Жанр: Драма
Это я - Эдичка
...ийскими песнями" и другими стихами Михаила Кузмина, где воспевался
мужчина-любовник, и где говорилось о мужской любви.
Самым моим настойчивым поклонником был рыжий певец из ресторана
"Театральный" Авдеев. Ресторан находился прямо против окон моей квартиры.
Всякий вечер, если я был дома, я мог слышать его голосочек, распевавший
"Бедное сердце мамы" и другие полублатные песни. Ресторанчик был небольшой,
грязненький, сидели там ежевечерне почти исключительно свои. Среди
завсегдатаев его были воры, цыгане с окраин нашего Харькова, и еще какие-то
темные личности. Я слышал голос моего певца летом громко, в натуральную
величину, зимой — приглушенный закрытыми окнами.
Я тогда только перебрался жить к Анне — седой красивой еврейской
женщине, и мы жили вместе как муж и жена, у меня было счастливое время,
хорошо шли стихи, я жил весело, много пил, у меня был хороший кофейного
цвета английский костюм, доставшийся мне не совсем честным путем, я много
гулял и фланировал по главной улице нашего города вместе с моим другом --
красавчиком Геннадием, Геночкой, сыном директора крупнейшего в нашем городе
ресторана.
Гена был сплошной восторг. Бездельник, свое призвание он видел в
кутежах и гулянках, но роскошных. Как ни странно, он почти равнодушно
относился к женщинам. Даже встречу с позднее появившейся Ноной, которую он,
казалось бы, любил, он мог променять на поездку вместе со мной в загородный
ресторанчик, который мы называли Монте-Карло, и где роскошно готовили
цыплят-табака. Дружба с Геной продолжалась несколько лет, пока я не уехал в
Москву. Я и Гена были шалопаистые ребята, вроде феллиниевских ребят из
провинциального города.
Отношения с Геной, думаю, были одной из граней моей врожденной
гомосексуальности, — ради встреч с ним я убегал от жены и тещи, прыгал со
второго этажа. Я его очень любил, хотя мы даже не обнимались. Я весь был,
как сейчас вижу, запутан в гомосексуальные связи, но только не понимал
этого. Когда я прощался с Геной на углу нашей главной улицы — Сумской, в
самом начале которой я жил, и ресторанчик "Театральный" тоже там находился
— из ресторана выходил Авдеев, под глазами у него было темно, слегка
подкрашенные губы блестели, он подходил, и глухим, томным голосом говорил
"Добрый вечер!", иногда для этого ему нужно было перейти через улицу.
По-моему, ради этого "Добрый вечер!" он даже прерывал свои песни, то есть
бросался ко мне прямо с эстрады. Через большие окна ему хорошо было видно
улицу. Часто я бывал очень пьян, и, по воспоминаниям ребят, Авдеев иногда
помогал мне дойти до моего дома, войти в подъезд и вступить на первую
ступеньку, ведущую вверх.
А до Геночки и ежевечерне наклоненной в приветствии фигуры Авдеева, еще
когда я учился в школе, у меня был друг мясник Саня Красный, огромный,
немецкого происхождения, с красноватой кожей человек, за что он и прозван
был Красным. Был он старше меня не то на шесть, не то на восемь лет. Я
являлся к нему в мясной магазин чуть не с утра, я всюду ходил с ним, я
сопровождал его даже на свидания к девушкам, а кроме того, у нас была более
прочная связь — мы вместе работали — воровали. Я выступал в роли
херувимчика-поэта — читал, обычно это происходило на танцевальной площадке,
или в парке, раскрывшим от удивления рты девушкам стихи, а Саня Красный в
это время своими короткими, казалось бы неуклюжими пальцами, легко и
незаметно, он был в этом деле большой артист, снимал с девушек часы и
потрошил их сумочки. Рассчитано все было прекрасно, мы ни разу не попались.
