Жанр: Драма
Шутка
Милан Кундера
Шутка
"Кундера М. Шутка: роман": Азбука-классика.; М.; 2004
ISBN 5-352-01092-9
Аннотация
"Шутка" - первый роман Милана Кундеры, написанный в 1967 году. В этом
произведении с виртуозным искусством смешаны роман и философия, идеи и фантазия,
серьезность и фривольность... Именно с этой вещи началась европейская
известность
писателя. Луи Арагон назвал "Шутку" одним из лучших романов XX столетия.
Читая этот роман Кундеры, постепенно осознаешь: речь не о политике... не об
идеологии... и даже не о любви. Он рассказывает нам притчу, и в ней воедино
сплелось все, что
мог сказать о себе человек нашего времени. Того времени, о котором будущие
поколения скорее
всего станут вспоминать, лишь как о шутке...
Милан КУНДЕРА
ШУТКА
ЧАСТЬ ПЕРВАЯ Людвик
И вот спустя много лет я вдруг вновь очутился дома. Я стоял на главной
площади
(несчетное число раз я прошел по ней ребенком, мальчиком, юношей) и не испытывал
никакого
умиления; напротив, думал о том, что эта ровная площадь, над крышами которой
(точно воин в
старинном шлеме) возвышается башня ратуши, напоминает большой казарменный плац и
что
военное прошлое этого южноморавского города, встававшего некогда неприступным
валом на
пути венгров и турок, отметило его лик чертами непреодолимой мерзости.
После долгой разлуки меня ничто не тянуло на родину; я убеждал себя, что
стал к ней
совершенно равнодушен, и это казалось естественным: уже пятнадцать лет я не живу
в этих
краях, осталось здесь лишь двое-трое знакомых или товарищей (да и тех постараюсь
обойти
стороной), мама похоронена в чужой могиле, мною заброшенной. Но я заблуждался:
то, что я
называл равнодушием, на самом деле было ненавистью; ее причины ускользали от
меня,
поскольку на родине происходили со мной вещи и хорошие, и плохие, как во всех
других
городах, но это была ненависть; я осознал ее как раз в связи с этой поездкой:
цели, ради
которой я ехал, можно было достигнуть и в Праге, но меня вдруг неудержимо стал
привлекать
подвернувшийся случай сделать это в родном городе именно потому, что цель была
циничной и
низменной, глумливо освобождавшей меня от подозрения, что возвращаюсь я сюда
ради
сентиментальных вздохов по утраченному времени.
Я еще раз неприязненно оглядел безобразную площадь и, повернувшись к ней
спиной,
пошел по улочке к гостинице, где для меня был забронирован номер. Швейцар вручил
мне
ключ с деревянной грушей и сказал: "Третий этаж". Номер был неприглядный: у
стены
кровать, возле нее вычурный туалетный столик красного дерева с зеркалом,
посредине
маленький стол с одним стулом, у двери крохотный облупленный умывальник. Положив
портфель на стол, я открыл окно: выходило оно во двор и на дома, обратившие к
гостинице
голые и грязные зады. Я закрыл окно, задернул шторы и подошел к умывальнику с
двумя
кранами - красным и синим; отвернул их на пробу - из обоих текла холодная вода.
Оглядел
стол: пожалуй, он еще сошел бы - бутылка с двумя рюмками вполне уместилась бы на
нем, но
хуже было, что за ним мог сидеть всего один человек - в номере не было второго
стула. Я
пододвинул стол к кровати и попробовал подсесть к нему, но кровать была чересчур
низкой, а
столик чересчур высоким, кроме того, кровать подо мной так сильно прогнулась,
что мне стало
сразу же ясно: она не только не годится для сидения, но и свое прямое назначение
выполняет
весьма условно. Я уперся в нее кулаками, затем лег на нее, аккуратно подняв ноги
кверху, дабы
ботинками не испачкать (вполне чистые) одеяло и простыню. Кровать провалилась
подо мной,
и я лежал в ней, как в гамаке или в узехонькой могиле; трудно было представить,
чтобы на этой
постели можно было улечься вдвоем.
