Жанр: Драма
Это я - Эдичка
...ин, пьют, устраивают парти и ебутся, чему она, Елена,
очень рада. Так ли это, я тоже не знаю. Во всяком случае, так говорит она.
При чем здесь мой "Национальный герой"? Ну, я думаю, она хотела
похвалиться перед своим экономистом умным бывшим мужем. При этом часть ума и
таланта автоматически переходит на нее — Елену. Экономист в гробу видел
литературные произведения бывшего мужа Елены и читал мою рукопись три
уикэнда, хотя дела там на сорок минут, он был не любопытнее и не лучше
Розанн, и я думаю, он предпочитал ебать Елену, а не читать литературные
произведения ее мужа. Те, у кого что-то есть, ведут себя очень осторожно в
этом мире, ибо боятся, как бы у них не оттяпали часть того, что они имеют.
Литература им — до пизды дверцы.
Я пришел забрать. Жила она по приезде из Италии уже не у Золи, а сняла
половину мастерской Сашки Жигулина, это там, где я встретился с еврейской
мещаночкой, если помните, и этот ебаный экономист обещался вроде платить за
мастерскую.
Когда иду к ней — всегда волнуюсь, ничего не могу с собой сделать,
волнуюсь, как перед экзаменом в детстве. Пришел в клетчатой маленькой
рубашечке, джинсовом жилете, джинсовых брюках, белые носки, туфли двух
цветов — очень прелестные туфельки, а нашел на улице, и черный шарф на шее.
Явился.
Встретила она меня необычайно прекрасной — в белом вздутом летнем
платье до полу, красный шнур через лоб и шею — красивая, блядь, хоть возьми
и убей. И как я, слабое существо, позволяю, чтоб ее кто-то ебал.
Так подумал, и от греха подальше сказал: — "Хочешь, вина куплю?" — и
убежал тотчас в магазин, едва она сказала: — "Ну купи, если хочешь".
Кажется, хорошего вина купил — сам пью всегда всякое говно, но это я,
я всегда был умным дворняжкой, а она белая леди, ей дерьмовое вино пить не
пристало. Сели каждый на свой стул у стола. Сидим, вино пьем. Разговариваем.
Потом Жигулин пришел, к которому отец из деревни, из Израиля, прилетел. Сел
и отец, и Жигулин сел. Поговорили об общих знакомых. Поговорили о Старском
— бывший богатый и известный московский художник, типичный был
представитель и в некотором роде кумир золотой молодежи в Москве. Елена и он
в одной компании крутились, бывший муж Елены — Витечка — был приятелем
Старского. Елена даже была влюблена в Старского и мечтала, как она
признавалась впоследствии, поебаться с ним, но он не решался, что-то тянул,
а потом в ее жизнь насильственно вторгся я, и был в ее жизни до тех пор,
пока она меня так же насильственно не изгнала из своей жизни.
Елена интересуется, как там живет Старский. — Плохо, — отвечает
Жигулин-старший, — иногда мне кажется, что он покончит с собой. Работы нет,
его картины почти не продаются, даже машину пришлось ему продать сейчас.
— Уж если Лека, который так любил автомобили, — представить Старского
без машины трудно, он с детства имел автомобиль, — продал машину — можно
себе представить, как он там живет, — говорит Елена. — Но чего он там
сидит, не уедет?
— Конечно, жизнь в Израиле не для него, — продолжает Жигулин-старший.
— Там все ложатся едва ли не в 11 часов, а Лека, ты помнишь Леку, для него
жизнь в такое время только начиналась. Может, он и приедет сюда, он как
будто собирается в Америку.
— Ему здесь будет лучше, — говорит Елена.
Я думаю: — Деточка, не хочешь ли ты, теперь, когда сорвалась с цепи,
компенсировать себя и поебаться с усатым и морщинистым Старским? — Гнев
вспыхивает во мне. Но тут же гаснет.
