Жанр: Драма
Это я - Эдичка
...жение в СССР, считая его куда более сильным и
многочисленным, чем оно было на деле.
Мне было скушно объяснять навязшие на зубах российские несчастья, но
пришлось. Я вяло заметил Кэрол, что диссидентство — явление сугубо
интеллигентское, связей с народом не имеет, что движение это очень
малочисленно — все протесты подписывают одни и те же люди — 20-50 человек.
А сейчас, — сказал я, — большинство виднейших представителей этого
движения уже находятся за границей.
Еще я сказал, что считаю диссидентское движение очень правым, и если
единственная цель их борьбы заменить нынешних руководителей советского
государства другими — Сахаровыми и Солженицыными, то лучше не нужно, ибо
взгляды у названных личностей путаные и малореальные, а фантазии и энергии
сколько угодно, что эти люди явно представляли бы опасность, находись они у
власти. Их возможные политические и социальные эксперименты были бы опасны
для населения Советского Союза, и опасны тем более, чем больше у них
фантазии и энергии. Нынешние же руководители СССР, слава Богу, довольно
посредственны для того, чтобы проводить радикальные опыты, но в то же время
они обладают бюрократическим опытом руководства, неплохо знают свое дело, а
это в настоящее время куда более необходимо России, чем все нереальные
прожекты возврата к Февральской революции, к капитализму и тому подобная
чепуха...
Приблизительно такого содержания разговор состоялся у нас тогда. Маша,
жена писателя, предлагала выпить еще водки, пыталась организовать нас для
этого, но мы были слишком увлечены. Просидели мы едва не до двух часов, хотя
утром революционерке Кэрол предстояло из Бруклина ехать в Манхэттан на
службу в ее оффис, где она служила секретаршей. Вышли мы вместе.
— В первый раз встречаю русского с такими левыми взглядами, — сказала
Кэрол.
— Я не один, у меня есть друзья, которые разделяют мои взгляды,
немного, но есть, кроме того, все приезжающие из России здесь непременно
левеют, особенно молодежь, — сказал я.
— Если тебя интересует левое движение, — сказала Кэрол, я могу тебя
приглашать иногда на наши собрания, которые организует "Рабочая партия".
— К сожалению, Кэрол, у меня очень плохо с языком, я не все буду
понимать, но я с удовольствием пойду, мне это очень нужно, я всю свою жизнь
связываю с революцией.
Потом мы ехали в собвее и, стараясь перекричать его шум, она говорила
мне о своей партии. Порывшись в двух объемистых сумках, наполненных
журналами, газетами, перепечатками, копиями и прочими бумажками — настоящая
сумка агитатора и пропагандиста — она вынула газету, газету их партии и
журнал их партии и дала мне. И газета и журнал писали о борьбе различных
партийных и национальных группировок и здесь, в Америке, и во всем мире — в
Южной Африке и Латинской Америке, СССР и Азии. Я доехал до Гранд Централ и
вышел, договорившись, что она мне завтра позвонит и скажет, как дела с
переводом статьи, который она постарается сделать на работе, если не будет
ее босса.
Перевод она сделала через день, я встретился с ней в ее оффисе, она
работала у какого-то крупного адвоката — оффис был на Пятой авеню,
роскошные, настоящей кожей обтянутые кресла — изобличали богатство
владельца. Кэрол, как водится, сидела в загончике, огороженном забором, за
столом с пишущей машинкой АйБиЭм и группой телефонов. Она выдала мне
перевод, я предложил ей заплатить деньги, на что она не согласилась. Я
поблагодарил ее.
— Ты хочешь пойти на митинг в защиту прав палестинского народа? --
спросила меня Кэрол. Правда, это очень опасный митинг. Я думаю, даже
немногие наши товарищи придут на него. Он состоится в Бруклин Колледж.
— Конечно, хочу, — сказал я с искренним удовольствием. Опасный митинг
только и нужен был мне в этом мире. Если б она сказала, приходи завтра в
такое-то место — получишь автомат и патроны, будешь участвовать в акции,
например, в захвате самолета, я был бы, конечно, куда больше рад, но и
митинг — это было неплохо. Я не кривлю душой, меня полностью устроила бы
только революция, но можно было начать и с митинга.
— Я приду с другом, — сказал я, имея в виду Александра, можно?
