Жанр: Драма
Это я - Эдичка
...к себе, и сидел
запершись в вечном полумраке своей ободранной студии (единственное, что в
нем было от фотографа — студия) — прошло. Скоро приедет мамочка, и усатый
Сашенька с дурным глазом (в его глазе есть что-то конское, этакий с поворота
вывернутый на вас подозрительный глаз, в нем всегда подозрение, в
Зеленском), может быть заставит мамочку работать, а сам будет конструировать
очередной проект кольца, дизайн кольца, каковой проект будет носить и
предлагать в ювелирные магазины. Время от времени ко мне, к человеку,
который много в своей жизни шил, чтобы иметь кусок хлеба, Зеленский
обращается с просьбой сшить по его проекту, который он тщательно скрывает,
какую-то дизайнерскую рубашку. Я говорю ему, чтобы он купил материал и
принес свой проект, я ему тотчас и сошью. Это тянется уже второй год, и
никогда он не купит материал и не принесет проект, потому что имя всем его
неоконченным затеям одно — безумие. Не такое, когда хватаясь за решетку,
орут и брызгают слюной. Нет, тихое, извиняющееся, с тонким голосом, когда
пытаются печатать цветные фотографии, когда изобретают проекты колец, или
изобретают солнечные батареи, или вдруг решают серьезно заняться
классической музыкой. Нет покоя человеку в этом мире. Его со всех сторон
дергают и заставляют делать деньги. Зачем деньги? Чтобы превратиться из
задрипанного Зеленского в стоптанных башмаках в прекрасного Зеленского в
роллс-ройсе, а рядом — красивая улыбающаяся белая леди. Все нищие мечтают о
белых леди. У меня белая леди уже была.
2. Я — БАСБОЙ
Первые дни марта застали меня работающим в ресторане "Олд Бургунди",
находился он — и посейчас находится в здании отеля "Хилтон". До отеля
"Хилтон" из "Винслоу" идти всего-ничего, два квартала на Вест и одну улицу
вниз.
Очутился я в "Хилтоне" по протекции крымского татарина Гайдара, который
работал в Хилтоне носильщиком десять лет, был там свой человек, иначе меня
еще и не взяли бы. Каюсь, совершил преступление, в "Хилтон" пошел через
несколько дней после того, как получил Вэлфэр. Хотел попробовать и выбрать
впоследствии. Когда-то в глубокой юности я учился в специальной школе для
официантов, но учился кратковременно, сколько-нибудь приличного
официантского образования у меня не было, пошел я в свое время в официанты
случайно.
Никогда я не думал, что нужда и случай заставят меня вновь обратиться к
этой профессии. Впрочем, в "Олд Бургунди", большом красном зале с двумя
балконами и без окон, совершенно без окон, как я позже обнаружил, я работал
басбоем. Молодая армянка из персонал-оффиса "Хилтона", оформлявшая меня на
работу, сказала, что если бы я хоть посредственно знал язык, меня бы взяли
официантом, а не басбоем. На своем незнании языка я терял деньги.
В "Хилтоне" нашем было две тысячи обслуживающего персонала. Огромный
отель работал как гигантский конвейер, не останавливаясь ни на минуту. В
таком же темпе работал и наш ресторан. В семь часов утра появлялись уже
первые посетители — в основном, это были подтянутые седые мужчины среднего
возраста, приехавшие из провинции на какой-нибудь профессиональный конгресс.
Они спешили съесть свой брекфест и обратиться к делам. Помню, что время от
времени нам всем нацепляли на лацкан форменных красных курток бумажный жетон
с надписью вроде следующей: "Добро пожаловать, дорогие участники конгресса
пульпы и пейпера! Персонал отеля "Хилтон" приветствует вас и приглашает на
традиционный кусочек красного яблока. Мое имя — Эдвард."
Если это не был конгресс пульпы и пейпера, то это был еще какой-нибудь
столь же славный конгресс. Джентльменам из провинции оплачивали пребывание в
отеле, все они имели стереотипные кусочки картона, в которых официант
проставлял им сумму съеденного и выпитого.
Долго за столиками джентльмены не задерживались. Их ждали дела, и
проглотив довольно дорогие и, на мой взгляд, не очень вкусные изделия нашей
кухни, они сматывались восвояси. Свистопляска эта, как я уже сказал,
начиналась в семь и кончалась она для меня в три часа.
