Жанр: Драма
Это я - Эдичка
..., обо мне не лучшего мнения
из-за душения Елены. Варвар и негодяй Эдичка и вправду оказался полным
ничтожеством для этого мира, и, как видите, мне негде было взять
соответствующих мне знакомых, я задыхался без среды, и еще потому я не
порывал с Розанной. Я тоже был расчетлив в меру своих возможностей.
Я говорю "был", но это то же самое, что "есть". Этот период не
кончился, я в нем, в этом периоде и в настоящее время. Этот период моей
жизни характеризуется одной моей бессознательной новой привычкой, одним
совершенно бессознательным выражением. Часто, находясь у себя в комнате или
идя ночью по улице, я ловил себя на том, что со злостью произношу одну и ту
же фразу, иногда вслух, порой про себя или шепотом: "Идите вы все на хуй!"
Хорошо звучит, а? "Идите вы все на хуй!" Хорошо. Очень хорошо. Это относится
к миру. А что сказали бы вы в моей шкуре, а?
Когда я был счастлив, я почти не замечал, что в мире так много
несчастных людей. Теперь их объявилось огромное множество. Как-то мы с
Розанн ходили кормить чужую кошку в чужую пустую квартиру.
— Здесь живет моя подруга, ее бросил муж, — сказала Розанна, — он
очень удачливый богатый адвокат. Они прожили вместе десять лет, поженились
чуть ли не детьми, а теперь он ушел от нее. Ей 29 лет, она отдала ему лучшие
годы, она в страшной депрессии.
Обстановка этой хорошей, большой, во многом стандартной квартиры с
единственным живым существом — кошкой, была какая-то дьявольская.
И хотя это была богатая квартирища, а моя квартирка на Лексингтон, где
все мое несчастье случилось, была бедная и грязная квартирка, но между ними
было много общего. Какая-то тень лежала на всех предметах, и в самом воздухе
была тень, и получувствующее трагедию животное тоже находилось тут, как и на
Лексингтон. Это у них развито, они чувствуют присутствие дьявола лучше нас
— господа кошки и собаки, потому что дьявол тоже во многом животное, они
его распознают, забиваются в углы, воют, мечутся. Кошка моя и Елены выла
тогда ужасно.
А брошенную женщину я увидел случайно у Розанн, спустя, может, месяц
или больше после посещения квартиры. Она оказалась очень худой, 90 паундов,
высокой девушкой с торчащими коленками. Она только что перенесла аборт, и
хотя, как со злорадством, чисто женским, сказала Розанн, "выглядит она
ужасно", это чепуха, я нашел, что она симпатичненькая, и я бы сказал даже,
красивая. Мне она понравилась, с ней я бы имел любовные отношения с куда
большим удовольствием, чем с Розанн, но это было невозможно. Розанн никогда
бы не позволила мне этого, она и так с моим приходом стала вытеснять
Фрэнсис, как звали эту бедняжку, говоря мне нахально по-русски, что она
очень устала от нее, что Фрэнсис пришла и уже два часа рассказывает о своих
несчастьях, о том, как она хотела оставить ребенка, чтобы была память о
муже, но потом решила делать аборт, и как это происходило. Я разглядывал
Фрэнсис — она была одного роста с Еленой, но еще худее, у нее были такие же
тоненькие ручки и длинные тоненькие пальчики, волосы ее были почти
блондинистые, но с рыжинкой, у нее была милая улыбка. Мне было ее очень
жалко, хотелось ее поцеловать, погладить по голове, ухаживать за ней,
возиться с ней.
Черт его знает, Розанн сказала потом, что несмотря на ее горе, она уже
хочет подыскать себе богатого мужика. Видишь, богатого, подчеркнула Розанн,
это не то что я. Розанн, видимо, очень гордилась своей как бы
нерасчетливостью. Черт ее знает, эту Фрэнсис, но она мне нравилась, у нас
мог бы быть роман, отчего нет, возможно только, что она вблизи оказалась бы
не такой интересной, и стала бы меня чем-то раздражать. Не думаю, чтоб так,
как Розанн, эта раздражала меня уже всем.