— А что ты можешь сделать, Эдичка, она свободная личность, ни хуя ты
не сможешь, будет спать со Старским. Ведь ты живешь не у Ново-Девичьего
монастыря, Эдичка. Другие времена. Разве есть у тебя, Эдичка, уверенность,
что она не ебется с Жигулиным-младшим? Ведь они живут вместе в одной студии
и их постели разделяют десять шагов. По-соседски как же не поебаться?
Мне становится неприятно от своего бессилия — я могу только наблюдать
ее жизнь, не могу даже дать ей совет, она мой совет от меня не примет, я --
бывший муж, этого не следует забывать. Я — прошлое, прошлое не может давать
советы настоящему. И потом всяк волен испоганить свою жизнь так, как он
хочет, а люди вроде нас с Еленой особенно способны испоганить свою жизнь.
Она способна. В ее первый и последний приезд в Харьков помню, как она,
растрогавшись зрелищем седой толстой и сумасшедшей бывшей жены Анны, сняла с
пальца кольцо с бриллиантами и надела ей. Та, тоже экзальтированная особа, с
наследственным безумием, недаром такими страшными и яркими были ее картины,
с закатившимися глазами припала к руке Елены в поцелуе.
Мысли мои перелетают в Харьков, я живо вижу эту сцену, и вся моя
злость, вспыхнувшая было, проходит. Может, и жить стоит только ради таких
сцен. Не к себе, а от себя — это красиво. Потому я так ненавижу скупость и
не люблю Розанну. Елена Сергеевна сучка, блядь, кто угодно, но способна на
порывы, была. Эх! Я горжусь теперь ею издалека, что мне еще остается.
Жигулины, и стар и млад, подымаются к сумасшедшему Сашеньке Зеленскому,
который живет наверху. Мы остаемся с Еленой одни, у нее сегодня смирное
настроение, и она начинает мне рассказывать, как она провела последний
уикэнд в Саутхэмптоне.
Она тщеславна, что можно с ней поделать... — И еще была там дочка
одного миллиардера, ты должен знать, она называет какую-то фамилию. Откуда я
могу знать, получатель Вэлфэра, грузчик, подручный Джона, фамилию дочки
миллиардера, эту дочку, — не представляю. — Так вот эта девица, --
продолжает Елена, — пришла с красивым парнем, потом мне сказали, что это
"жиголо" — человек, которого она купила, чтоб он изображал ее бой-френда...
Елена покачивается на высоком жигулинском табуретике, далеко отставив
от себя длиннейший мундштук, который она привезла из Италии — раздвижная
черная лаковая трубка.
— Так вот этот парень все вертелся возле меня, а дочка миллиардера
злилась. Она вообще пришла в тишотке, в грязных джинсах...
Я уныло думал, что бедная дочка миллиардера может быть некрасивая,
что... я до хуя чего думал, слушая ее рассказы.
— Но они мне все уже надоели, — продолжает Елена. — В воскресенье,
ты же знаешь, был ужасный дождь, я надела плащ и гуляла одна по берегу моря,
так было хорошо.
Я, Эдичка, по странному совпадению, переночевав у Александра, утром в
то же воскресенье, ушел под дождем по берегу океана к станции собвея
Кони-Айленд. Не было ни одного живого существа. Я закатал брюки до колен,
чтобы мокрая белая парусина не хлестала по ногам, и шел, порой по колено в
воде. Были расклеванные чайками крабы и их части на песке, ракушки,
человеческие предметы, перешедшие в ведение моря. Дождь и дождь. Какая-то
смутная мелодия дрожала во мне, может быть, в мелодии этой был грустный
смысл, что мир ничего не стоит, что все в этом мире чепуха и тление и вечные
приходы и уходы серых волн, и только любовь, в моем теле сидящая, чем-то
меня отличает от пейзажа...
Я скупо и просто сказал Елене, что тоже в это воскресенье гулял один по
берегу моря.
— Да, — сказала она.