Как видите, мое искусство шло тогда бок о бок с преступлением. После дела мы
отправлялись или в ресторан, или покупали пару бутылок вина, выпивали их
прямо из горлышка в парке или в подворотне и шли гулять.
Я очень любил показываться с ним на улицах и в людных местах — он ярко
одевался, носил золотые перстни, один был с черепом, это, я помню, потрясало
мое воображение, вкус у него был как у гангстеров, какими их изображают в
кино. Он любил, например, в летний вечер быть в белых брюках, черной рубашке
и белых же щегольских подтяжках, у него было пристрастие к подтяжкам.
Огромный, даже с брюхом, которое с годами становилось у него все больше, он
никак не походил на обычных в те годы довольно сереньких обитателей нашего
промышленно-провинциального города с самым многочисленным на Украине
пролетариатом.
Попался он без меня — сел в тюрьму за попытку изнасилования женщины, с
которой он до этого много раз имел любовь. В тюрьме он работал на кухне и...
писал стихи. Когда он вышел — его хорошо и глубоко пырнули ножом. "Не
помогло и мое сало!" — жаловался он мне, когда я пришел к нему в больницу.
Он был добрый по отношению ко мне, он поощрял меня к писанию стихов и
очень любил стихи слушать. По его просьбе я несколько летних сезонов подряд
на городском пляже читал изумленной толпе стихи, приблизительно такого
содержания:
Мою девушку из машины За руки вытащат люди Я посмотрю как мужчины Ее
насиловать будут
Мужчины с крутыми затылками С запахом папирос дешевых Кобелями забегают
пылкими Возле бедер твоих лажовых...
Смешно и грустно читать эти стихи, написанные 16-ти-летним человеком,
но я вынужден признать перед самим собой, что есть в них
неприятно-пророческая нотка — выебал мир мою любовь — мою Елену, и именно
эти — с крутыми затылками — бизнесмены и коммерсанты ебут сейчас мою
Еленушку...
Я был предан Сане душой и телом. Если бы он хотел, я бы, наверное, с
ним спал. Но он, очевидно, не знал, что можно меня так использовать, или у
него не было к этому наклонности, или он не был для этого достаточно тонок,
а массовая русская культура не принесла ему этого на блюдечке, как приносит
человеку американская.
Такова предистория. Любовь к сильным мужчинам. Признаю и теперь вижу.
Саня Красный был так силен, что ломал брусья в ограде танцевальной площадки,
брусья же были толщиной в крепкую руку здорового человека. Правда, он делал
это только тогда, когда у нас не было 50 копеек заплатить за вход.
Гена был высок, строен и похож на молодого нациста. Синие глаза.
Красивее мужика я не встречал.
Теперь-то мне понятны мои дружбы, это только две, наиболее
запомнившиеся, были и другие, но много лет я жил как в чаду, и только моя
трагедия вдруг открыла мне глаза, я смог посмотреть на свою жизнь с
неожиданной точки зрения.
Ну, я как-то обосновал внимавшему Кириллу свое желание. Он всегда так
слушает рассказы собеседников, не только мои, будто это главное дело его
жизни, с очень заинтересованным видом, но это только вид. Молодой человек
этот очень много обещает, но мало делает. В данном случае я, слава Богу,
знал, что он не привирает для солидности, он действительно жил одно время в
квартире какого-то временно уехавшего педераста, и я там у него был и видел
особые журналы для мужчин и все такое прочее. Чем черт не шутит, — может,
Кирилл и познакомит. Мне приходилось цепляться за все, у меня ничего не
было, с этим миром мы были чужие. Плохое знание языка, особенно
разговорного, пришибленность после трагедии, долгая оторванность от людей --
все это причины, по которым я был сверходиноким. Я только шлялся по
Нью-Йорку пешком, проходя порой по 250 улиц в день, и в опасных и в
неопасных районах шлялся, сидел, лежал, курил, пил из пакетиков алкоголь,
засыпал на улице. Бывало, что я по две-три недели ни с кем не разговаривал.
