Жанр: Драма
Шутка
...древние песни. Их возникновение уходит корнями к
давним
языческим временам. Они основаны на самой древней системе музыкального мышления.
На
системе четырех звуков, системе тетрахорда. Сеножатные песни. Уборочные песни.
Песни,
тесно связанные с обрядами патриархальной деревни.
Бела Барток указывал, что в этом древнейшем пласте невозможно различить
песни
словацкие, южноморавские, мадьярские и хорватские. Когда мысленно воображаешь
сию
географическую область, перед глазами встает великая славянская держава девятого
столетия,
держава Великоморавская. Ее границы были разрушены тысячелетие назад, и все-таки
в том
древнейшем пласте народных песен они и поныне остались четко очерченными!
Народная песня или народный обряд - это тоннель под историей, в котором
сохранилось
много из того, что на поверхности давно сметено войнами, революциями и
беспощадной
цивилизацией. Сквозь этот тоннель мой взгляд устремляется далеко назад. Я вижу
Ростислава и
Сватоплука, первых моравских князей. Вижу древний славянский мир.
Но к чему без устали говорить лишь о славянском мире? Мы ломали голову над
одним
загадочным текстом народной песни. В ней поется о хмеле в какой-то неясной связи
с возом и
козой. Кто-то влез на козу, кто-то едет на возу. И на все лады расхваливается
хмель, который
якобы дев превращает в невест. Даже народные певцы, что пели песню, не понимали
текста.
Лишь инерция старинной традиции сохранила в песне сочетание слов, которое уже
давно
утратило вразумительность. В конце концов нашлось единственно возможное
объяснение:
древнегреческие празднества Дионисии. Сатир на козле и бог, держащий тирс,
увитый хмелем.
Античность! Нельзя было в это даже поверить! Но потом, уже в университете,
я изучал
историю музыкального мышления. Музыкальная структура наших древнейших народных
песен
действительно сходна с музыкальной структурой античной музыки. Лидийский,
фригийский и
дорийский тетрахорд. Понимание гаммы как нисходящей системы, считающей основным
звуком верхний, а отнюдь не нижний звук, который становится основным лишь в том
случае,
когда музыка начинает мыслить гармонически. Таким образом, наши древнейшие песни
относятся к той же эпохе музыкального мышления, что и песни Древней Греции. В
них
сохраняется для нас время античности!
Моравский живописец Упрка пригласил в начале века в Моравию скульптора
Родена. Он
показал ему "Конницу королей". Роден якобы пришел в полнейший восторг от этой
красоты и
воскликнул: это же Эллада! О скульптурах Родена здесь никто не имеет никакого
понятия, но
это изречение знает каждый. Все видят в нем лишь выражение восторга. Но мне-то
ясно, что у
этого изречения есть вполне точный смысл!
5
Сегодня за ужином меня без конца преследовал взгляд Людвика, скользнувший в
сторону.
И я невольно еще больше потянулся к Владе. И вдруг испугался, не упустил ли я
его. Удалось
ли мне хоть раз вовлечь его в свой мир. После ужина Власта осталась на кухне, а
мы с
Владимиром пошли в комнату. Я попытался рассказать ему о песнях. Это же так
интересно, так
увлекательно. Но у меня почему-то не получилось. Я, пожалуй, выглядел ментором,
И боялся,
что навожу на Владю скуку. Владя, конечно, сидел и молчал и, похоже, слушал. Он
добрый. Он
был ко мне всегда добр. Но знаю ли я, что творится в его голове?
Когда я уже изрядно намучил его своими речами, в комнату заглянула Власта и
сказала,
что пора спать. Что поделаешь - она душа дома, его календарь, его часы. Не будем
ей
перечить. Ладно, сынок, покойной тебе ночи.
Я оставил его в комнате, в той самой, с фисгармонией. Он спит там на тахте,
что с
никелированными ножками. Я сплю рядом в спальне на супружеской кровати. Вместе с
Властой. Спать пока не пойду. Не усну. Буду долго ворочаться и, боюсь, разбужу
Власту.