Потом мы пошли с ней покупать ей краску для волос. Она надела старые
серые джинсики, которые мы ей купили, когда она еще жила со мной. Вообще у
нее прибавилось мало вещей, как вы позже увидите. Или ее любовники не
отличались щедростью, или она не умела вытащить из них деньги, или делала с
ними любовь только из удовольствия делать любовь, не знаю.
Она надела эти джинсики и еще надела черный свитерок, взяла зонт и мы
пошли. Как в старые добрые времена. Хуячил сильный дождь, а мне было весело.
Ведь шел-то с ней. Наши зонты соприкасались порой.
И в магазине на Мэдисон все на нас глазели — пришли немножко помятые
девчонка и мальчишка что-то покупать. Она выбрала не только краску для
волос, сумочку для косметики она выбирала полчаса, а я, господа, в это время
наслаждался. Бог послал мне удовольствие. Наконец, она выбрала сумочку.
Потом она купила мыло, какой-то чепец для ванной и еще что-то. Она спросила,
есть ли у меня с собой деньги. Я сказал: — "Есть, есть!".
— Дай мне десятку, я тебе потом отдам.
Я сказал, что ничего мне не нужно отдавать, у меня сейчас есть деньги,
а у нее нет. Действительно, несколько работ подряд с Джоном принесли мне
какие-то доллары.
Я всегда любил глядеть, как она копается в магазинах. Она в этом толк
понимала, она знала, что ей нужно, но у бедненькой девочки всегда здесь в
Америке не было вовсе денег. Я подумал, глядя на нее, как хорошо, что я ее
не смог задушить, что она жива, и было бы ей в этом мире сухо и тепло — это
главное. А то, что всякие мерзавцы суют в ее маленькую пипочку свои хуи, ну
что же, ведь она этого хочет, это больно мне, но она ведь получает
удовольствие. Вы думаете, я выебываюсь и делаю из себя Христа всепрощающего?
Ни хуя подобного, это честно, я не стал бы врать, слишком гордый, мне
больно, больно, но я всякий день говорю себе и внушаю:
"Относись к Елене, Эдичка, как Христос относился к Марии Магдалине и
всем грешницам, нет, лучше относись. Прощай ей и блуд сегодняшний и ее
приключения. Ну что ж — она такая, — убеждал я себя. — Раз ты любишь ее
— это длинное худое существо в застиранных джинсиках, которое роется сейчас
в духах и с важным видом нюхает их, отвинчивая пробки, раз ты любишь ее --
любовь выше личной обиды. Она неразумная, и злая, и несчастная. Но ты же
считаешь, что ты разумный и добрый — люби ее, не презирай. Смотри за ее
жизнью, она не хочет — не лезь в ее жизнь, но когда можно и нужно --
помогай. Помогай и не жди ничего взамен — не требуй ее возврата к тебе, за
то, что ты сможешь сделать. Любовь не требует благодарности и
удовлетворения. Любовь сама — удовлетворение".
Так учил я себя в этом парфюмерном магазине на Мэдисон-авеню. Э,
впоследствии не всегда, конечно, удавалось мне это, но с перерывами на
злость и отвращение, я все больше и больше настраивался на это и теперь
думаю, что люблю ее так.
— Для меня ее застиранные джинсики дороже всех благ этого мира, и
предал бы я любое дело за эти тонкие ножки с полным отсутствием икр, — так
думал я в парфюмерном магазине, пока это заинтересованное существо сгибалось
и разгибалось над предметами и запахами.
Мы вернулись в вечно-темную мастерскую, если б она была светлая,
Жигулин платил бы за нее куда больше трех сотен долларов. Ничего хорошего в
жизни в грязной мастерской для Елены не было. Если считать прекрасный дом
агентства Золи за какой-то уровень, то Елена спустилась в мастерскую
Жигулина. Что она не поделила с господином Золи, в чем состояла причина ее
выдворения оттуда — не знаю. Вряд ли секс, господин, как говорят, педераст.