Она работала над диссертацией, писала об украинском социологе и юристе
Б***. Я считал и считаю, что подобные диссертации никому на хуй не нужны,
кроме тех, кто их защищает, о чем я со всей бесцеремонностью еще в первые
дни нашего знакомства и заявил Розанн, на что она и обиделась. Она носилась
со своей диссертацией, но делала ее медленно, и больше, на мой взгляд,
пиздела по телефону, чем писала диссертацию. Тем не менее, она всегда
говорила о своей работе, упоминала, что она работает, и кто не знал ее мог
бы подумать, что она очень деловой человек. Вообще пожив здесь, я убедился,
что люди здесь работают часто не больше, а меньше, чем в России, но очень
любят говорить о своей работе, и о том как много они работают. В СССР же
наоборот: нация считает себя традиционно неделовой нацией, а реально многие
вкалывают куда больше и результативнее господ американцев. Может, я
несправедлив, я конечно же несправедлив, и не хочу быть справедливым, я
сказал об этом Розанн, сказал, что вы — американцы — очень любите совать
всем в нос свою работу и свою занятость. Розанн обиделась за американский
народ и за свою диссертацию, но это было так.
Если я мог написать за утренние часы, с 8 до 12 или до 1 часа дня от
пяти до десяти страниц в среднем, она едва ли вытягивала две, как она
говорила. Я писал свои статьи в "Русское Дело", когда там работал, за
два-три часа, и напечатал их за полгода больше двадцати. Она — сейчас уже
осень — до сих пор не может написать по просьбе того же Чарльза из "Вилледж
Войс" статью-пояснение к нашему с Александром открытому письму редактору
"Нью Йорк Таймз". Нужно делать хорошо, говорит она, не нужно спешить, и не
делает ничего. А ведь мы с ней одинаково больны, я, пожалуй, больше.
Я перестал с ней делать любовь, не знаю, как она к этому отнеслась, она
не перестала мне звонить, нет, она считает меня своим другом, и мне неудобно
сказать ей, что это не так. У меня никого нет, я не могу повернуться,
плюнуть и уйти. Более того, я начинаю думать, что она единственный человек,
которому я зачем-то нужен. Бывало уже несколько раз, когда она звонила мне в
очень тяжелые для меня минуты , вот видите, я нужен только сумасшедшей, она
сама говорит о себе: "Я параноична". На стене в кабинете у нее висит
изречение Бакунина: "Я до тех пор буду оставаться импасэбл персон, пока все
пасэбл персон не перестанут быть таковыми". Это изречение — плакат --
остаток ее бурной молодости, участия в борьбе против вьетнамской войны,
преподавания в колледже, студенческих митингов и маленьких левых газет.
Волею случая она действительно импасэбл персон в этом мире, но в какой
же степени я тогда импасэбл персон, а? Уж я тогда чудовищно невозможная
личность. Я был невозможной личностью даже там, в стране, породившей в свое
время Бакунина, тут мое невхождение в систему только ярче, резче и формы
более отвратительны.
Эх, еб твою мать! Как-то у Розанны собрались гости. Меня она попросила
придти чуть позже, будто я зашел случайно. Вся компания сидела на террасе,
когда я ввалился. Был здесь ее новый любовник Джо, друг Джо — хвастливый
фотограф с женой — и какой-то немец, которого Розанн, говорящая по-немецки
свободно — это язык ее детства, — подобрала на улице.