Пройдусь-ка еще по саду. Теплая ночь. Сад у нашего старого одноэтажного дома
полон давних
деревенских ароматов. Под грушей - скамейка.
Чертов Людвик. Надо было ему именно сегодня заявиться! Боюсь, это дурной
знак. Мой
старинный товарищ!
Как раз на этой скамейке мы часто сиживали еще мальчишками. Я любил его. С
первого
же класса гимназии, как только познакомился с ним. Мы все и мизинца его не
стоили, но он
никогда не задавался. Школу и учителей в грош не ставил и все делал наперекор
правилам.
Почему мы с ним так подружились? Наверняка это перст судьбы. Мы оба
наполовину
осиротели. У меня умерла в родах мама, а у Людвика, когда ему было тринадцать,
отца угнали в
концлагерь, и он уже никогда больше не видел его.
Почему немцы упекли старого Яна, так никто до конца и не знал. Иные с
усмешкой
утверждали, что на его совести были какие-то аферы и спекуляция. Работал
десятником в
бригаде каменщиков в одной немецкой фирме, и ему удавалось разными махинациями
доставать лишние продуктовые карточки. Людвик говорил, будто он отдавал их одной
еврейской семье, что голодала. Кто знает. Те евреи уже никогда не вернутся,
чтобы
подтвердить это.
Людвик был старшим сыном. А в те годы и единственным - младший братик умер.
После ареста отца они с матерью остались одни. Жили в страшной нужде. Гимназия
влетала в
копеечку. Похоже было, Людвику придется бросить школу.
Но в час двенадцатый пришло спасение.
У отца Людвика была сестра, которая еще задолго до войны составила выгодную
партию
с богатым здешним строителем. После этого с братом-каменщиком почти не
встречалась. Но
когда брата арестовали, ее патриотическое сердце дрогнуло, и она, договорившись
с невесткой,
взяла Людвика под свою опеку. Ее единственная дочь была чуть придурковатой, и
Людвик
своими талантами всегда возбуждал в ней зависть. Однако она и ее муж стали не
только
оказывать племяннику денежную поддержку, но и ежедневно приглашать его в дом.
Его
представляли городскому бомонду, что собирался у них. Людвику приходилось без
конца
выражать им свою благодарность, ибо от их поддержки зависела его учеба.
При этом он любил их как собака палку. Фамилия их была Коутецкие, ставшая с
тех пор у
нас нарицательной для всех спесивцев. Строитель Коутецкий был меценатом. Скупал
множество картин у пейзажистов нашего края. Но это был сплошной кич, не приведи
Боже.
Пани Коутецкая останавливалась перед картиной, рассказывал Людвик, и восторженно
вздыхала: "О, какая перспектива!" Они судили о картине исключительно по тому,
как на ней
изображалась перспектива.
На невестку Коутецкая смотрела свысока. Она не могла простить брату, что
тот не сделал
хорошей партии. И даже после его ареста не изменила к ней отношения. Пушечное
жерло своей
благотворительности она нацелила исключительно на одного Людвика. Видела в нем
продолжателя своего рода и мечтала усыновить его. Существование невестки
рассматривала
как досадную помеху. Ни разу даже не пригласила ее к себе в дом. Людвик, видя
это, скрежетал
зубами. И часто еле сдерживал себя. Но мать всякий раз слезно умоляла его быть
разумным и
выказывать Коутецким благодарность.
Тем охотнее Людвик ходил к нам. Мы были словно двойняшки. Отец любил его
едва ли
не больше меня. Гордился, что Людвик взахлеб глотает его библиотеку и знает
каждую книжку.
Когда я стал принимать участие в студенческом джазе, Людвик захотел быть там со
мной.
Купил в комиссионке дешевый кларнет и за короткий срок научился вполне пристойно
играть.
Играли мы в джазе вместе и вместе пошли в капеллу с цимбалами.
В конце войны выходила замуж дочь Коутецких. И мадам Коутецкая решила
устроить
свадьбу со всей пышностью: пусть за женихом и невестой будет пять пар подружек и
дружек.