Елена объясняла это недовольство тем, что она уехала из Милана, не
дождавшись показа шоу, в котором она должна была участвовать. Ее поездка в
Милан была совершенно безрезультатной для ее карьеры, и вообще, судя по
всему, Золи уже не ставил на нее, и не предсказывал ей блестящее будущее как
модели. Друзья-недруги Елены говорили мне по секрету, что Золи вообще мечтал
отделаться от эксцентричной русской девушки, потому и сплавил ее в Милан.
Когда она вернулась из Милана, то комната, в которой она жила, будто бы была
занята. Не знаю, так говорят.
У Жигулина она занимала левую часть его студии, впрочем, это условно.
Постель ее помещалась в нише, матрас лежал прямо на полу, дальше следовали
подушки, и иногда я замечал на постели наше белье, которое она шила
специально в Москве, и которое привезла с собой. Мне приходится
отворачиваться, когда я вижу это белье — ведь оно свидетель многочисленных
сеансов любви с ней. Она не фетишистка, я же, гнусный фетишист, выбрасываю
прошлые вещи, чтобы не плакать над ними. Ну вот я и отворачиваюсь.
Мастерская Жигулина вообще музей, потому что там стоит и мой письменный стол
с Лексингтон-авеню и кресло, все это покупала Елена, когда я начал работать
в газете, и кошка, белая тугоухая, блядь грязная или только что вымытая,
вылезает порой откуда-то. Она все так же прожорлива и так же глупа. Вся
мастерская Жигулина, — он как-то незаметно затесался в мою жизнь, этот, в
общем, неплохой парень, — вся его мастерская пронизана силовыми линиями,
все в ней сталкивается, пересекается, визжит, происходят разряды. Иногда мне
приходит в голову мысль, что если это только для меня так, а для Елены вдруг
не так — спокойней и тише. Или вообще — мастерская для нее — мертвая
тишина. Тогда совсем хуево. Мы все склонны автоматически уподоблять других
себе, а позже оказывается, что это далеко не так. Я уже уподоблял Елену себе
— уже получил за это — красные от загара шрамы на левой руке будут до
конца дней моих напоминать мне о неразумности уподобления.
Мы вернулись из парфюмерного рая с несколькими плодами. Я жалел, что у
меня было мало денег с собой. Девочка моя, как видно, жила с хлеба на воду
перебиваясь, заработки у модели, если она не крупная модель, а рядовая --
ничтожны.
Захотелось есть. Она вынула из холодильника бутерброды с рыбой, она
всегда ненавидела готовить, в нашей семье готовил я, официантом был тоже я,
кроме того, я был ее секретарем, моей любимой поэтессы, перепечатывал ее
стихи, шил и перешивал ей вещи, еще я был... в нашей семье у меня было много
профессий. — Дурак, — скажете вы, — испортил бабу, теперь сам на себя
пеняй!
Нет, я не испортил бабу, она такая была с Витечкой, богатым мужем вдвое
старше ее, за которого она вышла замуж в 17 лет, она жила точно так же.
Витечка готовил супчик, водил "мерседес" — был личным шофером, зарабатывал
бедный художник деньги, а Елена Сергеевна в платье из страусовых перьев шла
гулять с собакой и, проходя мимо Ново-Девичьего монастыря, заходила вместе с
белым пуделем в нищую, ослепительно солнечную комнатку к поэту Эдичке, это
был я, господа, я раздевал это существо и мы, выпив бутылку шампанского, а
то и две, — нищий поэт пил только шампанское в стране Архипелага Гулаг, --
выпив шампанского, мы предавались такой любви, господа, что вам ни хуя не
снилось. Королевский пудель — девочка Двося, преждевременно скончавшаяся в
1974 году — смотрела с пола на нас с завистью и повизгивая...
Э, я не хочу вспоминать. Сейчас у нас на повестке дня Нью-Йорк, как
говорил я сам, будучи когда-то председателем совета отряда и честным
ребенком, пионером — на повестке дня Нью-Йорк. И только.