Я сел на стул и, уставившись сквозь прозрачные шторы, задумался. Б это
время из
коридора донеслись шаги и голоса; это были двое, мужчина и женщина, они
разговаривали,
каждое их слово было отчетливо слышно: говорили они о каком-то Петре, сбежавшем
из дому,
и о какой-то тете Кларе, что глупа и якобы балует мальчика; затем раздались
поворот ключа в
замке, скрип открываемой двери, и голоса переместились в соседний номер; слышны
были
вздохи женщины (да, явно слышны были даже вздохи!) и твердые заверения мужчины
поговорить с Кларой должным образом.
Я встал с уже созревшим решением; еще раз вымыл руки, вытер их полотенцем и
вышел
из гостиницы, хотя точно еще не знал, куда, собственно, держу путь. Но одно
понимал четко:
если я не хочу успех своей поездки (поездки достаточно дальней и изнурительной)
подвергать
риску из-за обычных неудобств гостиничного номера, я должен, при всем нежелании,
обратиться к кому-нибудь из здешних знакомых с доверительной просьбой. Я
постарался
быстро перебрать в памяти забытых друзей времен молодости, но тотчас всех их
отверг, хотя
бы уж потому, что доверительность требуемой услуги вынудила бы меня перешагнуть
через
пропасть тех долгих лет, когда я с ними не виделся, - а к этому я вовсе не был
расположен. Но
тут неожиданно вспомнилось, что в городе, вероятно, живет один человек,
переселенец, для
которого я сам в свое время выхлопотал место и который, думается, будет рад
представившемуся случаю отплатить мне услугой за услугу. Это был чудак, в ком
болезненная
щепетильность странно сочеталась с непоседливостью и переменчивостью - как мне
известно,
жена развелась с ним несколько лет назад просто потому, что он жил где угодно,
только не с
ней и их сыном. Сейчас опасался я лишь одного: не женился ли он во второй раз,
ибо это
усложнило бы исполнение моей просьбы. Итак, я поспешил к больнице.
Здешняя больница - целый комплекс корпусов и павильонов, разбросанных на
обширной
территории сада; я вошел в маленькую, невзрачную конуру у ворот и попросил
дежурного за
столом соединить меня с отделением вирусологии; дежурный пододвинул ко мне - к
самому
краю стола - телефон и сказал: "Ноль два". Я набрал ноль два и узнал, что доктор
Костка
ушел минуту назад и сейчас, вероятно, на пути к выходу. Я опустился на скамейку
у ворот,
дабы не разминуться с ним, и стал глазеть на мужчин, бродивших здесь в светлоголубых
полосатых больничных халатах; и вдруг я увидел его: он шел задумчиво, высокий,
худой,
симпатично неприметный, да, это он. Я поднялся со скамейки и пошел прямо ему
навстречу,
словно намеревался столкнуться с ним; он поглядел на меня обиженно, но сию же
минуту узнал
и раскинул руки. Похоже, он был осчастливлен этой неожиданностью, и
непосредственность, с
какой встретил меня, весьма обнадеживала.
Я объяснил, что приехал около часа назад по одному незначительному дельцу,
которое
задержит меня здесь дня на два, и он тут же выразил радостное изумление, что моя
первая
дорожка в городе привела к нему. И вдруг меня покоробило, что пришел я к нему не
без
корысти, не ради него самого и что вопрос, который задаю ему (я бодро спросил,
не женился ли
он вторично), лишь симулирует искреннее участие, на деле же - расчетливопрактичен.
Он
ответил (к моему успокоению), что он по-прежнему один. Я обронил, что нам есть о
чем
поговорить. Он согласился, выразив сожаление, что располагает лишь немногим
более часа,
поскольку должен вернуться в больницу, а под вечер автобусом уехать из города.