Джо был простецкого вида парень в красной рубашке. Говорил он очень
быстро и как-то резковато. Я подумал, что он, может быть, сидел в тюрьме,
какой-то был на нем отпечаток. То же самое я наблюдал в СССР на Даниэле, ну,
вы наверное слышали — процесс Даниэля и Синявского. Так вот я как-то
наблюдал пьяного Даниэля. Он, просидевший в тюрьме шесть лет, напившись,
стал похож на пьяного уголовника. Не потому, что он себя плохо как-то вел,
нет, он был только пьян, никого не обижал, ни к кому не приставал, но лицо
его, манеры, то, как он жестикулировал, все складки тела делали его пьяным
уголовником. Таким был и Джо в этот вечер — пьяным уголовником он мне
показался. Так и оказалось в действительности — через некоторое время мне
позвонила Розанн и сказала, что Джо признался ей, что он сидел в тюрьме за
торговлю "драгс" — наркотиками. Я был горд своей проницательностью, хотя
весь мир живет по одним законам, и ничего удивительного нет, что я, которому
уже было тридцать, знаю эти законы.
Розанн ебалась с Джо; если бы по мне пробежала хоть искорка
недовольства этим фактом, — ни хуя подобного, я был рад за нее, что ее
кто-то ебет. Хорошо, что ебет, почему нет? Сейчас она устала как будто от
Джо и рассталась с ним, она не захотела поехать с ним вместе на уикэнд. "Он
будет меня волновать", — так сказала она. Она не хочет волноваться, на хуй
ей чужие проблемы. К тому же он все время пьет. Он скульптор, этот Джо,
может, мне когда-то еще придется увидеть его скульптуры, он имел в голове
какие-то достаточно безумные прожекты показа своих слайдов на поверхность
мирового торгового центра в Даун-тауне, вот не знаю только, первого или
второго центра.
Я совсем не отталкивался от них, внимательно слушал беседу, но мне было
неинтересно с ними сидеть. Они ни о чем не спорили, ни на чем не
заострялись, обходили острые места, смеялись без видимой причины, вся беседа
складывалась из маленьких анекдотиков, из мелких крупинок, смешных случаев,
или смешных слов. Я затрудняюсь сказать, неинтересны мне были только они,
"американцы", или мне вообще неинтересны стали люди, я думаю, вообще стали
они Эдичке неинтересны, такие люди, которые только для себя, о себе, к себе.
Еще более, чем американцы, неинтересны мне русские. Хуевые мои дела, в
смысле плохие.
Розанн ясна мне как Божий день, и своей определенностью она меня
раздражает. Как видите, я не могу даже употреблять ее как женщину, даже это
я не могу себя заставить сделать.
Иногда я как бы даже горжусь своей пресыщенностью и тем, что я спокойно
могу не воспользоваться сладкой пиздой. Это обстоятельство, порожденное,
конечно, моей трагедией, отделяет меня от гребущих к себе, любящих себя,
живущих для себя. Если бы я знал, что я нужен Розанн, что я могу ее спасти,
помочь, сделать другой, я бы отдал себя, в сущности, мне все равно сейчас,
куда себя бросить, только бы без остатка отдать. Но я ей не помогу уже, и
никто не поможет.
Мы все дальше расходимся с ней, случайные знакомые, встретившиеся
несколько раз на ее желтых простынях. Эдичка уносит с собой только легкий
ветерок с Хадсон-ривер, огни Нью-Джерзи на том берегу и пьесу
Дебюсси, которую она играла
10. ЛЕОПОЛЬД СЕНГОР И БЭНЖАМЭН
Это было во времена Розанны.
Утром я шел по Парк-авеню и считал плиты. Сто семь, сто восемь, сто
девять... Какого черта, думал я лениво, все они живут, спариваются, косо
отметил столкновение двух машин на повороте... живут, и она живет и
уединяется в комнатах, и соединяется с мужчинами, обворачиваясь вокруг их
волосатых ног своими сладостными ногами... живут... Мысли текли вяло, потом
совсем пропали.
Ничего, кроме нескольких мелких мыслишек о хорошо выполненных и
окованных мелким резным железом дырах в тротуаре. Символ американской
цивилизации — блестящее мелкое железо с резными литерами.
Фонтаны не работают. Человек сидит и читает газету. Утро уикэнда.