Мы слопали бутерброды с рыбой. Бывшим мужу и жене этого, конечно, было
мало. У молодых худых мужчины и женщины были здоровые аппетиты. Я сказал,
что мне хочется есть — пойдем, — говорю, — поедим куда-нибудь? Она
говорит: — Пойдем, пойдем в итальянский ресторан, он тут недалеко, в
"Пронто", я позвоню Карлосу. — Почему, чтобы пойти в итальянский ресторан,
нужно звонить Карлосу, я не понял, но не возражал. Я бы вынес сто Карлосов,
ради удовольствия сидеть с ней в ресторане, может быть, она боялась идти со
мной одним в ресторан, все-таки я едва не убил ее — были причины.
Недодушенная девочка стала звонить Карлосу. Это был довольно серый на
мой взгляд тип — я его однажды видел здесь в мастерской, ординарная
личность, ни хуя особенного, ни хуя интересного. Он ни хера не делал, а
денег у него было полно, как сказала Елена. — Откуда? Родители. Вот против
такого положения вещей и будет направлена мировая революция. Трудящиеся --
поэты и басбои, носильщики и электрики — не должны быть в неравном
положении по сравнению с такими вот пиздюками. Оттого и мое негодование.
Она ничего не стала надевать, только припудрилась и опять красный витой
шнур замотала вокруг лба и шеи, и как была в джинсиках и свитерке черном,
пошла. Его еще, слава Богу, не было. Мы сели вправо от входа на возвышении
— столик заняли на четырех, заказали красное вино, а она его выглядывала. У
нее появилась эта глупая привычка — ждать и выглядывать кого-то. Раньше она
никого не выглядывала.
— Я забыла тебе сказать, — вдруг произнесла она, немного, как мне
показалось, смутившись — это очень дорогой ресторан, у тебя есть деньги?
У меня было в кармане 150 долларов, если уж я шел с ней, я знал ее
привычки. 150 — это хватит.
— Есть у меня деньги, не волнуйся, — сказал я.
Потом появился этот тип. Я не враждебен к нему, если б не Елена, на хуй
он мне нужен, серая личность с чековой книжкой. Тех, кто сам вырвал деньги у
этой жизни, можно хотя бы уважать за что-то, его, иждивенца своих родителей,
за что было уважать? На хуй он попался на моей дороге!
Он пришел, короткие волосы, консервативно одет, это не мое выражение, я
спиздил его у Елены и лесбиянки Сюзанны. Сел он рядом с ней, пожимал все
время ручку моей душеньки. Мне это было неприятно, но что я мог сделать.
"Тэйкэт изи бэби, тэйкэт изи!" — вспомнил я всплывшее выражение Криса. И
стал спокойнее. Пожимает ручку, и то обнимет за плечи, то уберет руку. Дело
ясное, видно мало дала, или чуть дала и больше не дает ебаться, думал я с
чудовищным хладнокровием, глядя на эту женщину, с которой вместе в ярко
освещенной церкви был обвенчан по царскому обряду. "Злые люди будут
стараться вас разлучить", — вспомнил я напутственные слова священника из
его проповеди.
Злой человек все хватал ее за руку. У меня и глаз бы не дернулся
пристрелить его, для таких как он и созданы законы, охранять их имущество и
сомнительные права, чтобы такие, как я, не осуществили (глаз бы не дрогнул)
право справедливости. Я сидел напротив — даже в моих несчастьях — живой,
злой, куда более обширный и талантливый, чем он. Все мое несчастье
заключалось в моих достоинствах. Я мог и умел любить. А он был равнодушная
пробка, которую качает на волнах житейского моря, у него был только хуй, и
он канючил, трогая ее руку, домогаясь вставить свой чешущийся хуй в ее
пипку.
А, они ни о чем интересном не говорили. Я что-то для приличия у него
спрашивал, как-то участвовал в беседе. Моя цель была сидеть рядом с ней.