— Да, конечно, — сказала Кэрол. Если твой друг не боится. За нами
обычно смотрят, мы все на учете. Ты, наверное, читал в газетах — наша
партия ведет дело против ЭфБиАй за то, что они на протяжении многих лет
подслушивали нас, срывали замки в помещении партии, контролировали наши
бумаги, подсылали провокаторов...
— Да, я читал об этом в газетах.
— Ты знаешь, что ЭфБиАй, когда я стала членом "Рабочей Партии",
прислала моим родителям письмо, они живут в Иллинойсе, мои родители,
сообщая, что я стала членом "Рабочей Партии". Они всегда так подло
поступают, чтобы сеять раздор в семьях. Мои родители протестанты, они
простые люди, они не любят черных, они не любят чужих, они расисты, брат мой
— правый, для них это был страшный удар. Мы долгое время не поддерживали
отношений, — сказала Кэрол.
— У вашей ЭфБиАй такие же методы, как у КаГэБэ, — сказал я. В России
КГБ поступает так же.
— А ты знаешь, что ЭфБиАй имеет список в 28 тысяч фамилий по всей
Америке. Эти люди будут тотчас арестованы в один день, если вдруг
какая-нибудь опасность возникнет для режима. Это те, кто считается лично
опасными, ну, например, имеют влияние, могут возглавить людей. На одном из
первых мест стоит фамилия Норман Мэйлер. Ты знаешь о нем? — продолжала
Кэрол.
— Я читал его в России, — сказал я, кое-что переводили.
Слова Кэрол меня не удивляли. Еще в Советском Союзе я встречался и
поддерживал тесные отношения с австрийскими левыми, у меня было несколько
таких знакомых, и я знал лучше других русских положение дел на Западе. Они
мне многое рассказывали. Лиза Уйвари, гуляя со мной у Ново-Девичьего
Монастыря, помню, говорила: "Уезжать из СССР можно только если есть
непосредственная угроза жизни". Моя Елена всегда тянула меня вправо, теперь
Елены не было. И теперь я уже хорошо знал этот мир, у меня не было иллюзий.
Советский Союз остался позади, и его проблемы тоже, мне предстояло жить
здесь и умереть здесь. Как жить и как умереть? — возникал вопрос. Дерьмом,
подчиненным законам этого мира, или гордым человеком, отстаивающим свое
право на жизнь?
У меня даже выбора не было, не нужно было делать выбор. Мне с моим
темпераментом нечего было выбирать. Я автоматически оказывался в числе
протестующих, недовольных, в инсургентах, партизанах, повстанцах, в красных,
педерастах, в арабах и коммунистах, в черных, в пуэрториканцах.
На следующий день мы встретились — я, она и Александр, и поехали в
Бруклин. До собрания еще было время, мы зашли в "Блимпи", поели. Когда она
кушала, брала бутерброд руками, я заметил, что кончики пальцев у Кэрол
грубые и исковерканные, один изуродованный ноготь загибался вниз, почти под
палец, но в ее руках не было неприятности, это были простые руки худенькой
блондинки. Так ровно и спокойно смотришь на изуродованные пальцы плотника,
зная, что это чисто, сухо и хорошо, что это от работы, что так надо.
У корпуса, где должно было состояться собрание, мы увидели множество
полиции, машины, и отдельные группки молодежи стояли там и сям, оживленно
разговаривая и что-то обсуждая. Я с удовольствием втянул носом воздух. Пахло
тревогой. Пахло хорошо.
— Наших товарищей предупредили, что Еврейская лига обороны хочет
устроить беспорядки, постарается сорвать митинг, — сказала Кэрол усмехаясь,
испытующе поглядывая на нас с Александром. Мне-то что, я перекати-поле, я
русский украинец, есть во мне и осетинская кровь и татарская, я только и ищу
приключений, а вот Александр — еврей, для него участие в митинге в защиту
прав палестинского народа, пожалуй, можно считать противоестественным. Так
мне показалось, пока мы не поднялись в зал. Среди сидящих в зале было много
евреев. Я перестал беспокоиться за Александра.
Но прежде чем подняться через плотную стену полиции и гардов в зал, мы
еще подождали, пока молодой парнишка принес нам листовки, служащие
пропусками на митинг.
— Он в молодежной организации нашей партии, — сказала Кэрол, — он с
16-ти лет помогает нам, его отец один из членов нашей партии.