Был я тогда тихий и пришибленный. Я не переставал думать о том, что со
мной случилось. Недавние события — измена Елены, ее уход от меня — все это
свершилось в полгода и быстренько съехало к трагедии. Так что я не очень
хорошо себя чувствовал, когда вставал в полшестого, надевал свитер на голое
тело, серый костюм, и шарф на шею — шел в отель ровно шесть минут,
спускался по ступенькам вниз — видел каждодневную вылинявшую надпись
"Имейте прекрасный день в "Хилтоне", при этом в лицо мне ударяло запахом
мусора, подымался в лифте в мой ресторан, приветствовал поваров — кубинцев
и греков. Я от души приветствовал этих людей, они мне были симпатичны — вся
кухня и все наши басбои, официанты, мойщики посуды, уборщики — были
пришлые, не американцы, метеки. Их жизнь была не очень-то устроена, лица не
были каменно спокойны, как у наших посетителей, вершащих во всех частях
Америки великие дела пульпы и пейпера. Многие из них — например те, кто
принимал от меня короба с грязной посудой, которые я таскал из ресторана,
получали еще меньше денег, чем я. Находясь все еще в атмосфере моей
трагедии, я считал этих людей с кухни моими товарищами по несчастью. Да так
оно и было, конечно.
Ну да, так вот я проходил утром через кухню, брал столик на колесиках,
покрывал его сверху белой скатертью, а две его нижние полки красными
салфетками. На салфетки я ставил специальные длинные глубокие вазочки --
посуду для масла, иногда немного вилок и ножей, на случай если у моих двух
официантов, которых я обслуживал, не хватит посуды, или стопку чашек и
блюдец. Наверх, на белую скатерть я помещал обычно четыре под серебро
сделанных кувшина, предварительно наполнив их кусочками льда и водой, и
большую миску масла, стандартные кусочки — я вынимал их из холодильника и
посыпал свежим тонким льдом. На вторую такую же тележку я устанавливал
несколько пустых лоханей, тоже сделанных под серебро, в которых мне
предстояло весь рабочий день таскать грязную посуду на кухню. Потом я шел к
доске, на которой были обозначены позиции басбоев на каждый день недели. Мы
менялись местами, чтобы никто не имел постоянного преимущества, так как на
одни места в ресторане посетители садились почему-то охотнее, и часто даже
менеджер, или метрдотели, рассаживающие посетителей, не могли им в этом
помешать. Посмотрев, какие столики я сегодня обслуживаю, я катил свои
тележки в ресторанный зал и устанавливал их в надлежащем месте, обычно так,
чтобы они не бросались в глаза посетителям. А дальше начиналась, как я уже
говорил, свистопляска...
Появлялись посетители. Еще прежде официанта к ним подбегал я,
здоровался, и наполнял их бокалы водой со льдом, и ставил им на столик
масло. В ланч я еще обязан был всякий раз рвануть к духовому шкафу — он
помещался между кухней и рестораном, в прихожей, — вынуть оттуда горячий
хлеб, нарезать его и принести посетителям, покрыв салфеткой, чтобы не остыл.
Представьте, если у вас пятнадцать столиков, а вы обязаны еще уносить
грязную посуду, причем тотчас, менять скатерти, следить, есть ли у
посетителей кофе, масло и вода, а сменив скатерть, накрыть столик --
поставить приборы и положить салфетки. У меня не высыхал пот на лбу, я не
даром получал мои чаевые. Куда как не даром.
Впрочем, беготне этой я был рад первое время. Вначале она меня
отвлекала от мыслей о Елене. Особенно первое время, когда я ничего не
понимал, учился, ресторан наш казался мне интересным. Только иногда, носясь
с грязной посудой как угорелый, чуть не оскользаясь на поворотах, я
вспоминал с тоской, что жена моя ушла в куда более прекрасный мир, чем мой,
что она курит, пьет и ебется, и хорошо одетая, благоухающая, отправляется
всякий вечер на парти, что те, кто делает с ней любовь — это наши
посетители, их мир увел Елену от меня. Все, конечно, было не так просто, но
они — наши прилизанные приглаженные американские посетители, джентльмены,
да простит мне Америка, стибрили, уворовали, насильно отняли у меня самое
дорогое мне — мою русскую девочку.
Являясь ко мне во время переноса грязной посуды, когда я шел по проходу
между столиками, вытянув перед собой поднос с испачканными тарелками, эти
видения изменяющей мне Елены заставляли меня покрываться холодным потом и
испариной, я бросал на посетителей наших взгляды, исполненные ненависти. Я
не был официант, я не плевал им в пищу, я был поэт, притворяющийся
официантом, я бы взорвал их на хуй, но мелких гадостей я не мог им делать,
не был способен.