"Вы живете
не здесь?" - ужаснулся я. Он уверил меня, что живет здесь, что в новом районе у
него
гарсоньерка, но "человеку одинокому часто бывает не по себе". Выяснилось, что у
Костки в
другом городе, за двадцать километров отсюда, невеста, учительница, причем с
двухкомнатной
квартирой. "Вы со временем переедете к ней? " - спросил я. Он ответил, что едва
ли найдет в
другом месте столь интересную работу, какую я помог ему когда-то найти здесь, и,
несмотря на
трудности, его невеста постарается переехать сюда и устроиться. Я стал
проклинать (вполне
искренне) неповоротливость нашей бюрократии, которая не в состоянии пойти
навстречу
мужчине и женщине, желающим соединиться. "Успокойтесь, Людвик, - сказал он мне с
милой
снисходительностью, - это отнюдь не так уж непереносимо. Пусть я и расходую
немного
больше денег и времени, зато мое уединение остается нерушимым, а я свободным".
"Зачем вам
так нужна свобода?" - спросил я. "А зачем она нужна вам?" - ответил он вопросом.
"Я
бабник", - сказал я. "Мне свобода нужна не ради женщин, а ради себя, - ответил
он и
продолжал: - Знаете что, зайдемте-ка ненадолго ко мне до моего отъезда". Ни о
чем другом я
и не мечтал.
Мы вышли из больницы и вскоре оказались среди новостроек, вразброд
торчавших на
изрытом пыльном пространстве (ни газона, ни тротуаров, ни шоссе) и являвших
печальный
пейзаж на окраине города, окаймленного голой равниной дальних полей. Мы вошли в
подъезд
и стали подниматься по узкой лестнице (лифт не работал); остановились на
четвертом этаже
перед дверью, на табличке которой я прочел имя Костки. Из прихожей мы прошли в
комнату, и
я несказанно обрадовался: в углу стояла широкая и удобная тахта, покрытая
красным
узорчатым покрывалом; кроме тахты, в комнате были столик, кресло, большой
книжный шкаф
и радиола.
Похвалив комнату, я спросил Костку, какая у него ванная. "Ничего
особенного", -
ответил он, польщенный моим интересом, и пригласил меня в прихожую, откуда вела
дверь в
ванную комнату - маленькую, но вполне приятную, с ванной, душем и умывальником.
"При
виде вашей чудесной квартиры мне поневоле пришла в голову одна мысль, - сказал
я. -
Какие у вас планы на завтрашний день и вечер?" - "К сожалению, - извинился он
сокрушенно, - завтра я долго дежурю, вернусь только к семи. А вечером вы
заняты?" -
"Вечером, пожалуй, я буду свободен, - ответил я, - но не могли бы вы мне на день
- до
вечера - предоставить вашу квартиру?"
Он был ошарашен моим вопросом, но тотчас (словно боялся, что я заподозрю
его в
нелюбезности) ответил: "С великим удовольствием окажу вам эту услугу". И
продолжал,
словно умышленно не желая догадываться о мотивах моей просьбы: "Если у вас
трудности с
квартирой, можете уже сегодня расположиться здесь на ночь, я вернусь только
утром, а
впрочем, даже не утром, так как пойду прямо в клинику". - "Нет, ни к чему это. Я
поселился в
гостинице. Но номер ужасно неприютный, а завтра во второй половине дня мне
хочется быть в
приятной обстановке. Не для того, естественно, чтобы быть в ней одному". - "Да,
- сказал
Костка и чуть склонил голову, - я догадался. - А немного помедлив, сказал: - Я
рад, что
могу сделать для вас что-то хорошее. - И добавил: - Если вам при этом в самом
деле будет
хорошо". Затем, подсев к столику (Костка приготовил кофе), мы немного
потолковали (причем
я сидел на тахте и с радостью обнаруживал, что она крепкая, не прогибается и
совсем не
скрипит). Чуть погодя Костка, объявив, что ему пора возвращаться в больницу,
посвятил меня в
некоторые таинства своего домашнего обихода: кран в ванной надо потуже
закручивать,
горячая вода, вопреки всем правилам, течет из крана, обозначенного буквой "X",
розетка для
шнура от радиолы скрыта под тахтой, в шкафчике стоит едва початая бутылка водки.