Мы поднялись наверх и попали в большое помещение, где заплатив
контрибюшен в один доллар уселись на стулья по обе стороны Кэрол, дабы она
могла помочь нам в случае необходимости — перевести что будет непонятно из
выступлений ораторов. Будучи в первый раз на подобном мероприятии, я
любопытно оглядывался.
В зале присутствовало несколько арабских юношей, которые продавали
левую литературу. Был еще один стенд с литературой. Кроме того, носили
"Революшен" и другие левые газеты. Людей было немного.
Постепенно митинг начался. В президиуме было человек шесть, в том числе
двое черных — представители черных организаций. Первый выступал
студент-ливанец, он говорил о гражданской войне в Ливане, я запомнил из его
речи одно место, где он сказал, что цель его товарищей из ливанских левых
группировок не завоевание власти в Ливане, не борьба с Израилем, а мировая
революция! Это мне понравилось, я ему очень хлопал. В те дни я как раз
заканчивал "Дневную передачу Нью-йоркского радио" — свое произведение, в
котором описывались кое-какие события будущей мировой революции. Я относился
к революции лично. Я не прикрывался высокими словами. Я закономерно выводил
свою любовь к мировой революции из своей личной трагедии — трагедии, в
которой были замешаны обе страны — и СССР и Америка, в которой виновата
была цивилизация. Меня не признала эта цивилизация, она игнорировала мой
труд, она отказала мне в законно принадлежащем мне месте под солнцем, она
разрушила мою любовь, она убила бы и меня, но я почему-то выстоял. И,
качаясь и рискуя, я живу. Моя тяга к революции, построенная на личном куда
сильнее и натуральнее, чем все искусственные "революционные" причины.
После ливанца выступал небольшого роста человек неопределенной
национальности. Может быть, он был похож на мексиканца или латиноамериканца.
Это был профессиональный оратор, речь его была четкой, отработанной,
остроумной и убедительной.
— Это Питер, руководитель нашей районной организации, — прошептала
мне Кэрол.
— Хорошо чешет, профессионально, — сказал я с завистью, подумав, что
когда еще я смогу говорить так, как он, а мне очень хотелось выступить и
сказать от имени современных русских парней, что не все у нас дерьмо
продажное, не все идут работать на радио Либерти и поддерживают их лживую
власть.
— Что значит — "чешет"? — спросила Кэрол.
— Говорит, — сказал я, — я-то забыл, что Кэрол не могла знать
русского слэнга.
Питер оказался не латиноамериканцом, а евреем, что он в конце митинга и
использовал, очень остроумно и ловко отвечая на вопросы парня в тюбетейке --
это был, видимо, очень хороший и честный еврейский парень — судя по тому,
как он волновался и нервничал, говоря о палестинском вопросе. Питер
терпеливо ответил ему и в конце нанес решающий удар легко и резко, вдруг
сказав, что не следует путать сионизм и евреев, что он, Питер, кстати
сказать, тоже еврей. Изящность его выступления я оценил, оценили и
присутствующие, наградив Питера аплодисментами.
Просто, не так изящно и профессионально, как Питер, но веско и
убедительно выступали оба черных. Мне они понравились. Боевые ребята. С
такими ребятами я бы участвовал в любом деле.
За стеклянными стенами зала, где происходил митинг, все время шлялись
какие-то подозрительные личности, каждые несколько минут совершали обход
гарды и полицейские. Какой-то шепоток тревоги был слышен в воздухе. Перед
дверьми в зал постоянно находилась кучка еврейской молодежи без
опознавательных знаков, неизвестной политической принадлежности. Но,
наконец, митинг кончился и как будто благополучно. Люди не спешили
расходиться. Некоторая тревога вновь прозвучала в словах гарда, который
сказал, что следует выходить через такой-то выход, потому что он охраняется
полицией, через другие же выходы выходить не рекомендуется.
Мне всего этого, конечно, было мало. В сапоге у меня как обычно был
нож, мне хотелось драки. К членам Лиги обороны я ничего не имел,
националисты всех народов одинаковы. Однако мне ближе был Александр и ближе
был Лев Давидович Троцкий, чем сомнительные национальные догмы.
Однако ничего не случилось, к моему разочарованию. Преступный Эдичка не
получил возможности. По дороге Кэрол познакомила меня со своими товарищами,
среди которых было несколько некрасивых еврейских девушек в мятых штанах,
парень в брезентовой защитного цвета робе с открытым лицом, — он работает в
нашей типографии, — сказала Кэрол. Все они, каждый в разной степени,
говорили по-русски. Парень был даже переводчиком. Сейчас их издательство
выпускало на русском языке книгу Троцкого "История русской революции".