Лениво. А я уже сходил и отправил письмо моему издателю в Париж. Эдичка,
мудак, последняя грязь с ньюйоркских тротуаров — вы имеете издателя? --
Угу, имею. Он издает моего "национального героя" по-русски. Великое
произведение — памятник великой русской ошибке. — Что, издатель неужели
вашу книгу, Эдичка, издает? — Нет, к сожалению, не отдельной книгой, мое
произведение входит в альманах... Альманах... это хуже...
Вот церковь святого Варфоломея. Где-то внутри ее, среди труб, в некоем
углу, загримированном под телестудию, я давал интервью местным энтузиастам
— свое первое телеинтервью на английском языке. Ну, конечно, я читал его по
бумажке, угу, но что делать. Извините. Это пока. Это пройдет. Этого не
будет. Пардон.
Уже как бы пахнет осенью, вы не находите? Хотя по прежнему жарко, но
изменилась сама природа жары, вы не находите? Жара стала другой, осенней.
Парк-авеню в уикэнд. И идущий Лимонов. На все способен. Все могу. Статью
лучше любого их журналиста.
Мог бы звездой быть там — на своей бывшей родине — да и сейчас был бы
здесь, пожалуй, Заместителем Главного Редактора Эмигрантской Газеты, не имей
я своих принципов. Такой великой должности мог сподобиться, долларов 300 в
неделю получал бы! Правда-правда, я имею книги, подписанные главным
редактором этой газеты и владельцем — он меня лучшим русским журналистом
называл, будущее мне прочил. Одного господин редактор во мне не распознал,
что я органически неспособен служить кому бы то ни было, что я не клерк, не
посредственность, что я жеста геройского ищу в жизни — ему не понять...
А эта паршивая газетка все-таки научила меня уму-разуму. Как я
разделался быстренько с русской эмиграцией, изучив ее изнутри за полгодика,
читая ее неуклюжие рукописи, видя ее жалких авторов. Исковерканные люди.
Феномен! Русские не могут быть полноценными вне родины. Другие нации могут,
а эти нет. Может, и я нет... Какой я, впрочем, русский...
Вроде бы все так прямо, так примитивно. На деле так и есть. Разглядывая
свой путь, вижу — все так. С детских лет отказывался служить, молча,
настойчиво, дитя гнуло свою линию. Хочу идти на реку и иду — пусть дождь,
пусть снег — я иду на реку — и сквозь проклятия родителей дитя шло. Хочу
обворовать магазин, ночи спать не буду, свободой рискну, а один обворую, это
еще при том, что подросток-то был близорукий, и что ему было 15 лет всего.
...Морозная ночь в феврале. Зияет разбитая магазинная витрина. Глухая
окраина. Нас двое. Но внутри магазина на самом опасном месте именно я.
Гордыня. Мутно вспоминаются деньги в картонном ящике из-под конфет. Хоть
первый раз, но эти жалкие ухищрения знаем — взрослые воры рассказывали. Не
очень много денег. Но много водки — белые еще по тому времени головки
бутылок. Кровь из разрезанной руки приятеля — и уходили огородами к реке, и
дальше — частные околозаводские домики. Ночной стук в окно перепуганного
круглолицего друга. Распитая на ночь бутылка водки. Кто лег где. Я почему-то
лег в комнате его покойной матери, под иконами. Первые иконы...
Тьфу ты, черт! Вечное давал крепкое слово не вспоминать эту
Россию-Украину, прошлое отбросить, как хвост отбрасывает ящерица, помню по
опыту детства, наблюдал и жил с ящерицами в овраге и на кладбище — ради
спасения жизни оставить хвост. Он отброшен, и я здесь на Парк-авеню, фланер,
вышедший погулять по солнышку, паразит американского общества, ножками
перебираю.
И не заметил, как у церкви Святого Варфоломея сел. Цветочки.
"Наслаждайтесь, но не разрушайте". Наслаждаемся, но и разрушить хочется.