Обязала быть дружкой и Людвика и определила его в пару с одиннадцатилетней
дочкой
местного аптекаря. Людвик тогда потерял всякое чувство юмора. Злился, что должен
разыгрывать шута в балагане этой чванливой свадьбы. Он хотел, чтобы его считали
взрослым, и
сгорал от стыда, когда ему пришлось подставить руку одиннадцатилетнему заморышу.
Бесился,
что Коутецкие демонстрируют его как свидетельство своей благотворительности.
Бесился, что
вынужден при обряде целовать обслюнявленный крест. Вечером он улизнул со
свадебного
пиршества и прибежал к нам в задний зал трактира. Мы играли, попивали и
потешались над
ним. Он разозлился и объявил, что ненавидит мещан. Потом проклял церковный
обряд, сказал,
что плюет на церковь и что порвет с ней.
Тогда мы не восприняли его слов серьезно, но вскоре после войны Людвик
действительно
так и сделал. И Коутецких тем самым смертельно оскорбил. Но его это мало
волновало. Он с
радостью распрощался с ними. Начал неведомо почему симпатизировать коммунистам.
Ходил
на лекции, которые они устраивали. Покупал книжки, которые они издавали. Наш
край был
сплошь католический, а гимназия - в особенности. И все-таки мы готовы были
простить
Людвику его коммунистические безрассудства. Мы признавали его превосходство.
В сорок седьмом нам вручили аттестаты об окончании гимназии. А осенью мы
разбрелись
по свету. Людвик поехал учиться в Прагу. Я - в Брно. Мы оба оставили дома двух
одиноких
родителей. Людвик - мать, я - отца. Брно от нас, к счастью, не более двух часов
поездом. Но
Людвика после окончания гимназии я целый год не видал.
Да, это был именно сорок восьмой год. Вся жизнь пошла кувырком.
Когда на каникулах к нам в кружок пришел Людвик, мы слегка растерялись. В
февральском перевороте мы видели наступление террора. Людвик принес кларнет, но
он не
понадобился ему. Всю ночь напролет мы проговорили.
Тогда ли начался разлад между нами? Думаю, нет. В ту ночь Людвик, пожалуй,
целиком
завладел моими мыслями. Он, по возможности, уклонялся от споров о политике и
говорил о
нашем кружке. Говорил, что мы должны осмыслить нашу работу с большим размахом,
чем
прежде. Какой толк, дескать, лишь воскрешать утраченное прошлое. Кто
оглядывается назад,
кончает как Лотова жена.
Так что же нам теперь делать? - забрасывали мы его вопросами.
Разумеется, отвечал он, как зеницу ока надо беречь наследие народного
искусства, но
этого недостаточно. Настало новое время. Для нашей работы открываются широкие
горизонты.
Наш долг - вытеснять из всеобщей музыкальной культуры повседневности пустые
песенки и
шлягеры, бездуховный кич, которым мещане кормили народ. Им на смену должно
прийти
настоящее, подлинное искусство народа, которое составит основу современного
стиля жизни и
искусства.
Занятна! Однако то, что Людвик говорил, напоминало старую утопию самых
консервативных моравских патриотов. Те всегда бунтовали против безбожной
испорченности
городской культуры. В мелодиях чарльстона им слышалась сатанинская свирель. Но
что с того!
Тем понятнее звучали для нас слова Людвика.
Впрочем, его дальнейшие рассуждения казались уже оригинальнее. Он повел
речь о
джазе. Джаз вырос из народной негритянской музыки и завладел всем западным
миром.
Оставим, говорил он, в стороне факт, что джаз постепенно стал коммерческим
товаром. Для нас
он может служить вдохновляющим доказательством, что народная музыка обладает
чудодейственной силой, что из нее может вырасти всеобщий музыкальный стиль
эпохи. Мы
слушали Людвика, и к нашему восторгу постепенно, примешивалась неприязнь.
Отталкивала
нас его уверенность" Он держался точно так. же, как и все тогдашние коммунисты.