Впоследствии, через месяц, я получу эту книгу и буду первым русским
человеком, который ее прочтет. Первым, не считая тех, кто читал ее в
манускрипте Троцкого.
Книга оставит во мне смешанное чувство. Над некоторыми страницами, где
описывались вооруженные народные шествия, я буду рыдать, и шептать в своей
каморке: "Неужели у меня этого никогда не будет!" Плакать от восторга
зависти и надежды над толстой трехтомной книгой, над нашей русской
революцией. "Неужели у меня этого никогда не будет!".
Другие страницы вызвали у меня злость — особенно те, где Троцкий с
возмущением пишет о том, что после Февральской революции Временное
правительство опять загоняло рабочих на предприятия, требовало продолжить
нормальную работу на заводах и фабриках. Рабочие негодовали: "Революцию мы
сделали, а нас опять на заводы загоняют!".
"Проститутка Троцкий!" — думал я, а что вы заставили делать рабочих
после вашей Октябрьской революции — то же самое, потребовали, чтоб рабочие
вернулись к работе. Для вас — провинциальных журналистов, недоучившихся
студентов, выскочивших благодаря революции в главари огромного государства
— революция действительно произошла, а что ж для рабочих? Для рабочих ее не
было. При всяком режиме рабочий вынужден работать. Вы ничего не могли им
предложить другого. Класс, который сделал революцию, сделал ее не для себя,
а для вас. И до сих пор никто не предложил ничего иного, никто не знает, как
отменить само понятие "работа", покуситься на основу, вот тогда будет
настоящая революция, когда понятие "работа" — имеется в виду работа для
денег, чтобы жить, — исчезнет.
По странному совпадению партийные товарищи принесут мне эту книгу прямо
на демонстрацию против "Нью Йорк Таймз", которую некоторые из них наблюдали
в течение продолжительного времени, даже помогая нам раздавать листовки .
Тогда, после митинга, Кэрол позвала нас к себе, она живет в Бруклине, в
этом же доме живут еще человек шесть-восемь членов ее партии — дом как бы
партийная ячейка. Ехали мы в собвее, потом шли пешком. Александр, отстав от
всей компании, подозрительный и помешанный на фрейдизме Александр, говорил
мне шепотом: "Слушай, почему они все такие ущербные, ты не находишь?
Погляди, какие девицы, — что-то в них не то. Кэрол-то сама нормальная, но и
то, мне кажется, у нее не в порядке с сексом".
— Слушайте, Аля, что вы хотите, — сказал я ему тогда, --
революционеры по моим наблюдениям всегда были такие. Можно найти ущербность
и в Ленине и в ком угодно, разве для нас с вами это важно? Нам нужна клика,
сообщники, вы же знаете, что в этом мире нужно принадлежать к какой-нибудь
клике. Кто вас еще берет, кому вы еще интересны, а они вас и меня берут, мы
им нужны, они нас пригласили. У меня и у вас единственный выход: к ним.
Мы-то с вами не ущербные? Согласитесь, что в какой-то степени да.
Я был прав, не обязательно к "Рабочей Партии", но по всем причинам
выходило, что попадали мы к недовольным мира сего, довольным мы были на хуй
не нужны. А что не пошли бы мы к ним — к довольным — это уже другой
вопрос.
Мы пришли в объемистую квартиру Кэрол, которую она разделяла с
подругой. Ее руммэйт спала где-то в глубине. Мы устроились в гостиной, Кэрол
сделала какие-то бутерброды, и мы пили купленное пиво и разговаривали. Позже
пришел оратор Питер. Нам задавали много вопросов, мы задавали много
вопросов, вечер затянулся до третьего часа ночи. У меня в то время, как и на
каждого человека, были на Кэрол какие-то сексуальные надежды. Несмотря на ее
пол, она была мне почему-то приятна. Приблизительно: я хотел с ней делать
любовь — но люди приходили и уходили, все соседи перебывали у Кэрол, и я
даже не мог с ней поговорить. Только что она на корточках сидела возле
дивана, на котором помещался я, и иногда мне непонятное переводила, не
позволяя мне уступить ей место на диване — вот и вся близость.