Прошло какое-то время. Я пару раз звонил Кириллу и спрашивал, как дела,
когда же он сдержит обещание и познакомит меня с этим мужиком. Он что-то
бормотал невнятное, оправдывался и явно выдумывал причины. Я уже совсем
перестал на него надеяться, как вдруг он позвонил мне и сказал
неестественно-театральным голосом: "Слушай, ты помнишь наш разговор — я
сижу у приятеля, его зовут Раймон, он хотел бы тебя видеть, — выпьем,
поболтаем, приходи — это рядом с твоим отелем". Я сказал: — Кирюша, это
тот мужик, педераст?
— Да, — сказал он, но не тот.
Я сказал:
— Хорошо, через час буду.
— Приходи быстрее, — сказал он.
Я не стану лгать и говорить, что я с зажженными очами и огнем в чреслах
поскакал туда. Нет. Я колебался и был слегка испуган. Я даже, может быть, с
минуту не хотел идти. Потом долго думал, в чем идти — наконец, оделся очень
странно, в рваные синие французские джинсы, и прекрасный новый итальянский
джинсовый пиджак, одел желтую итальянскую рубашку, жилет, разноцветные
итальянские сапоги, шею обмотал черным платком и пошел, волнуясь, конечно,
волнуясь. Поживите столько лет подряд с женщинами, а потом попытайтесь
перейти на мужчин. Разволнуетесь.
Он жил, — впрочем, не хочу навредить этому человеку. Он, в общем,
милый дядька. Квартира "вся в антиквариате", как говорили у нас в России. На
стене Шагал с дарственной надписью, безделушки, картины, изображающие, как я
потом узнал, самого хозяина в балетной пачке, фотографии и портреты
танцовщиков и танцовщиц, включая Нуреева и Барышникова. Хорошо налаженный
изящный холостяцкий быт. Три, может быть, четыре комнаты, хороший запах, что
всегда отличает апартаменты светских и богемных людей от квартир мещан и
обывательских гнезд. В тех всегда воняет или пищей, или куревом, или чем-то
затхлым. Я очень чувствителен к запахам. Хорошие духи для меня праздник, над
чем в школе смеялись плебеи-соученики. По запаху квартира мне понравилась.
А вот и сам хозяин выворачивается из кресла мне навстречу. Рыжие, в
меру длинные волосы, плотный, невысокого роста, немножко по-артистичному
развязный, даже по-домашнему хорошо одетый. На шее — плотно бусы и какие-то
приятные цепочки. На пальцах — бриллиантовые кольца. Сколько ему лет --
неизвестно, на вид больше пятидесяти. На самом деле, очевидно, за
шестьдесят.
Кирилл с ним на дружеской ноге. Они дружески переругиваются. Начинается
разговор. О том о сем, или, как писал Кузмин, "То Генрих Манн, то Томас
Манн, а сам рукой тебе в карман". Нет, пока никаких рукой в карман, все
очень прилично, три артистических личности, бывший танцовщик, поэт и молодой
шалопай-аристократ беседуют. Разговор прерывается предложением выпить
холодной водки и закусить икрой и огурчиками. Хозяин идет на кухню, Кирилла
берет с собой. "Я буду употреблять его для разрезывания огурцов". Мне он
помочь не позволяет. — "Вы — гость".
— Господи, блаженство-то какое! В последний раз я ел икру, кажется, в
Вене — привез несколько банок из России. Елена еще была со мной...
"Как хорошо, что он не набросился на меня сразу" — вот почти буквально
что я тогда думал. Выпив водки, я немного осмелею, и пока это будет
происходить, я осмотрюсь.
Как хорошо-то, водка и икра. Мне, отвыкшему от нормальной жизни, все
как чудесный сон. Мы пьем из изящных, хрустальных, оправленных в серебро
рюмок, а не из пластмассового дерьма — и хотя только закусываем — перед
каждым стоит тонкая хорошая тарелка. Здесь так просторно после моей отельной
тюремной камеры, можно вставать, ходить, рассматривать. На хлеб намазывается
настоящее масло, сверху настоящая икра, и водка замороженная и огурцы
дольками, еще раз бросаю я взгляд на стол.