Какое же наслаждение, не разрушая! Нюхать, что ли? Попы понасадили розочек,
хуе-мое всякое развели, спокойную жизнь для всех тех, кто знает свое место и
не бунтует. Красота якобы. А убивают не всегда свинцом. Розочками тоже
можно. И денежками. Такие зелененькие. Знаете?
Редкие прохожие. Кто уже с толстой кучей "Нью Йорк Таймз" шествует.
Дорвался. Приобрел. Милая газетеночка. Четыре часа отстоял у двух дверей ее
— входной и выходной. Демонстрация номер один. Не метод. Устарело.
Убедился. Никто внимания не обращает. Листовки берут, но читают ли? Это тебе
не СССР. И типа из ЭфБиАй мелькнуть жетоном прислали — мол, знайте и
помните. Жетоном мелькнул перед глазами, а вроде случайно. Свобода! Это тебе
не Красная площадь. Всего несколько минут... Здесь можно год стоять, хуй кто
заметит. Стой, Эдичка, и Александр стой.
Ножки вытянем. Белые штанины симметрично легли на тротуар. Обнажились
деревянные босоножки. Ходите, педераст, на таких каблуках? Хожу, люблю. А
тонкие черные пальчики из-под ремней. Писатель. И челка густая и крылатые
сложные волосы. И фигурка. И оттопыренная причудливая попка. Привлекателен.
Не то что бы красив. Но фигурка уж очень хороша. Да и мордочка тоже.
Идут. Не так много их сегодня. То девочка лет 50-60, то мальчик с седой
бородой. Редко взрослый, как нужно, человек. Что-то с нами со всеми
произошло. И я юноша 30 лет. Что же с нами такое? Тут я зачем-то механически
присоединил себя к ним. Хорошенькое "мы". Они — полезные члены общества.
Они носят бумаги из комнаты в комнату, играют на инструментах, боксируют,
устраивают какие-то компании, живут на деньги, оставленные дедами или
отцами, они платят налоги, выполняют свои функции, ебут секретарш и смотрят
свои шоу.
А я сижу здесь, мог бы лежать в номере отеля день-деньской, только что
физическая конструкция моего организма к лежанию не подходит. Водку мог бы
пить и ругаться мог бы вслух. А они как-то все запланированы. Единственное,
что им осталось, где они могут проявить инициативу — это в том, как
одеться, и некоторые, по темпераменту, сексуальные приключения. И то,
знаете, в неслужебное время — по вечерам и на уикэнды. В уикэнды выливается
из американских мужчин рекордное количество спермы. Ни один день недели не
может соперничать по количеству вылитой, низвергнутой спермы с уикэндными
днями. Часть уикэндной спермы достается сейчас и женщине, которую я любил --
моей бывшей жене Елене.
А такие люди, как я, мы, конечно, не подарок, но здесь так же редки,
как и в России. Вот одеваются они и стригутся — усы, бороды, можно подумать
— художник, писатель, оригинальный человек, со сложной жизнью — в России
это часто совпадает. Здесь — ничего подобного. Продает пылесосы, читает
только газеты. Такие люди порой охотно поддерживают все новшества.
Сексуальную революцию — почему нет, не могут ведь любить, не в силах,
убогенькие, все что угодно поддерживают. Рабы любят казаться свободными
людьми.
Солнышко-то поддает жару. Я встаю и перемещаю свое тело на самый
раскаленный кусок. Как многие боятся солнца, так я боюсь тени. В солнце я
влюблен чуть ли не до оргазма... Мой оргазм, твой оргазм, их оргазм.
Просклоняем, проспрягаем. Резкие швы моих джинсов давят мой нежный хуй.
Мальчик мой, поверни же его. Давно потеряв смущение, я лезу рукой в штаны и
поворачиваю прохладное и жидкое месиво из яиц, мошонки и члена, поудобнее.