Наконец, все ушли и последними уходили мы с Александром. Почему
последними? Она не позволяла нам уйти со всеми, не уходите все сразу, --
сказала она. В обществе, с людьми, она была веселая и, как видно, очень
остроумная, так как все смеялись время от времени ее словам, — к сожалению,
я почти не понимал ее шуток. Она ползала по полу, было мало стульев, ребята
и девушки предпочитали сидеть на полу, Кэрол тоже предпочитала.
Она пошла проводить нас до собвея. На улице оказалось очень холодно,
внезапно очень похолодало. Мы дошли до входа в собвей, она стала с нами
прощаться, но я сказал ей: — Кэрол, извини, мне нужно сказать тебе пару
слов наедине. — Извини, Александр, — сказал я Александру. — Одна минута.
— Ничего страшного, — сказал Александр.
Мы отошли. Я, взяв ее за руки, сказал ей: — Хочешь, Кэрол, я останусь
с тобой?
Она обняла меня и сказала: — Ты такой хороший, но может быть, твой
друг хочет с тобой поговорить?
Я не совсем понял ее, мы стояли на холоде, я почти дрожал от холода, мы
целовались, и обнявшись стояли. Она была совсем тоненькая, всего-ничего, а
ведь у нее дочери было 13 лет. Дочь жила с родителями в Иллинойсе.
— Ты очень хороший, — говорила негромко Кэрол, — я завтра в
воскресенье буду в Манхэттане, мне нужно зайти в оффис, я забыла там свою
новую шляпу, я ее вчера купила. Я уезжаю на три дня в Иллинойс к родителям,
и я хотела показать им свою шляпу. Я позвоню тебе завтра и мы увидимся.
Я очень замерз и устал, и я не настаивал. Может быть, было нужно
настаивать. Но я замерз. Мы опять обнялись и поцеловались, и она пошла. --
Иди, — сказал я ей, — замерзнешь...
Пока ехали с Александром в собвее — оживленно обсуждали наших новых
партийных товарищей. Александр говорил, что ему все ясно, я призывал его
воздержаться пока от выводов, слишком рано, с одного митинга решать, как нам
к ним относиться. Мы вышли на Бродвее. Из его тротуаров и мостовых, как
обычно в холод, валили вверх клубы пара. Александр свернул налево на свою
45-ю, я пошел вверх и направо. В ночных забегаловках сидели люди и жевали.
Назавтра она не позвонила, я прождал ее звонка часов до двух. Это меня
очень расстроило, я уже думал о ней как о своей любимой, такое у меня
свойство. С ней у меня было куда больше общего, чем со всеми остальными --
кроме ее революционности она была еще журналист, и совсем недавно "Уоркер"
— орган американской коммунистической партии — обрушился на нее за ее
статью о Леониде Плюще — украинском диссиденте.
Она не позвонила, а я уже за утро и вчерашний вечер приучил себя к
мысли, что она будет моей любимой, придумал даже, как я ее буду одевать, и
на тебе, я не любил, когда у меня что-то срывалось. Я очень расстроился и
успокоился в тот день не сразу.
Объявилась она через несколько дней. Извинилась. В воскресенье она не
поехала за шляпой, а сразу с утра отправилась в аэропорт и полетела в
Иллинойс, у нее не хватало времени поехать за шляпой, а рейс был очень
ранний, и она не хотела меня будить. "Ведь ты очень поздно лег накануне", --
сказала она. Мы договорились пойти вместе на ланч. Встретились.
Мы сидели друг против друга и говорили о наших делах. Тогда мы
задумывали с Александром демонстрацию, и я ей говорил о нашем замысле. Вдруг
она сказала: "Знаешь, я хочу тебе сказать, что у меня есть друг. Мне очень
неудобно перед тобой, ты мне нравишься, ты хороший, но у меня уже несколько
лет есть друг. Он не член нашей партии, но он левый и работает в одном левом
издательстве".
На моем лице не отразилось ничего. Я так уже привык к ударам судьбы,
что это был даже не удар. Ничего, переморгаем, думал я, хотя неприятно,
когда твои мечты разлетаются в прах. В мыслях мы уже жили вместе, и у нас
была общая партийная работа.
— Хорошо, — только и ответил я. Роман мой с ней на том закончился, но
отношения партийные продолжались и продолжаются по сей день, хотя в "Рабочей
Партии" как в действующей партии я разочаровался.
В тот день после ланча мы шли по Пятой авеню, направляясь на Мэдисон,
она должна была купить кофе для оффиса. Против Сен-Патрика я спросил ее:
— Как ты думаешь, Кэрол, при нашей жизни в Америке будет революция?