"Я разнесу ваш мир! — думал я, — я убираю после вас пищевые отходы, а
жена моя ебется и вы развлекаетесь с нею, только потому, что такое
неравенство, что у нее есть пизда, на которую есть покупатели — вы, а у
меня пизды нет. Я разнесу ваш мир вместе с этими ребятами — младшими мира
сего!" — пылко думал я, поймав взглядом кого-нибудь из моих товарищей
басбоев — китайца Вонга, или темноликого преступного Патришио, или
аргентинца Карлоса.
А что я должен был еще испытывать к этому миру, к этим людям? Я не был
идиотом, никакие сравнения с СССР меня не успокаивали. Я не жил в мире цифр
и жизненных уровней, или покупательной способности. Моя боль заставляла меня
ненавидеть наших посетителей и любить кухню и моих друзей по несчастью.
Согласитесь — нормальная позиция. Единственно нормальная, необъективная, но
единственно нормальная. К чести моей следует сказать, что я был
последователен. В СССР я так же ненавидел хозяев жизни — партаппарат и
многочисленных управляющих бонз. Я в своей ненависти к сильным мира сего не
хотел образумиться, не хотел считаться с разнообразными объяснительными
причинами, с ответами на мою ненависть, вроде таких:
— Ведь ты только приехал в Америку...
— Здесь стихи писать — не профессия, пойми...
и прочими ответами.
"Ебал я ваш мир, где мне нет места — думал я с отчаяньем. Если не могу
разрушить его, то хотя бы красиво сдохну в попытке сделать это, вместе с
другими, такими же как и я..." Как конкретно это будет, я не представлял, но
по опыту своей прошлой жизни знал, что ищущему судьба всегда предоставляет
возможность, без возможности я не останусь.
Китайский паренек Вонг, приехавший из Гонконга, был мне особенно
симпатичен. Он всегда мне улыбался, и хотя я плохо понимал его, мы как-то
объяснялись. Он был моим первым учителем в области моей несложной профессии
— первую неделю он очень возился со мной, так как я ничего не знал: где
масло взять — не знал, куда нужно идти за бельем — не знал. Он терпеливо
помогал мне. В наш короткий перерыв мы спускались в подвал — в кафетерий
для рабочих отеля — вместе обедали, я расспрашивал его о его жизни. Он был
типичный китайский паренек — жил, конечно, в Чайна-тауне, увлекался карате
— ходил заниматься к мастеру два раза в неделю.
Как-то у нас было еще время после еды и мы поднялись в раздевалку — он
со смехом показал мне порнографический журнал с китаянками, но он утверждал,
что это японки, что китайские женщины порядочные и в таких журналах не
снимаются. Я что-то грубо шутил по поводу журнала и китайских женщин, Вонг
очень смеялся. Журнал понравился мне больше таких же журналов с западными
женщинами, этот журнал не вызывал во мне боли, которую я испытывал от
случайно увиденных журналов с похабно развалившимися блондинками. Блондинки
были связаны с Еленой, и я волновался и дрожал от вывернутых пипок,
выставленных напоказ внутренностей и эпидермусов половых губ. Китайский
журнал меня успокоил. В нем не было для меня боли.
Официанты были одеты иначе чем мы, басбои, куда более внушительно, я
завидовал их форме. Короткий красный мундир с погончиками и черные штаны с
высоким поясом делали их похожими на тореадоров. Высокий красавец-грек
Николас, плечи — косая сажень; губастый, все что-то приговаривающий шутник
Джонни — роста почти такого же как Николас, но тяжеловатый и крупный,
итальянец Лючиано, узколобый, узкокостый, ловкий, похожий на сутенера — со
всеми с ними я работал — от них в конце брекфеста и ланча получал свои
пятнадцать процентов чаевых. Всякий день я уносил домой от 10 до 20 долларов
чаевыми.
Официанты все были разными, — одни, как, например, всегда опаздывающий
веселый высокий черный парень Эл: он приходил позже всех официантов, и я
часто помогал ему накрывать на столы — давали мне больше всех чаевых,
другие, как некто Томми — парень в узких и коротких брючках и очках --
меньше всех.