Дав мне
связку с двумя ключами, указал, какой ключ от подъезда, какой от квартиры. За
свою жизнь, на
протяжении которой я спал на разных постелях, я воспитал в себе особый культ
ключей; ключи
Костки я также сунул в карман с тихой радостью. Уже с порога Костка пожелал,
чтобы в его
гарсоньерке я испытал "поистине нечто прекрасное". "Да, - сказал я, - она
позволит мне
осуществить одно прекрасное разрушительное действие". "Полагаете, разрушения
бывают
прекрасными?" - спросил Костка, а я усмехнулся про себя, узнав в этом вопросе
(произнесенном мягко, но воинственном по существу) его самого, именно таким,
каким он был,
когда впервые - более пятнадцати лет тому назад - мы познакомились. Я любил его,
хотя он
и казался мне немного смешным, и потому, настраиваясь на его лад, ответил: "Я
знаю, что вы
тихий строитель вечного Божьего дома и не любите слушать о разрушениях, но что
мне делать:
я не есть каменщик Божий. Впрочем, если бы каменщики Божьи возводили здесь дома
с
настоящими стенами, едва ли наши разрушения могли бы нанести им ущерб. Но мне
представляется, что вместо стен я вижу повсюду одни лишь кулисы. А разрушение
кулис -
занятие справедливое".
Мы снова были там, где в последний раз (лет девять назад) разошлись; наш
спор в эту
минуту носил характер весьма отвлеченный, ибо конкретную подоплеку мы хорошо
знали и о
ней не надо было говорить вновь; повторить стоило разве лишь то, что мы не
изменились, что
оба по-прежнему не похожи друг на друга (причем, должен сказать, эту непохожесть
я любил в
Костке и потому охотно беседовал с ним: так я всегда как бы мимоходом постигал,
кто я по
сути и что я думаю). И дабы у меня не оставалось сомнений относительно себя
самого, Костка
ответил: "То, что вы сказали, звучит прекрасно. Но позвольте спросить; коль вы
такой скептик,
откуда у вас эта уверенность, что вам дано отличить кулису от стены? Всегда ли
вы были
убеждены в том, что иллюзии, над которыми вы смеетесь, и вправду только иллюзии?
А что,
ежели вы ошибаетесь? Что, ежели это ценности и вы разрушитель ценностей? - И
затем
добавил: - Преуменьшенная ценность и развенчанная иллюзия, полагаю, имеют равно
убогую
плоть, они подобны друг другу, и перепутать их проще простого".
Я провожал Костку через город опять к больнице, поигрывая в кармане
ключами, и мне
было славно в присутствии давнего знакомого, который мог убеждать меня в своей
правде
когда угодно и где угодно, да хоть и сейчас - дорогой по бугристому простору
нового поселка.
Впрочем, Костка, зная, что перед нами целый завтрашний вечер, минутой позже от
философствования перешел к делам обыденным; он вновь уверился, что завтра я
подожду его в
квартире до семи вечера (других ключей у него не было), и спросил, действительно
ли мне
ничего больше не нужно. Я провел ладонью по лицу и сказал, что мне, пожалуй, не
мешало бы
зайти к парикмахеру, ибо я оброс до неприличия. "Превосходно, - сказал Костка, -
я устрою
вам бритье по первому классу".
Я не отказался от покровительства Костки и дал ему возможность отвести меня
в
маленькую цирюльню, где перед тремя зеркалами возвышались три огромных
вращающихся
кресла, и на двух из них, запрокинув головы, сидели мужчины с намыленными
лицами. Две
женщины в белых халатах склонялись над своими клиентами. Костка подошел к одной
и что-то
шепнул; женщина вытерла салфеткой бритву и, обернувшись назад, крикнула в глубь
заведения; оттуда вышла девушка в белом халате и занялась покинутым в кресле
мужчиной,
тогда как женщина, с которой разговаривал Костка, поклонилась мне и жестом руки
попросила
сесть в пустое кресло. Распрощавшись с Косткой, я сел, откинул голову на
подставленный
подголовник, а поскольку, прожив достаточно долгую жизнь, не люблю глядеть на
собственную физиономию, отвел глаза от расположенного напротив зеркала, поднял
их кверху
и стал блуждать ими по белому в разводах потолку.