Всем все равно и мне тоже. Так удобнее. Зачем я учился есть ножом и вилкой
— так привык и не могу отучиться — стыдно даже за свою такую столовую
воспитанность — ну ее на хуй! И никак не могу научиться жирно смеяться в
кинотеатрах. О, этот смех! Кое-кто из моих приятелей говорит, что это в
американцах, толстокожесть их некоторая, от отсутствия страданий, от долгой
мирной жизни народа. Не знаю. На экране пьяные муж и жена, их дочка
покончила с собой, пьяные, они обвиняют друг друга, кричат... Зал смеется.
Что это — неправильные реакции? Семипудовые детины с сальными ляжками сзади
меня сотрясаются от хохота.
В первые месяцы жизни в Америке я боялся этого хохота. Потом он меня
раздражал. А дальше я стал завидовать обладателям звериного хохота и считать
себя слюнявым интеллигентом...
Тени от высочайших в мире зданий пересекают Парк-авеню. Синие и
глубокие, как на Украине, где еще цветут пышные цветы. Иногда мне кажется,
что пахнет куриным пометом. Этот запах возник и сейчас. Боже мой, где тут
куры, откуда взяться курам? Ответь, здание Святого Варфоломея!
Девушка... еще одна.... Не так уж красивы. А вот явно модель. О, меня
пробирает некоторая дрожь опасности. К моделям я отношусь мистически. Мне
кажется, что я имею право на всех моделей, именно потому, что моделью стала
моя бывшая жена. Хорошая модель, ухоженная модель, понесло от нее духами. О,
как я люблю духи и другие красивые запахи! Молчаливо приветствую прошедшее
ее тело. Но нужно сидеть — знать свое место. Я, что я ей могу предложить --
себя, с сомнительными мужскими достоинствами, которые, впрочем, никогда не
были абсолютно мужскими. Какой из меня Геракл, я женоподобный, слегка
аполлонический тип. Спать со мной для женщины все равно, что спать с
подругой или сестрой. Нет, я не настоящий мужчина. Где моя густая
растительность и жгучие глаза? Где тяжелый подбородок и грубая сила?..
Модель качается между 53-й и 54-й улицами уже, а что я могу ей
предложить? Что? Себя? Да ее ебет добрый десяток фотографов и людей из
иллюстрированных журналов, куда более смазливых, чем я. Да еще наверняка она
имеет одного-двух бизнесменов, которые подбрасывают ей деньги на жизнь. А
как же, большинство из них, ведь их неисчислимое количество носится со
своими большими и маленькими портфолио по улицам, большинство почти не имеет
оплачиваемой работы — существует надеждами на удачу, которая минует почти
всех этих девочек, и остановится на нескольких, редко справедливо сделав
свой выбор. Какая справедливость, а этот бегемот Марго Хемингуэй?
Короче говоря, знай свое место, Лимонов, — длинные ноги соблазнительно
мелькают в разрез юбки. Когда-то и мы имели такие ноги неотлучно при себе...
Хуевая полоса в вашей жизни нынче, Эдичка... Молодая, красивая, такая жара.
Красоту можно любить и просто так, как красоту только... Но я не имею денег,
это фраза, которую я говорю, когда у меня просят денег на улице: "Я не имею
денег, я имею Вэлфэр". Действует молниеносно.
Я не могу пригласить модель в самый захудалый ресторанчик, я не имею
денег ни на что. Знай свое место, Лимонов, сиди здесь. Ты пария, подонок, и
поза у тебя подоночная, и морда у тебя подоночная — человека, не знающего,
куда девать день и ждущего приключений за чужой счет. Поглядываешь на всех,
ждешь. Морда человека, которому свистят из проезжающих машин. Ты — грязь, и
не имеешь права даже глядеть на этих девочек. Независимо от того, выбились
они в люди или нет еще, они в этой системе, они никого не раздражают, они
нужны, они приняли ценности этого мира. А ты дерьмо. Да, они так же, как и
ты, готовы подставить себя кому угодно, и так же, как ты, не видят в этом
ничего зазорного, считают, что это совпадает с их желаниями, но они — да, а
ты — нет. Ты не разрешен, а они разрешены.