Он на меня пока не наседал, мирно и с сочувствием расспрашивал об
отношениях с женой, не бередя моих ран, а так, как бы между прочим. Сказал,
что у него тоже была жена, когда он еще не знал, что женщины так ужасны, что
давным-давно когда-то она сбежала от него в Мексику с полицейским, или
пожарным, не помню точно, что она очень богатая и что у нее было двое детей
от него. Один сын погиб.
Когда мы прикончили бутылку, а сделали мы это довольно быстро — все
пили легко и были специалистами, людьми, которые пьют постоянно, каждый день
и много, он отряхнулся, пошел в ванную комнату и стал собираться в балет.
Оделся он очень изящно — бархатный черный пиджак от Ив-Сен-Лорана, а в
кармашек вставил шикарный платок. Выйдя в таком виде, он спросил нас,
нравится ли нам, как он оделся, и получив утвердительный ответ от меня и
"Раймон — вы душка" от Кирилла, остался очень доволен.
Тут раздался звонок — это за Раймоном зашел некто Луис (его любовник,
шепнул мне Кирилл), но Раймон называет его Себастьяном, по имени известного
святого, расстрелянного из луков. Себастьян — мексиканец. Он не показался
мне интересным, он был очень консервативно одет, такого же роста как и
Раймон, лицо у него было приятное, но безо всяких выдающихся черт. Он был
владельцем картинной галереи. Ему было лет 35-40, и Раймон считал его
молодым.
Они ушли, но Раймон просил нас с Кириллом остаться, дождаться его
прихода. Кирилл, поигрывая тем, что он оказался на высоте — сдержал свое
обещание, спросил покровительственно: "Ну, как тебе нравится Раймончик,
Эдичка? Не правда ли, он душка?" При этом, я думаю, он подражал жаргону
своей знаменитой аристократки-бабушки, о которой он очень много рассказывал,
бабушка дожила до 104 лет и имела дурную, по моему мнению, привычку бить
надтреснутые старинные тарелки о стену.
Я сказал, что, по-моему, ничего, неплохой мужик.
— Он сейчас в любви с Луисом, но когда мы были на кухне, он сказал,
что ты ему очень понравился.
Еще бы я ему не понравился, это неправдоподобно, но он как две капли
воды походил на Авдеева — певца из ресторана "Театральный", поклонника моей
ранней юности. Бывает же такое!
Кирилл расхваливал Раймона как товар, который он собирается продать. И
умный Раймон, и интеллигентный, и роскошно одевается — при этом он повел
меня в спальню, где в стенном шкафу висело множество Раймоновых вещей. --
Вот! — горделиво распахнул он шкаф. — Смотри, сколько всего!
Сам Кирилл ходил в жутких стоптанных туфлях. У него не было достаточно
силы воли даже для того, чтобы пойти, когда у него есть деньги, очень редко,
но деньги у него бывали, и купить туфли, хотя он страдал от этого.
Сейчас они с Луисом, продолжал Кирилл тоном нежной матери,
рассказывающей о похождениях своего горячо любимого сына, шьют себе фраки,
специально для театра, какие-то особенные одинаковые фраки. — Ты знаешь.
Лимонов, — ради серьезности момента он даже перешел с Эдички на Лимонова,
— Раймон знал многих великих людей, от Нижинского, до... А еще Раймон...
Точно так же, наверное, расхваливал Кирилл меня Раймону. И поэт, и
умница, и такой тонкий, ужасно страдал бедняжка из-за предательства жены...