Не оторвал я от него взора и тогда, когда почувствовал на шее пальцы
парикмахерши,
засовывавшие мне за воротник рубашки белую простыню. Потом парикмахерша чуть
отошла, и
я, прислушиваясь лишь к шорканью бритвы о кожаный точильный ремень, застыл в
какой-то
сладостной неподвижности, исполненной блаженного безучастия. Минутой позже я
ощутил на
лице пальцы, влажные и скользящие, легко растиравшие по моей коже мыльный крем,
и вдруг
осознал нечто странное и смешное: какая-то чужая женщина, которая мне столь же
безразлична, как и я ей, нежно гладит меня. Затем парикмахерша стала взбивать
мыльную пену
кисточкой, и мне показалось, будто я вовсе не сижу в кресле, а витаю в белом,
покрытом
пятнами пространстве, упираясь в него взглядом. И тут я представил себя (ибо
мысли и в
минуты отдохновения не устают вести свои игры) беззащитной жертвой, отданной на
произвол
женщине, точившей бритву. А поскольку мое тело истаивало в пространстве и я
ощущал лишь
лицо, которого касались пальцы, я легко вообразил, что нежные руки парикмахерши
держат
(поворачивают, гладят) мою голову так, словно ничуть не связывают ее с телом, а
воспринимают саму по себе - стало быть, острая бритва, ожидающая на подсобном
столике,
сможет разве что завершить эту полнейшую обособленность.
Затем прикосновения прекратились, я услышал, как парикмахерша отходит, как
сейчас
уже и вправду берет в руки бритву, и я подумал (ведь мысли продолжали свои
игры), что не
худо бы посмотреть, как выглядит держащая (возносящая) мою голову нежная моя
убийца. Я
оторвал взгляд от потолка и перевел его на зеркало. И ужаснулся: игра, которой я
забавлялся,
внезапно обрела невообразимо реальные черты; мне показалось, что женщину,
склонившуюся
надо мной в зеркале, я знаю.
Одной рукой она придерживала мочку моего уха, другой тщательно соскребала
мыльную
пену с моего лица; я смотрел на нее, и вдруг подлинность, минутой раньше с
ужасом
установленная, стала понемногу рассеиваться и теряться. Она наклонилась над
умывальником,
двумя пальцами сбросила с бритвы клок пены, выпрямилась и мягко повернула
кресло; на миг
наши взгляды встретились, и снова мне показалось, что это она! Разумеется, это
лицо было
несколько другим, будто принадлежало ее старшей сестре, было посеревшим,
увядшим, слегка
опавшим; но ведь прошло пятнадцать лет с тех пор, как я в последний раз видел
ее! Эти годы
наложили на ее истинное лицо обманчивую маску, но, по счастью, эта маска с двумя
отверстиями, сквозь которые на меня снова глядят ее настоящие, поистине ее
глаза, такие,
какими я знал их.
А затем наступило дальнейшее запутывание следов: в цирюльню вошел новый
клиент и
сел за моей спиной на стул в ожидании своей очереди; вскоре, окликнув мою
парикмахершу,
стал нести что-то о чудесном лете, о бассейне, строившемся за городом;
парикмахерша
отвечала, я следил за ее голосом (больше, чем за словами, ничего, кстати, не
значащими) и
убеждался, что не узнаю этого голоса: он звучал резко, небрежно, развязно, почти
грубо, это
был совершенно чужой голос.