Два старых китайца-официанта, они всегда работали вместе, я не помню,
как их звали — были скуповаты и ничем не похожи на Вонга, он уже был другой
формации китаец. Сумрачный испанец Луис выполнял свою работу с вполне
отрешенным видом, китайцы же очень переживали за свою работу и все время
старались меня чему-то учить, хотя с ними мне выпало работать уже дней через
десять, и к тому времени я вполне овладел своей нехитрой профессией. Больше
всего я любил работать с Элом и Николасом — они были веселые и
разговаривали со мной больше всех. Николас часто поощрял меня возгласами
вроде "Гуд бой! Гуд бой!" — я в Николаса был влюблен. Человек он был,
впрочем, горячий, и мог иногда накричать на меня, — в этой спешке и вечном
летании с кухни в ресторан и обратно у меня, как и у всех, случались
заминки, на это я никогда не обижался. Однажды я видел, как Николас
раздраженно швырнул кучку пенни, данную ему в качестве чаевых, горячий,
говорю, парень был. По незнанию языка я не все понимал в его разговорах, но
однажды, сидя в кафетерии вместе с ним, Джонни и Томми, услышал, как Николас
горячо говорил: "Общественное мнение считает, что люди, которые идут в
официанты, ищут легких денег и потому суют свой доллар..." — дальше я не
понял, но было ясно, что Николас обижен на общественное мнение.
Действительно, работа наша, и их и моя, была очень напряженной, утомительной
и нервной.
Я не раб по натуре своей, прислуживать умею плохо. Это сказывалось, наш
менеджер Фрэд и метрдотели Боб и Рикардо любили обедать на боковом балконе.
Я очень злился, когда оказывался обслуживающим ближайшие к балкону боковые
столики — они меня обязательно куда-то гоняли, хотя это не входило в мои
обязанности. Подавая Бобу — полному молодому человеку — стакан молока, я
весь внутри сжимался — не любил и не мог быть слугой. Иногда вместе с нашим
начальством обедала какая-нибудь женщина или девушка. Кто там на меня
обращал внимание, — слуга есть слуга, но мне казалось, что она смотрит на
меня и презирает. Не мог же я сказать ей, что еще год назад дружил с послами
нескольких стран, что веселился с ними на закрытых вечеринках, помню одну
такую, где было 12 послов, не секретарей, а настоящих как есть послов, среди
них были послы Швеции и Мексики, Ирана и Лаоса, а моим другом был сам хозяин
— посол Венесуэлы, Бурелли — поэт и прекраснейший человек. В его
посольство на улице Ермоловой мы с Еленой ходили как домой. Не мог же я ей
объяснить, что в моей стране я был одним из лучших поэтов. Все бы смеялись
— скажи я это. Идя на работу в отель, я написал в анкете всякие глупости о
своей прошлой жизни, что я, мол, всегда работал официантом в харьковских и
московских ресторанах. Хуй-то, если бы так.
В общем, я вел двойную жизнь. Менеджер был мной доволен, официанты
тоже, иногда метрдотель Боб меня чему-то учил, я собирал все свои актерские
способности воедино и, старательно выкатив глаза, слушал, как он советовал
мне перед работой наполнить водой и льдом бокалы, кроме кувшинов, чтоб потом
подавать воду прямо в бокалах, не задерживаясь — когда был большой наплыв
посетителей. Я глядел Бобу в глаза и говорил: "Ес, сэр!" через каждые пару
минут. Он-то не знал, что у меня на душе и в голове. "Ес, сэр! Спасибо,
сэр!". Боб был доволен. Но я-то вел двойную жизнь. И все более ненавидел
посетителей. Не только из-за Елены, но, в основном, из-за нее. В
выдававшиеся несколько минут передышки я складывал лестничкой салфетки --
чтоб были под руками готовые — и невольно, с болью вспоминал, не мог не
вспоминать события последних месяцев...
Она объявила мне, что у нее есть любовник 19 декабря, при страшном
морозе и вечерней тусклой лампочке в нашей лексингтоновской трагической
квартире. Я, потрясенный и униженный, сказал ей тогда — "Спи с кем хочешь,
я люблю тебя дико, мне лишь бы жить вместе с тобой и заботиться о тебе" и
поцеловал ее неприкрытые халатом колени. И мы стали жить.