Позже, выпив несколько графинов вина, в основном, я и Елена, конечно,
мы покинули обедавших в тепле и свете богатых людей и пошли в "Плейбой клаб"
на 59-й улице. Это все было рядом, можно было выйти в тапочках из "Винслоу"
и попасть в иной мир. У Карлоса был билет "Плейбоя" — конечно, он был
плейбоем, как же иначе. У входа стоял один зайчик, ему Карлос показал свой
билет. На зайчиках были ушки да колготки, почти вся одежда. В глубине, в
полутьме другие зайчики разносили напитки. Елена и Карлос провели меня по
всем этажам клуба, показали провинциальному Эдичке злачное местечко. На
каждом этаже был свой бар или ресторан, официанты в различной форме, картины
и фотографии, полутьма, как я уже заметил, и тому подобное великолепие. В
мягкой музыке, потягивая из огромного бокала свою водку — я по контрасту
вспомнил своих недельных приятелей, бродяг из района Бруклинского моста и
засмеялся. Вот, блядь, цивилизация, и как не боятся, что когда-нибудь
гигантские волны, поднявшись из трущоб Бруклина и нижнего Ист-Сайда
подымутся и накроют на хуй маленькие островки, где происходит пир во время
чумы, льются звуки утробной музыки, мелькают почти голые жопы зайчиков, и,
всем доступная ходит моя Елена. И ни хуя никакая провинциальная одноэтажная
Америка никого не спасет, все будет так, как захочет Нью-Йорк — мой великий
и пламенный город...
Мы сидели недалеко от танцевальной площадки, я тянул свою водку, как
вдруг Елена неожиданно пригласила меня танцевать. Мы пошли. О, она блестяще
танцует, мой ангел ебаный, как когда-то, будучи еще ее любимым мужем, Эдичка
спьяну назвал ее. Ей это прозвище нравилось тогда. Ангел ебаный.
Первый танец на эстраде еще были пары, и рядом с нами танцевали
знаменитые зайчики. Потом мы танцевали почему-то одни. Хуй его знает, почему
мы оказались одни, и мелькал свет, вдруг запечатлевая наши позы и было
восхитительно, ведь она была рядом, и мне казалось, что ничего не изменилось
— не было крови и слез, и сейчас мы еще потанцуем, и обнявшись пойдем
домой, и ляжем вместе.
Ни хуя подобного. Мы недолго там были. Карлос потащил нас к каким-то
своим приятелям домой смотреть порнографические фильмы. Хозяину было лет
пятьдесят, по виду он был похож на Тосика, одного нашего общего с Еленой
знакомого дельца из Тбилиси, девка была молодая. Во время порнофильмов, где
противные и вульгарные бабы радостно глотали сперму какого-то прыщавого
кретина, моя душенька сидела почему-то на одном кресле с Карлосом, и он все
время, по моему, пытался схватить ее или обнять. Они сидели сзади меня, но
даже по шуму, какой они производили, я понимал, что она стесняется меня, и
что он — Карлос — о ней не слишком высокого мнения.
— Считает девкой, — думал я, — а она все играет в королевы и игры
обожания разводит. Приучил я ее, приучила Москва, — Елена Прекрасная, Елена
— лучшая женщина в Москве, а раз в Москве, значит в России. "Натали
Гончарова". Она же не видит, какими глазами он на нее смотрит. Зеленский
Сашенька, божий идиотик, втайне влюбленный в Елену, говорил, не мне,
конечно, а одному из наших приятелей, что встретил Елену, ведущую к себе
мужчину. "Знаете, какими глазами он на нее смотрел? Мы все таскались с ней
— Лена, Лена! Уж он-то знал ей цену — нашей Лене, отлично знал". Может,
это был Карлос, откуда я, Эдичка, знаю — я не знаю ни хуя. У меня только
боль, только боль.
Елена подошла ко мне после порно-грязи и сказала как бы оправдательно:
— Карлос хотел посмотреть, какое у меня будет лицо, как я буду реагировать
на эти фильмы. — Ну, ты как? — сказала она, и вдруг погладила меня по
волосам. — О!