Словно
заключил тайный договор с самим будущим и правомочен был действовать от его
имени. Он
вызывал у нас антипатию, пожалуй, еще и потому, что стал вдруг не таким, каким
мы его знали.
Для нас он всегда был корешем и зубоскалом. Сейчас же он говорил с пафосом и не
стыдился
своей высокопарности. И, конечно, отталкивал, нас еще и тем, что так
естественно, без всяких
колебаний, связывал судьбу нашей капеллы с судьбой коммунистической партии, хотя
никто из
нас в ней не состоял.
Но, с другой стороны, его слова нас привлекали. Идеи его отвечали нашим
самым
сокровенным мечтам. И неожиданно придавали нашему делу поистине историческую
значимость. Они слишком льстили нашей любви к моравской песне., чтобы мы могли
их
отвергнуть. А лично я вдвойне не мог. Я любил Людвика, Но любил и отца, который
посылал к
черту всех коммунистов, Людвиковы слова перекидывали через эту пропасть мост.
Я называю его про себя Крысоловом. Именно так и было. Стоило ему заиграть
на флейте,
как мы сразу к нему валом валили. Там, где его идеи были слишком расплывчаты, мы
кидались
ему на помощь. Вспоминаю и свои собственные рассуждения. Я говорил о европейской
музыке,
о том, как она развивалась со времен барокко. После импрессионизма она уже
устала сама от
себя, у нее не стало живительных соков ни для сонат и симфоний, ни для шлягеров.
Поэтому
такое чудодейственное влияние оказал на нее джаз. Из его тысячелетних корней она
начала
жадно вбирать в себя свежие соки. Джаз заворожил не только европейские кабачки и
танцевальные залы. Он заворожил и Стравинского, Онеггера, Мийо, Мартину - их
сочинения
жадно вбирали его ритмы. Однако не так-то все просто! В то же время, а точнее,
еще
десятилетием раньше, в жилы европейской музыки влила свою свежую, неусталую
кровь и
восточноевропейская народная музыка. И в ней черпали вдохновение молодой
Стравинский,
Яначек, Барток и Энеску! Таким образом, уже само развитие европейской музыки
уравновесило
влияние восточноевропейской музыки и джаза. Их вклад в формирование современной
серьезной музыки двадцатого века был равноценным. Лишь с музыкой широких слоев
дело
обстояло иначе. На нее народная музыка Восточной Европы почти не оказала
влияния. Здесь
безраздельно властвовал джаз. И, стало быть, этим и определяется наша задача.
Hiс Rhodus, hiс
salta. Здесь Родос, здесь и прыгай.
Да, это так, соглашался он с нами. В корнях нашей народной музыки сокрыта
такая же
сила, что и в корнях джаза. У джаза своя, совершенно особая мелодика, в которой
постоянно
ощутима исконная шестизвуковая гамма старинных негритянских песен. Но и наша
народная
песня имеет своеобразную мелодику, тонально даже более богатую. У джаза
оригинальная
ритмика, чья фантастическая сложность выросла на тысячелетней культуре
африканских
барабанщиков и тамтамистов. Но и наша музыка ритмически невероятно самобытна.
Наконец,
джаз рождается на принципах импровизации. Но и поразительная сыгранность
народных
музыкантов, ничего не ведающих о нотах, основывается на импровизации.
Лишь одно разнит нас с джазом. Джаз быстро развивается и меняется. Его
стиль в
движении. Ведь как крута дорога от нью-орлеанской полифонии через hot-джаз,
свинг, к
cool-джазу и далее. Нью-орлеанскому джазу даже не снились гармонии, какие
использует
современный джаз. Наша народная музыка - это спящая принцесса из прошлых веков
истории. Наша задача - разбудить ее. Она должна слиться с современной жизнью и
развиваться вместе с ней. Развиваться так же, как джаз: оставаясь самой собой,
не утрачивая
своей мелодики и ритмики, она должна вступать во все новые и новые стилевые
фазы. И
говорить о нашем двадцатом столетии. Стать его музыкальным зеркалом. Нелегко,
конечно.