Она и это мое решение объяснила моей слабостью, а не любовью. Вначале
после 19 декабря она еще заставляла себя и пыталась не отказывать мне в
любви, делать со мной любовь, по какому-то свойству моего организма мне
тогда ее всякий день хотелось, у меня постоянно стоял хуй. В своем дневнике,
если я отваживаюсь заглянуть туда, я обнаруживаю короткие радостные записи,
что я делал с ней любовь четыре раза, или два, или один. Но она все более и
более наглела, и постепенно наши "соития", — иного слова не подберешь,
именно соития — так они были торжественны для меня — стали очень редкими.
Наконец, она совсем перестала делать со мной любовь и открыто вслух
всякий раз говорила, что хочет со мной расстаться. Я бродил в сумерках
своего подсознания, мастурбировал по ночам в ванной комнате, надев ее,
только что пришедшей и уже спящей, еще теплые колготки и трусики, часто и то
и другое было в пятнах спермы, чужой, разумеется, и хотел я одного только
счастья, — выебать свою собственную жену. Так во мне постепенно родилась
бредовая идея — изнасиловать Елену.
В солнечный-пресолнечный морозный день у интеллигентного сэйлсмена с
бородкой в магазине на Бродвее я купил наручники. Они были... ну, все знают,
какие наручники продаются на Бродвее за семь долларов. Пришел я домой уже в
полной истерике от этой покупки. Попробовав и внимательно рассмотрев
наручники, я с ужасом обнаружил, что они оказались с кнопкой для открывания
без помощи ключа, то есть и стальные и будто бы крепкие, но для игры, для
детей. Даже было написано, что не менее трех лет дети могут играть такими
наручниками. Жалкая история, очень жалкая.
От жалости к себе и своему телу, которое, чтобы добиться ласки,
вынуждено прибегать к таким кошмарным методам, я разрыдался. И даже в
попытке насилия у меня случилась неудача. Я выл, плакал очень долго, а
потом, задыхаясь и плача, все-таки нашел выход — взял столовый нож с
зазубринами и в полчаса, не переставая при этом плакать, спилил открывающие
кнопки-рычажки с наручников, и они стали настоящими, открывались теперь
только с помощью ключа. Делая это, я видел себя со стороны, и как писатель
решил, что эта жуткая сцена годится для Голливуда: Лимонов, плачущий от горя
над наручниками для своей любимой и стачивающий столовым ножом
кнопку-предохранитель.
Наручники я так и не пустил в дело, как и веревку. Мечта изнасиловать
Елену шла бок о бок с мечтой убить ее. Недели за две до покупки наручников,
я, уже сумасшедший, поднял ковер, нелепый розовый ковер в нашей спальной
комнате и пристроил под ковром веревку-удавку, один конец ее закрепив за
трубу в углу комнаты, из второго я сделал затягивающуюся петлю, чтобы в
самом крайнем случае, когда станет совсем невмоготу, легко и бесшумно
удавить ее. Потом я думал убить себя, способом... способы самоубийства все
время менялись в моем воображении. Веревка пролежала там довольно долго,
иногда мне кажется, что именно она спасла меня и Елену от гибели. Лежа рядом
с Еленой ночами, чужие люди, соседи, всякий под своим одеялом, вдыхая
исходящий от нее запах алкоголя и курева, тогда она пристрастилась к
марихуане, кокаину и прочим прелестям, лежа, она чуть всхрапывала во сне,
уставшая от оргазмов с ненавистными мне американскими мужчинами (вот почему
я никогда не смогу уже любить тебя, Америка!), я все же успокаивался,
вспоминая про веревку. Я все же знал, что протяни я руку под свою подушку --
конец веревки окажется в моих руках, набросить петлю на рядом лежащую
маленькую головку моей мучительницы ничего не стоило. Эта легкость и
возможность все прекратить утешала меня, и может быть потому я миновал
взрывы, которые могли привести к убийству, ведь я был уверен, что всегда
могу убить ее, в любое время смогу. Благодаря веревке из меня постепенно
вышла какая-то часть злости и безумия...
Все эти страшности вспоминаются мне, пока я складываю салфетки.
Возвращает меня к действительности Николас — он сует мне в руки пустой
кофейник и я лечу на кухню, по дороге замечая, что молодая женщина и толстый
человек, похожий на гангстера, кончили свой завтрак и ушли, и что сам
менеджер Фрэд убирает со стола, и застилает чистую скатерть, в то время как
это должен делать я. Мой промах окончательно меня отрезвляет, я бегу на
кухню с такой скоростью, что на поворотах мне приходится хвататься за стену,
чтоб не упасть от скорости. — Интересно, кто она ему, — думаю я на бегу --
безусловно не дочь, — или жена или любовница. На представителя конгресса
пульпы и пейпера он вроде не похож, а, с другой стороны, какого хуя так рано
поднялся. С такой красивой женщиной меня лично хуй бы вынули из постели
раньше обеда...