Вскоре Кирилл загрустил. Возбуждение от того, что он был на высоте,
выполнил свое обещание, прошло. Очевидно, борясь с пустотой, он ушел в
соседнюю комнату и стал телефонировать. Он звонил своей любовнице Жаннетте,
и, кажется, отважился поругаться с ней. Расстроенный, он вернулся в
гостиную, взял из холодильного шкафа у Раймона еще бутылку водки, и мы ее
выпили, впрочем, почти этого не заметив. Он опять удалился к телефону,
сделал еще несколько телефонных звонков, на сей раз вкрадчивым шепотом
по-английски, но то, чего хотел, он из телефонной трубки не услышал. Тогда,
так как я был единственный доступный ему объект, он стал приставать ко мне:
— Лимонов, а Лимонов, ты помнишь, ты мне в отеле показывал свою
знакомую, русскую эмигрантку, позвони ей, пусть придет, я ее выебу.
— Кирилл, на хуя она тебе нужна, и, кроме того, я с ней едва
здороваюсь. Сейчас к тому же 12 часов, для нас с тобой это детское время, а
позвонить сейчас простому человеку, такому, как эта девица — значит обидеть
ее. Да она давно видит пятый сон. И если я ей позвоню, то что я ей скажу?
— А, ты не можешь сделать для меня даже такую мелочь, не можешь
позвать эту девку. Мне тяжело, я поругался с Жаннеттой, мне нужно сейчас же
кого-то выебать. Я для тебя все делаю — познакомил тебя с Раймоном, а ты
ничего не хочешь для меня сделать. Ну и эгоист ты. Лимонов, — сказал он,
злясь.
— Если бы я был эгоист, — спокойно ответил я, — меня бы не ебли
поступки других людей, и мне по хуй было бы все, что сделала моя бывшая
жена. Именно потому, что я не эгоист, я и подыхал, лежа на Лексингтон, что
говорить, ты же видел, как я там подыхал, в каком виде я был. А был я такой,
потому что внезапно потерял смысл моей жизни — Елену, мне не о ком стало
заботиться, а для себя я жить не умею. Какой же я эгоист?
Все это я сказал очень серьезно, очень-очень серьезно.
— Позаботься обо мне, — сказал он, — и о себе тоже — мы ее выебем
вместе, хочешь? — Эдичка, позвони ей, ну пожалуйста!
Может, он хотел компенсировать себя за неудачу с Жаннеттой, выместить
на чужой пизде свою злость. Такое бывает. Но я-то не мог, чтобы на месте
моего первого опыта присутствовала какая-то девка.
— Я не хочу ебать грязных девок, — сказал я, — мне женщины противны,
они грубые. Я хочу начать новую жизнь, я хочу, если удастся, прямо сегодня
выспаться с Раймоном. Вообще не дергай меня, отъебись, давай лучше поедим
чего-нибудь, есть уже хочется.
Напоминанием о еде мне удалось передвинуть его на другой путь. Он тоже
хотел есть, и мы пошли на кухню. — Раймон почти не ест дома, — уныло
сказал Кирилл. Мы залезли в холодильник, — из того, что там находилось,
мало что возможно было съесть. Мы остановились на яблоках, съели по две
штуки, но яблоки нас не насытили. В морозильнике мы нашли котлеты,
по-видимому, столетней давности, вытащили их и стали жарить на майонезе,
масла мы не нашли, хотя Раймон к икре подавал масло. Была в холодильнике и
икра, но мы постеснялись ее трогать.
Мы развели страшную вонь — пришлось открыть все окна — ив этот момент
вошли Луис-Себастьян и Раймон.
— Фу, что тут у вас горело, какая вонь! — сказал брезгливо Раймон.
— Мы захотели есть и жарили котлеты, — стыдливо отвечал Кирилл.
— А спуститься в ресторан вы не могли?
— У нас сегодня нет денег, — скромно сказал Кирилл.
— Я дам вам денег, пойдите поешьте, молодые люди должны хорошо
питаться, — сказал Раймон, дал Кириллу денег и пошел нас провожать.
— Извини, — сказал он мне у двери интимно, — я хочу тебя, но Луис
часто остается со мной делать любовь и спит здесь, он меня очень любит.
