбуждение, появившееся было от томных глаз соседа, быстро проходит.
Вэлфэр-центр это не лучшее место для зарождения любви.
Ждать приходится долго. Люди нервничают. Некий господин Акоста в
пальто-разлетайке, маленький, с мексиканскими усиками, в соломенной шляпке,
нервничает, кричит, почему его, Акосту, не вызывают, в то время как те, кто
пришел позже его, уже сидят и беседуют со служащими о своих нуждах. Он очень
смешной и одновременно злодейский — этот Акоста, был бы я режиссером, я
сделал бы из него киноактера.
Черный аккуратный мальчик в очках из Тринидада рассказывает о себе
девице с измученным лицом и хриплым голосом. Девица эта, очевидно, столькое
прошла в этой жизни, что ни хуя она не боится, и оттого она простой и добрый
человек. Когда мальчик из, Тринидада, вызванный, уходит, девица заводит
дружеский разговор с возмущенным толстяком в рабочей робе и с кульком из
Бюргеркинга в руках. Девица открыта миру, у меня насчет их всех мелькают
свои мысли, мне хочется, чтобы она отдохнула, эта измученная худая девочка в
черной куртке, в брюках и в сапогах на высоких каблуках.
Маленькую калеку с коротенькими ногами я откуда-то знаю, она даже
приветствует меня. А вот горбоносенькая, очень некрасивая, некрасивая до
экозотического шарма, высокая аккуратная девица в джинсовом костюме, видимо,
здесь в первый раз. Она нервничает, дергает коленкой и, сидя впереди меня,
постоянно на меня оглядывается. Я стараюсь смотреть на нее спокойно. Не надо
обманывать ее и давать аванс, ведь я сегодня не храбрый. Постепенно
разглядев мои врезающиеся в попку брюки, и коротенькую, обливающую меня
курточку, девица начинает понимать, что я странная птица и обращает на меня
внимание все меньше.
Была бы моя воля, я бы всех их хотел успокоить. Если для этого нужно
приласкать горбоносенькую, выебать ее, поселить у себя, — я хотел бы этого.
И ту усталую тоже. И мальчишку с повязкой. И господина Акосту — он хороший
парень. И этого с амулетами и в шляпе. И наркомана. Мы имели бы ранчо и
нашлось бы место всем. И Кэрол. И Крису. И Джонни. Да и Розанн нужно бы
взять — несправедлив я к ней.
Шесть часов провел я в Вэлфэр-центре в тот день... Бассейн... Хорошо бы
как-нибудь сподобиться и выкупаться в бассейне. Когда-нибудь в длинный
жаркий день я это сделаю. И выпью кампари с оранджусом.
Я отрываюсь от журнала и гляжу вниз. Под окном все лето ломали здания,
стоял невыносимый грохот. Сейчас зданий нет — ровная, усыпанная кирпичной
пылью, площадка. Осень. Пора мне менять место, изжил себя отель Винслоу.
Пора.
Вы думаете, я никогда не тоскую о рабстве? Тоже тоскую иногда. О белом
доме под деревьями, о большой семье, о бабушке, дедушке, отце и матери, о
жене и детях. О работе, которая купит меня всего с головой, но взамен я буду
иметь чудесный дом с лужайкой, с цветами, со множеством домашних машин,
улыбающуюся чистенькую жену-американку, конопатого, в веснушках, измазанного
вареньем сына в футбольных бутцах...
Но что мечтать, — бесполезно. Судьба есть судьба, я слишком далеко уже
ушел. У меня никогда не будет всего этого. Не рассядется семья за вечерним
столом, и я, адвокат или доктор, не расскажу, какое у меня сегодня было
сложное дело, или какая трудная, но интересная операция.
Я подонок. Я получаю Вэлфэр. Сейчас мне нужно питать себя — жрать щи.
Я один, мне нужно помнить о себе. Кто обо мне еще позаботится? Ветер хаоса,
жестокий, страшный, разрушил мою семью. У меня тоже есть родители — далеко,
полоборота земного шара отсюда, на зеленой улочке Украины — папа и мама.
Мама всегда пишет мне о природе — когда расцвели вишни под окном и какое
вкусное варенье она сварила из абрикосов, которые они когда-то с папой
сажали под окнами, вкусное, твое, сын, любимое варенье, но вот есть его
некому. Больше родственников у меня, Эдички, нет. В войну погибли мои дядья
и деды. Под Ленинградами и Псковами. За народные интересы. За Россию, бля.
От моих жен и подруг я перенял кое-какие привычки и с ними живу. По
утрам я пью кофе и одновременно курю сигарету. В сущности, плебейский
мальчик, дворняга, я перенял эту привычку у Елены. Живу.
Жизнь сама по себе — бессмысленный процесс. Поэтому я всегда искал
высокое занятие себе в жизни. Я хотел самоотверженно любить, с собой мне
всегда было скушно. Я любил, как вижу сейчас, — необычайно, сильно и
страшно, но оказалось, что я хотел ответной любви. Это уже нехорошо, когда
хочешь чего-то взамен.
Все потерявший, но ни хуя не сдавшийся, я сижу на балконе и смотрю
вниз. Сегодня суббота, на улицах пусто. Я смотрю на улицы и не спешу. У меня
много времени впереди.
Что со мной будет конкретно? Завтра, послезавтра, через год?
Кто знает! Велик Нью-Йорк, длинны его улицы, всякие есть в Нью-Йорке
дома и квартиры. Кого я встречу, что впереди — неизвестно. Может, я набреду
на вооруженную группу экстремистов, таких же отщепенцев, как и я, и погибну
при захвате самолета или экспроприации банка. Может, не набреду и уеду
куда-нибудь, к палестинцам, если они уцелеют, или к полковнику Кадафи в
Ливию, или еще куда — сложить Эдичкину голову за каких-то людей, за
какой-то народ.
Ведь я парень, который готов на все. И я постараюсь им что-то дать.
Свой подвиг. Свою бессмысленную смерть. Да что там постараюсь! Я старался
тридцать лет. Дам.
На глаза мои от волнения навертываются слезы, как всегда от волнения, и
я уже не вижу Мэдисон внизу. Она расплывается.
— Я ебал вас всех, ебаные в рот суки! — говорю я и вытираю слезы
кулаком. Может быть, я адресую эти слова билдингам вокруг. Я не знаю.
— Я ебал вас всех, ебаные в рот суки! Идите вы все на хуй! — шепчу я.
Закладка в соц.сетях