— Обязательно будет, — сказала, не задумываясь, Кэрол, иначе зачем бы
я работала в партии?
— Пострелять мне хочется, — Кэрол, — сказал я ей тогда. И я не
кривил душой.
— Постреляешь, Эдвард, — сказала она, усмехнувшись.
Вы думаете, мы были два кровожадных злодея, которые мечтали увидеть в
крови Америку и весь мир. Ничего подобного. Мы были — я сын
офицера-коммуниста, отец мой прослужил всю жизнь в войсках НКВД, да-да, тех
самых, и она — дочь протестанта-пуританина из Иллинойса.
Повторяю — что я видел в этой жизни: вечно полуголод, водка, мерзкие
каморки. Почему человек, продающий водку, имеющий магазин "Ликерс", получает
признание общества, да еще какое, а человек, пишущий стихи, обойдя земной
шар кругом, так ничего и не получает, ничего не находит. Мало того, у него
отнимают последнее, на чем он держится — любовь. У Эдички чудовищные силы,
как при такой структуре моей я еще держусь, как?
Кэрол многое мне рассказала об Америке и ее порядках. Рассказала о
Бостонских расовых столкновениях, о них тогда много писала их газета, о том,
как газеты скрывают информацию, когда белые нападают на черных, и наоборот,
раздувают ее, если черные нападают на белых. Она рассказала мне, что во
Вьетнаме воевали в основном латиноамериканцы и черные. И многое другое
рассказала мне Кэрол.
Я был на многих собраниях "Рабочей Партии", и хотя их методы борьбы
казались мне и кажутся неэнергичными — они занимались в основном тем, что
всех защищали — права крымских татар в СССР, требовали независимости
Пуэрто-Рико, защищали бразильских политзаключенных и права украинцев на
отделение от России и т.д., но я многому научился на этих собраниях. Конечно
же, они были партией старого типа, в структуре их было много догматичности и
устарелости. Они, например, назывались "Рабочей" партией, хотя среди их
членов рабочих, по-моему, вовсе не было, сам вождь района Питер говорил о
рабочих как о реакционной силе.
— Ты экстремист, — говорила мне Кэрол, — если у меня появятся
когда-либо знакомые среди экстремистов, я тебя познакомлю. Ты им больше
подходишь.
"Рабочая Партия" занимала по отношению к нам с Александром очень
подозрительную позицию. Александр, сам очень подозрительный человек, говорил
мне: "Они считают нас с тобой агентами КГБ. Им кто-то из товарищей
диссидентов подбросил эту идейку. Кэрол, конечно, так не считает, она к тебе
прекрасно относится, но руководство, те считают наверняка. Иначе почему они
не напечатали в своей прессе информацию о нашей демонстрации против "Нью
Йорк Таймз" — почему? Ведь они специально присутствовали на ней два часа!"
Я думаю, в данном случае Александр прав. Они ничего не напечатали о
нашем существовании, хотя по сути дела мы для них были заманчивым
материалом. В противовес обычно очень правым русским, вдруг левая ячейка,
вдруг "Открытое письмо Сахарову", критикующее его за идеализацию Запада.
Пересказ письма напечатала даже лондонская "Таймз" — левые оказались правее
или подозрительнее вполне официозной буржуазной газеты.
Я не верю в будущее этой партии. Они очень изолированы, они боятся
улиц, боятся окраин, они, на мой взгляд, не имеют общего языка с теми, кого
защищают и от имени кого говорят.
Характерный случай — я провожал Кэрол после работы на Порт Ауторити,
куда должна была приехать ее дочка. Мы шли по Пятой авеню, и она вначале
хотела ехать на автобусе или собвее, но я навязал ей свою пешеходную
привычку — и мы пошли. Было еще рано, посидев у Центральной библиотеки, мы
пошли до 8-й авеню, где находится Порт Ауторити по 42-й. Моя революционерка
несколько опасалась 42-й улицы и испуганно жалась ко мне.
— Наши товарищи боятся здесь ходить. Здесь много наркоманов и
сумасшедших, — с опаской сказала Кэрол.
Я засмеялся. Я-то не боялся 42-й, я на ней был как дома в любое время
дня и ночи. Я не сказал ей тогда, но подумал, что ее партия все-таки
мелкобуржуазный кружок, что если бы я делал революцию, я опирался бы в
первую оче
...Закладка в соц.сетях