Это огромная задача. Это задача, которую можно выполнить лишь при социализме.
Что у нее общего с социализмом? - возражали мы.
Он объяснил нам. Старая деревня жила коллективной жизнью. Общие обряды
сопровождали весь деревенский год.
Народное искусство жило исключительно внутри этих обрядов. Романтики
воображали,
что девушку на покосе охватывало вдохновение и из нее ключом била песня, как
источник из
скалы. Но народная песня возникает иначе, чем художественное стихотворение. Поэт
творит,
чтобы выразить самого себя, свою исключительность и неповторимость.
Народной песней человек не отделял себя от других, а напротив, сливался с
остальными.
Народная песня возникала как сталактит. Капля за каплей обрастала она новыми
мотивами и
новыми вариантами. Ее передавали от поколения к поколению, и каждый, кто ее пел,
придавал
ей что-то новое. У каждой песни было много творцов, и все они скромно терялись в
тени
своего творения. Ни одна народная песня не существовала сама по себе. У каждой
была
определенная функция. Были песни, что пелись на свадьбах, песни, что пелись на
дожинки, на
масленицу, песни рождественские, песни покосные, плясовые и похоронные. Даже
любовные
песни не существовали вне определенных привычных обрядов. Вечерние деревенские
гулянки,
пение под окнами девушек, сватовство - все это имело свой коллективный ритуал, и
в этом
ритуале песни занимали свое раз и навсегда установленное место.
Капитализм разрушил старую, коллективную жизнь. И тем самым народное
искусство
утратило свою почву, смысл своего бытования, свою функцию. Тщетны были бы
попытки
возродить его, покуда существуют такие общественные условия, в каких живут люди,
разобщенные между собой, сами по себе. Но социализм освободит человека от ига
одиночества.
Люди будут жить в новой коллективности. Они будут связаны единым общественным
интересом. Их личная жизнь сольется с общественной. Они вновь объединятся
десятками
общих обрядов, создадут свои новые коллективные традиции, а некоторые
позаимствуют из
прошлого. Дожинки, масленицы, плясовые забавы, трудовые обычаи. Возникнут и
новые:
Первое мая, митинги, праздники Освобождения, собрания. Здесь всюду найдет свое
место
народное искусство. Здесь оно будет развиваться, меняться и обновляться. Можем
ли мы это
понять, наконец?
Перед моими глазами всплывал день, когда у деревьев на наших улицах стояли
привязанные войсковые лошади. За несколько дней до этого Красная Армия отбила
наш город.
Мы надели праздничные национальные костюмы и пошли играть в парк. Потягивая
вино,
играли без устали много часов подряд. Русские солдаты вторили нам. своими
песнями. И я
говорил себе тогда, что настает новая эра. Эра славян. Мы такие же наследники
античности, как
романские и германские народы. Но в отличие от них мы проспали и продремали
много
столетий. Зато выспались. И сейчас мы бодрые. Настал наш черед!
Это ощущение снова сейчас возвращалось ко мне. Я непрестанно думал о наших
истоках.
У джаза - корни в Африке, а ствол в Америке. Наша музыка уходит живыми корнями в
музыкальность европейской античности. Мы хранители старого и драгоценного дара.
Мысли
выстраивались абсолютно логично, цепляясь одна за другую. Славяне приносят
революцию. С
нею - новую коллективность и новое братство. С нею - новое искусство, которое
будет жить
в народе так, как когда-то старые деревенские песни. Высокая миссия, которую
возложила на
нас история, на нас, юношей у цимбал, была поистине невероятной и при этом
поистине
закономерной.
А вскоре оказалось, что невероятное начинает и в самом деле сбываться.
Никто никогда
не сделал для нашего народного искусства столько, сколько коммунистическая
власть.