А почему? А потому. Не хуй рассуждать...
Опять потянулись ньюйорктаймцы. Читатели хуевы. Сизифы с грузом.
Впрочем, читаю ее и я. Какая-то глупая гордость. Читаю по-английски, узнаю
по-английски, по-английски, по-английски, что происходит в разных странах
мира. Хоть туго, медленно, но читаю, узнаю, что в Уганде происходит, что в
Кении, и в Израиле, и в Ливане, и что делает сейчас Леопольд Сенгор --
президент Сенегала и поэт, который вместе со мной был напечатан в одном и
том же номере австрийского литературного журнала, покойным его редактором
Фидерманом в 1973 году. Я хочу написать Леопольду письмо — может быть, он
пригласит меня. Хотя что ему — черному Марку Аврелию — до меня, но, может
быть, и пригласит. Тогда я поеду в Сенегал. Наскребу, займу денег на билет,
и поеду. Это не пустая мечта, пустых мечтаний у меня не бывает. Я буду жить
в зеленом городе у президента и читать ему стихи. Что еще лучше может
придумать воображение поэта? А? Я убегу от Нью-Йорка и буду снова, как в
России, поэт, а не вэлфэрщик Эдичка.
Накрытый хрустящей скатертью белый стол в саду, и колышется африканская
весна в ветвях окружающих деревьев. Бокалы на столе. Руки Сенгора и мои.
Стихи... И я бы даже легко и безоблачно умер в этот момент, если бы
враждебные президенту оппозиционные партии вдруг совершили бы нападение на
резиденцию президента и вооруженные люди, вдруг появившись из зарослей в
саду, прервали бы наши занятия. Я обязательно совершил бы какой-либо
театральный жест. Презирая жизнь и смерть, я бы закрыл собой президента, и
пуля попала бы мне в переносицу, там, где у меня всегда натирали раньше кожу
очки, дужка очков, в это красное пятно. Вот туда. И брызнула бы густая
кровь. И быстро закапала бы и оживила скатерть. Было бы красиво — красное
на белом. А часть крови попала бы в холодный, только что наполненный бокал с
белым вином, и вино бы мутнело, взаимообнимаясь с кровью.
Все это, конечно, очень театрально, но я почти не сомневаюсь, что
поступил бы именно так, и я вполне могу написать письмо Леопольду Сенгору. А
хули?
"Дорогой господин президент! Позвольте..."
Тут я вспомнил, что у меня с собой нет бумаги, а по опыту своей жизни и
многолетнего поэтического творчества я знал, что можно выдумать, сложить в
голове стихотворение или письмо, но пока я приду в отель и смогу записать
выдуманное, связный текст испарится и на его месте окажутся клочковатые
обрывки. И я пошел дальше. Пошел себе дальше.
Я хожу по жарким улицам летнего Нью-Йорка с улыбкой. Улыбка
предназначается всем. И истеричной девушке с лохмотьями кудрей, играющей на
неопределенном музыкальном инструменте, и черным, и белым, и желтым --
идущим, стоящим или бегущим по улице, оборванные они и грязные или чисто
вымытые и благоухающие духами. Я иду, покачивая бедрами, туго обтянутыми
белыми штанами. Мои обнаженные руки и грудь коричневые и гладенькие. На мне
все белое и мои ступни обнажены, лишь в одном месте пересекают их ремни
босоножек. Мужчина и женщина, я иду на каблуках. Иду, двигаюсь. На меня
смотрят.
Я вступаю в контакт с любым экземпляром человеческой породы, который
только проявит интерес и внимание ко мне, скажет мне слово или улыбнется в
ответ. Моя душа и тело доступны каждому. Я пойду с вами куда угодно — в
темные кварталы Вест-сайда или в богатые апартменты Парк-авеню. Я
...Закладка в соц.сетях