В нашем ресторане бывают, как видите, и женщины. Их куда меньше, чем
мужчин, я гляжу на них с опаской, недоверием и простите... с восторгом. Увы.
Я особенно на них гляжу — я презираю их, ненавижу, одновременно сознавая,
что то, чем занимаются они, никогда мне не будет доступно. Какое-то
преимущество имеют они передо мной, преимущество рождения. Я вечно их
обслуживал в этой жизни, куда-то приглашал, раздевал, ебал их, а они
молчаливо лежали, или вскрикивали, или лгали и притворялись.
Меня и раньше иногда пронизывали острые приступы вражды к женщинам,
настоящей злобной вражды. Потом была Елена и вражда утихла, спряталась.
Сейчас, после всего, меня пронизывает острая зависть к Елене, а так как в
ней для меня воплотился весь женский род, то зависть к женщинам вообще.
Несправедливость биологическая возмущает меня. Почему я должен любить,
искать, ебать, сохранять — сколько еще можно было бы нагромоздить глаголов,
а она должна только пользоваться. Я думаю, моя ненависть исходит от зависти,
что у меня нет пизды. Мне почему-то кажется, что пизда более совершенна, чем
хуй.
— У, суки, — думаю я, глядя на приходящих в наш ресторан хорошо
ухоженных девиц и дам. Как-то раз один из подобных взглядов поймали мои
товарищи — басбои. Темноликий преступный тип со вставными зубами — басбои
Патришио, указав на женщину, на которую я взглянул, насмешливо спросил меня:
"Ду ю лайк ледис?" Я сказал, что да, что я был три раза женат. Патришио и
Карлос недоверчиво посмотрели на меня. "Мэби ю лайк мэн?" — спросил
заинтересованно Патришио, дыша на меня алкоголем. Он допивал за посетителями
оставшийся в бокалах алкоголь. Потом это стал делать и я, заходя обычно за
какую-нибудь ширму. Я и доедал порой за посетителями то, что они не доедали.
Как восточный человек я, например, очень люблю жирное мясо. Посетители такие
куски оставляли, я же не был брезглив.
А та беседа о женщинах и мужчинах закончилась восхитившим и Карлоса и
Патришио моим ответом, что вообще-то я люблю женщин, но могу и обменять
предмет любви и любить впредь мужчин. Потом нас разогнал появившийся
метрдотель Рикардо, мы побежали кто за маслом, кто за салфетками, кто
убирать освободившиеся грязные тарелки у посетителей из-под носа.
Когда я поступал в ресторан, у меня грешным делом мелькала мысль, что я
буду здесь на людях и смогу завести какие-то знакомства. О, как я был глуп!
Официанта и посетителей, да что официанта, и метрдотеля самого отделяет от
посетителей железная стена. Никакого сближения не наблюдалось. Первые дни я
лез со своей рожей и фигурой на глаза всем красивым посетительницам и
симпатичным мне посетителям. Мне казалось, они должны обратить на меня
внимание. Только потом я понял, что я им и на хуй не нужен. Мысль о
сближении, о знакомствах была полнейшей чепухой, господа, и появилась она у
меня только потому, что я еще был не совсем здоров после моей истории.
Мои товарищи по работе неплохо ко мне относились. Латиноамериканцы
называли меня "Руссия". Почему они присвоили мне имя страны, откуда я
сбежал, не знаю. Может быть, им это имя было приятнее, чем мое, привезенное
из России, но довольно обычное для Америки имя — Эдвард. Мой китайский
приятель Вонг вообще во мне души не чаял, особенно после того, как я ему
помог с бельем. Дело в том, что на каждого из басбоев приходилась
обязанность раз в три дня привозить из подвала, из прачечной, огромный короб
с чистым бельем и выгружать его в кладовую, где у нас хранилась всякая
всячина — кроме белья — свечи, сахар, перец, и прочие необходимые вещи. Я
любил кладовую — любил ее запах — чистого белья и пряностей. Иногда я туда
забегал среди работы — сменить полотенце или быстро сжевать кусок мяса,
оставшийся в тарелке какого-нибудь пресыщенно
...Закладка в соц.сетях