Вдруг он неожиданно крепко и взасос поцеловал меня, охватив своими большими
губами мои маленькие губы. Что я ощутил? Странно мне было, и какую-то силу
ощутил. Но продолжалось это недолго, в гостиной ведь передвигался
Себастьян-Луис. Я и Кирилл вышли.
— Позвони мне завтра в двенадцать часов на работу — Кирилл даст тебе
телефон. Вместе пообедаем, — сказал Раймон в уменьшающуюся щель.
Внизу в ресторане мы купили себе по огромному длинному куску мяса --
вырезки с картофелем. Стоило это очень дорого, но было вкусно и мы наелись.
Отягощенные пищей, мы вышли в нью-йоркскую ночь и Кирилл проводил меня до
отеля.
— Кирилл, — сказал я шутливо, — Раймон хорош, но ты мне нравишься
больше, ты высокий, крупный, опять-таки молодой. Если бы ты еще имел немного
денег, мы были бы прекрасная пара.
— К сожалению, Эдичка, меня пока не тянет к мужчинам — может быть,
когда-нибудь, — сказал он.
На электронных часах на башне АйБиЭм было два часа ночи.
Назавтра я позвонил ему и мы встретились у него в оффисе. Перебравшись
через баррикаду холеных и обезжиренных секретарш, я, наконец, попал в то,
конечно, холодное и светлое и просторное, по величине больше, чем холл
нашего отеля, помещение, где он делал свой бизнес, вершил свои дела. Он
выглядел барином — серый в полоску костюм, галстук с искрой, мы
незамедлительно отправились в ближайший же ресторан, находился он на
Мэдисон, недалеко от моего отеля.
В ресторане было полным-полно седых и очень приличных дам, были и
мужчины, но меньше. Относительно дам я подумал, что каждая из них, очевидно,
отправила на тот свет минимум двух мужей. Мы сели рядышком, для меня Раймон
заказал салат из авокадо и креветок.
— Я этого блюда есть не могу, — сказал он, — толстеешь от этого, а
тебе можно, ты мальчик.
Мальчик подумал про себя, что да, конечно, он мальчик, но если бы
продолбить в голове дыру, вынуть ту часть мозга, которая заведует памятью --
промыть и прочистить как следует, было бы роскошно. Вот тогда мальчик.
— Что мы будем пить? — осведомился Раймон.
— Если можно — водку, — скромно сказал я и поправил свой черный
платок на шее.
Он заказал водку и мне и себе, но они подают ее со льдом, и это не
совсем та оказалась водка, которую я ожидал.
Мы ели и беседовали. Салат был изящного тонкого вкуса, блюдо для
гурманов, я опять ел с вилкой и ножом — я ем очень ловко, как европеец, и
горжусь этим.
Со стороны у нас, конечно же, был вид двух педерастов, хотя он вел себя
очень солидно, разве что поглаживал мою руку. Некоторых старых дам мы явно
шокировали, и мы на нашем диванчике чувствовали себя как на сцене, сидя под
перекрестным огнем взглядов. Как поэту мне было приятно шокировать
продубленных жизнью леди. Я люблю внимание любого сорта. Я чувствовал себя в
своей тарелке.
Раймон стал рассказывать мне про гибель своего пятнадцатилетнего сына.
Мальчик разбился насмерть на мотоцикле, за несколько дней до того купленном
втайне от отца. — Он у меня учился в Бостоне, и я не мог проконтролировать
эту покупку, — со вздохом сказал Раймон. — После его смерти я поехал в
Бостон и пришел там к человеку, который продал ему мотоцикл. Он был черный,
и он сказал мне: — Сэр, я очень сочувствую вашему горю. Если бы я знал, что
все так будет, я бы никогда не продал мальчику мотоцикл, я бы потребовал у
него разрешение от отца. — Очень хороший человек этот черный, — сказал
Раймон.
Стараясь отвлечь его от грустных воспоминаний, я спросил о его бывшей
жене. Он оживился — видно, это была интересная для него тема.