Огромные суммы ассигновала она на организацию новых ансамблей. Народная музыка,
скрипка и цимбалы ежедневно звучали по радио. Моравские и словацкие народные
песни
наводнили институты, праздники Первомая, молодежные гулянья и эстрады. Джаз не
только
совершенно исчез из обихода нашей страны, но стал символом западного капитализма
и его
упадка. Молодежь перестала танцевать танго и буги-вуги и на своих увеселениях и
праздниках,
обнимая друг друга за плечи, водила по кругу хороводы. Коммунистическая партия
делала все,
чтобы создать новый стиль жизни. Такой, как в Советском Союзе. Она опиралась на
знаменитое
сталинское определение нового искусства: народное по форме, социалистическое по
содержанию. А народную форму не могло придать нашей музыке, танцу, поэзии ничто
другое,
кроме народного искусства.
Наша капелла плыла по вздутым волнам этой политики. Вскоре она стала
известна по
всей стране. Пополнилась певцами и танцорами и превратилась в мощный ансамбль,
который
давал концерты на сотнях эстрад дома и ежегодно выезжал за границу. И пели мы не
только по
старинке о Яничке, что убил свою милую, но и новые песни, которые создавали в
ансамбле
сами. Вот хотя бы о том, как "живется хорошо там, где нету пана", или песню о
Сталине, о
вспаханных межах, о дожинках на кооперативном поле. Наша песня уже перестала
быть лишь
воспоминанием о старых временах. Она жила. Она принадлежала новейшей истории.
Она
сопровождала ее.
Коммунистическая партия горячо нас поддерживала. И потому наши политические
оговорки быстро таяли. Я сам вступил в партию сразу же, в начале сорок девятого.
Да и
остальные товарищи из нашего ансамбля последовали моему примеру.
Но мы с ним оставались друзьями. Когда же впервые между нами пролегла тень?
Конечно, я знаю. Отлично знаю. Случилось это на моей свадьбе.
Я учился в Брно в высшем музыкальном училище по классу скрипки и в
университете
слушал лекции по музыковедению. На третьем году пребывания в Брно вдруг
почувствовал
себя как-то ужасно неуютно. Отцу дома жилось все хуже и хуже. Он перенес
инсульт. К
счастью, выкарабкался, но с этого времени вынужден был очень следить за своим
здоровьем.
Меня непрестанно мучила мысль, что он дома один и, случись с ним беда, не сможет
даже
послать мне телеграмму. Каждую субботу я возвращался домой со страхом, а в
понедельник
утром уезжал в Брно, охваченный еще большей тревогой. Однажды стало совсем
невмоготу.
Промучился я весь понедельник, во вторник стало еще мучительнее, а в среду
бросил все
пожитки в чемодан, расплатился с квартирной хозяйкой и сказал, что уже не
вернусь.
До сих пор вспоминаю, как я тогда шел с вокзала домой. В нашу деревню,
примыкающую
к городу, путь лежит через поле. Стояла осень, время близилось к сумеркам. Дул
ветер, и на
полях мальчишки запускали в небо на длиннющих бечевках бумажных змеев. Когда-то
отец
мне тоже сделал такого змея.
А потом ходил со мной в поле, подбрасывал змея в воздух и пускался бежать,
чтобы ветер
надул бумажное тело и вознес кверху. Меня это не очень увлекало. Папу - больше.
Именно
это воспоминание и растрогало меня тогда, и я убыстрил шаг. Вдруг пронзила
мысль, что отец
посылал змея в небеса к маме.
Странно, но с малолетства по сию пору я представляю себе маму на небесах.
Нет, я не
верую ни в Бога, ни в жизнь вечную - ни во что такое. То, о чем я говорю, не
вера. Это образы.
Надо ли от них отказываться? Без них я осиротел бы. Власта упрекает меня, что я
фантазер, что
вижу вещи не такими, какие они на самом деле. Нет, я вижу вещи такими, какие они
есть, но,
кроме видимых вещей, вижу еще и невидимые. Фантастические образы не просто так
существуют на свете. Они-то и превращают наши дома в пенаты.
О маме я узнал, когда ее уже давно не было в живых. Поэтому я никогда не
плакал по ней.