Как я был? Представьте себе свободного бандита, который привык
реагировать на все просто и ясно — мне хотелось застрелить всех в доме и
уехать с ней в ночь. Но ведь это была ее злая воля — ей и мне так вот жить.
И я терпел.
Потом мы вышли. Он ловил такси, мы стояли с ней под колоннами дома, и
она говорила, что я хорошо выгляжу, что я нашел свой стиль одежды. Я
поблагодарил ее за вечер и за "Плейбой-клаб".
— Был ли ты в "Инфинитиве", это дискотека? — спросила она.
— Нет, — сказал я, — не был.
— Я тебя поведу, у меня есть членский билет туда, — сказала она, --
вернее, это билет Джорджа, но неважно.
Лил дождь. Он остановил, наконец, машину. Мы поехали, она потребовала,
чтобы вначале мы отвезли ее. Мы отвезли; выходя, она поцеловала меня в губы.
Когда в отеле я взглянул в зеркало, губы мои были в губной помаде. Я стер
ее, а потом пожалел, что стер.
Через некоторое время была еще одна встреча, когда у нас произошло
странное сближение, мы обнимались и целовались спьяну, она была нежной и
тихой. Это было на корабле, куда мы поехали компанией — и Жигулин с
какой-то пышной девицей, и высушенная селедка Зеленский, и мы --
экс-супруги.
Корабль стоял в неглубоком заливчике, потом владелец или наниматель его
и он же устроитель парти — некто Ред — вывел свою посудину в более
обширную лужу, поставил ее там, посередине этой лужи, все мы напились и
накурились. Зачем мы это делали, никто не знал.
Хорошо ли я себя чувствовал? Вначале не очень. На мое счастье, во всей
компании не оказалось человека, который мог бы ухаживать за Еленой. Два
педераста — Марк и Пауль — старая супружеская пара, испытывали к ней
скорее братские чувства. Она, все в тех же джинсиках и широкой лиловой блузе
расхаживала среди нас, рассказывала какие-то похабные анекдоты, обносила
всех поочереди каким-то лекарством типа эфира, зажимала нам сама ноздри и
заставляла вдыхать. От одних ее пальцев, прижимающих мой нос, я уже
находился в обморочном состоянии. Вообще она была веселая девка, "своя в
доску", душа нашей немногочисленной компании, немножко сутуловато и смешно
расхаживала среди нас моя красавица, а я был счастлив, что нет среди нас
мужика, что никто за ней у меня на глазах не ухаживает, готов был
расцеловать человека неопределенного пола — Реда, и никак не реагирующего
ни на женщин ни на мужчин его приятеля, который оказался специалистом по
вождям революционных движений. Елена вначале не очень-то со мною и
разговаривала, в середине же действа, когда я стоял на носу и смотрел в
воду, она подошла и сказала:
— Этот корабль напоминает мне, помнишь, тот джазовый корабль, на
котором мы путешествовали по Москве-реке, и мы еще тогда с тобой напились и
подрались, и потом утром вылазили из каюты в окно.
Это было ее первое напоминание о нашем прошлом.
Дальнейшее происходило как бы в дымке и тумане. Немудрено, я налегал на
алкоголь, и все время нюхал с ее помощью, впрочем, она обносила всех этим
лекарством. И в конце, момент, когда мы обнимались с ней, не знаю, сколько
он продолжался, ускользнул от меня, я так теперь досадую и злюсь на себя,
пьяного. Не выпил этот момент по капельке, не расчувствовал, помню только,
что было нежно и очень тихо. Кажется, я сидел, а она стояла, и я гладил ее
маленькую грудку под блузкой. Потом судьба в виде Жигулина развела нас по
разным машинам, мы возвращались отдельно, помню свою страшную тоску по этому
поводу.
Ну, конечно, я ей позвонил после этого, стараясь что-то нащупать
утерянное. Надеясь на встречу с ней, специально купил какие-то туфли, мечтал
о гвоздике в петлице м
...Закладка в соц.сетях