— Женщины куда грубее мужчин, хотя обычно принято считать обратное.
Они жадны, эгоистичны и отвратительны. Я так давно не имел с ними дела, а
тут недавно поехал в Вашингтон и после многолетнего перерыва случайно выебал
какую-то женщину. О, знаешь, она показалась мне грязной, хотя это была очень
красивая, женственная 35-летняя чистоплотная баба. В самой их физиологии, в
их менструациях заложена какая-то грязь. — Кирилл сказал мне, что ты очень
любил свою жену, и что она очень красивая женщина. Сейчас ты еще
переживаешь, конечно, но ты не представляешь, как тебе повезло, что ты
избавился от нее, ты поймешь это позднее. Любовь мужчины куда прочнее, и
часто пара проходит вместе через всю жизнь. — Тут он вздохнул и отхлебнул
водки. Ненадолго задумался.
— Правда, сейчас такая любовь встречается все реже и реже. Раньше, лет
20-30 назад, педерасты жили совсем не так. Молодые жили со старыми, учились
у них, это благородно, когда молодой человек и старый любят друг друга и
живут вместе. Молодому человеку часто нужна опора — поддержка зрелого
опытного ума. Это была хорошая традиция. К сожалению, сейчас совсем не так.
Сейчас молодые предпочитают жить с молодыми и ничего, кроме скотской ебли,
не получается. Чему может научиться молодой человек от молодого... Прочных
пар теперь нет, все часто меняют партнеров. — Он опять вздохнул. Потом
продолжал:
— Ты мне нравишься. Но у меня уже месяц роман с Себастьяном. Я
познакомился с ним в ресторане, знаешь, у нас есть такие специальные
рестораны, куда не ходят женщины, а только такие, как я. Я сидел с целой
компанией, и он тоже был с компанией, я его сразу заметил, он сидел в углу и
был очень таинственный. Он — Себастьян сделал первый шаг — он послал мне
бокал шампанского, я ответил ему бутылкой. Я вначале подумал, что ему
нравится мой приятель — молодой красивый итальянец. Нет, оказалось ему
нравлюсь я — старый. Он подошел к нашему столику представиться. Так мы
познакомились.
— Он меня очень любит, — продолжал Раймон. — И у него очень хороший
хуй. Ты думаешь, я вульгарен? Нет, ведь речь идет о любви, для любви это
важно — у него очень хороший хуй. Но он меня не возбуждает, а вот когда я
вчера поцеловал тебя у двери, у меня сразу встал хуй...
Я, в ответ на такое откровенное излияние, преувеличенно внимательно
разрезал кусочек авокадо, а потом, положив нож и вилку, взял бокал, выпил и
зашелестел льдинками в водке.
Раймон не заметил моего смущения. Он продолжал.
— У Себастьяна, знаешь, до этого произошла жуткая трагедия. Он был
близок к самоубийству. Он шесть лет жил с одним человеком, я не хочу
называть его имени, это известный человек, очень-очень богатый. Себастьян
любил его и все шесть лет не расставался с ним. Они вместе ездили в Европу,
путешествовали на яхте вокруг света. И вдруг этот человек полюбил другого.
Себастьян год не мог придти в себя. Он говорит мне, что если я его брошу, то
он этого не переживет. Он очень хорошо ко мне относится, он делает мне
подарки — вот это кольцо подарил мне он, и, может быть, ты видел огромную
вазу в гостиной, ее тоже подарил мне он.
— Вчера, ты заметил, он был немного мрачный. У него сорвалось одно
дело — речь шла о больших деньгах, — продолжал Раймон. Себастьян хотел и
не смог продать кубки короля Георга, я не помню, какого только по счету, он
очень переживает. Он вообще любит свою работу в галерее, но он очень устает.
Он приходит ко мне делать любовь, но, бывает, что засыпает от усталости, я
целую его, пы
...Закладка в соц.сетях