Скорее я всегда радовался тому, что мама молода и красива и что она на небесах.
У других
детей не было такой молодой матери, какой была моя.
Я люблю представлять себе, как святой Петр сидит на табуретке у окошка, из
которого
видна внизу земля. Мама часто ходит к окошку. Петр всегда добр к ней, потому что
она
красива. И разрешает ей поглядеть в окошко. И мама видит нас. Меня и отца.
Мамино лицо никогда не бывало печальным. Напротив. Когда она смотрела на
нас из
окошка в Петровых вратах, то очень часто улыбалась нам. Кто живет в вечности, не
мучится
печалью. Он знает, что жизнь человеческая длится мгновение и что встреча близка.
Но когда я бывал в Брно и оставлял отца одного, мне казалось, что мамино
лицо печально
и укоризненно. А я хотел жить с мамой в ладу.
Я торопился, стало быть, домой и видел, как бумажные змеи взмывали в воздух
и плыли к
небесам. Я был счастлив. Я не жалел ничего из того, что покидаю. Конечно, я
любил свою
скрипку. Любил я и теорию музыки. Но к карьере я не стремился. И самый яркий
жизненный
путь не заменит радости возвращения домой, где ты снова окружен тем, что
обретаешь при
рождении: горизонтом родного пейзажа, задушевностью знакомых стен, мамой, отцом.
Возвращался я домой с великим облегчением.
Когда я сообщил отцу, что в Брно уже не вернусь, он не на шутку
рассердился. Не хотел,
чтобы ради него я калечил себе жизнь. Пришлось сказать ему, что из училища меня
выгнали за
неуспеваемость. В конце концов он поверил и разозлился еще пуще прежнего. Но
меня это не
очень огорчало. Впрочем, вернулся я домой не бездельничать. Я продолжал играть
первую
скрипку в нашем ансамбле. В музыкальной школе нашел место учителя по классу
скрипки. Я
мог посвятить себя тому, что люблю.
В этом мире была и Власточка. Она жила в соседней деревне, что стала сейчас
- как и
моя деревня - уже окраиной нашего города. Танцевала у нас в ансамбле. Я
познакомился с
ней, еще когда учился в Брно, и рад был, что по возвращении могу чуть не каждый
день с ней
видеться. Но настоящая влюбленность пришла чуть позже - причем внезапно, когда
однажды
на репетиции она вдруг неудачно упала к сломала ногу. На руках я нес ее в
вызванную карету
"скорой помощи" и чувствовал ее слабенькое тельце. И тогда вдруг с удивлением
осознал, что
во мне-то самом метр девяносто росту и сто килограммов весу - впору дубы валить,
- а она
легонькая и несчастная.
Это была минута провидческая. Во Властином страдальческом облике я вдруг
увидел
другой, гораздо более знакомый. Как же так, почему мне это давно не пришло в
голову? Власта
ведь была "бедная девчоночка", образ стольких народных песен! Бедная девчоночка,
у которой
нет на свете ничего, кроме чистоты, бедная девчоночка, всеми обиженная, бедная
девчоночка в
стареньком платьице, бедная девчоночка-сиротинушка.
В прямом смысле слова, конечно, было не так. У Власточки были родители,
притом
совсем не бедные. И как раз потому, что это были крестьяне зажиточные, новое
время стало
прижимать их к стенке. Власточка зачастую приходила в ансамбль в слезах. От
родителей
требовали высоких поставок. Ее отца объявили кулаком. Реквизировали у него
трактор и другие
сельскохозяйственные машины. Угрожали арестом. Я жалел ее и утешал себя мыслями,
что
буду беречь ее. Бедную девчоночку.
С тех пор как я стал воспринимать Власту освященной словом из народной
песни, мне
казалось, будто я вновь переживаю любовь, тысячу раз пережитую. Будто играю по
каким-то
старинным нотам. Будто они пропевают мне народные песни. Отданный этому поющему
потоку, я мечтал о свадьбе и ждал ее с нетерпением.
За два дня до свадьбы
...Закладка в соц.сетях