Она мыла мое лицо, прижимала к нему ладони, и я (вопреки голосу) снова
начинал
верить, что это она, что после пятнадцати лет снова чувствую на своем лице ее
руки, что она
снова гладит меня, гладит долго и нежно (я даже забывал, что это не ласки, а
умывание); ее
чужой голос все время что-то отвечал разболтавшемуся парню, но мне не хотелось
верить
голосу, хотелось скорее верить рукам, хотелось узнать ее по рукам; по степени
нежности ее
прикосновений я пытался угадать, она ли это и узнала ли она меня.
Она взяла полотенце, осушила мое лицо. Говорливый парень шумно смеялся
остроте,
которую сам же изрек, но я заметил, что моя парикмахерша не смеется - повидимому,
не
очень-то и вслушивается в его болтовню. Это взволновало меня - в этом я
усматривал
доказательство, что она узнала меня и в душе растревожена. Я решил заговорить с
ней, как
только встану с кресла. Она вынула салфетку у меня из-за ворота. Я поднялся.
Стал
вытаскивать из нагрудного кармана пять крон. Ждал, когда снова встретятся наши
взгляды,
чтобы назвать ее по имени (парень без устали молол языком), но, безразлично
отвернув в
сторону голову, она быстро и по-деловому взяла пять крон - я вдруг показался
себе безумцем,
поверившим обманчивым призракам, и у меня не нашлось мужества заговорить с ней.
Странно взбудораженный, я покинул парикмахерскую; я знал лишь, что ничего
не знаю и
что это величайшая черствость души - потерять уверенность в подлинности лица,
когда-то
столь любимого.
Конечно, установить истину не составляло труда. Я поспешил в гостиницу
(дорогой
заметил на противоположном тротуаре старинного друга молодости, первую скрипку
нашей
капеллы с цимбалами, Ярослава, но, словно спасаясь от навязчивой и шумной
музыки, быстро
отвел взгляд) и из гостиницы позвонил Костке; он был еще в больнице.
- Скажите, пожалуйста, парикмахершу, которой вы поручили меня, зовут Люция
Шебеткова?
- Теперь у нее другая фамилия, но это она. Откуда вы ее знаете? - спросил
Костка.
- С бесконечно давних времен, - ответил я и, так и не поужинав, вышел из
гостиницы
(уже смеркалось): хотелось еще побродить.
ЧАСТЬ ВТОРАЯ. Гелена
Лягу сегодня рано, хоть и не знаю, усну ли, но лягу пораньше. Павел после
обеда уехал в
Братиславу, я завтра утренним самолетом лечу в Брно, а потом еще автобусом,
Зденочка
остается на два дня дома одна, но это ее не огорчает, к общению с нами она не
очень-то и
стремится. Павла боготворит, Павел - первый мужчина, которым она восхищается, да
и он
нашел к ней ключик, как находил его ко всем женщинам, как нашел и ко мне и попрежнему
еще находит, на этой неделе он снова стал относиться ко мне, как в давние годы,
гладил по
лицу и обещал, что ради меня остановится в Южной Моравии на обратном пути из
Братиславы,
сказал, что нам надо еще раз потолковать, может, и сам понял, что дальше так
жить
невозможно, может, хочет вернуться к тому, что было между нами прежде, но почему
он понял
это только сейчас, когда я узнала Людвика? Мне становится страшно, но я не смею
печалиться,
не смею, пусть мое имя ни в ком не отзывается печалью, эта фраза Фучика - моя
заповедь, и
мне абсолютно все равно, что эта заповедь теперь не в моде, может, я дура, но и
те, что говорят
мне об этом, не умнее, у них тоже свои заповеди и словечки, абсурдность,
отчуждение,
непонятно, почему я должна собственную глупость подменить чужой, нет, я не хочу
свою
жизнь разломить на две половины. Я хочу, чтобы моя жизнь была цельной от начала
до конца,
вот почему мне так пришелся по душе Людвик: когда я с ним, мне не нужно менять
свои
убеждения и вкусы, он обыкновенный, простой, веселый, ясный - то, что я люблю,
что я
всегда любила.
Я не стыжусь, что я такая, другой, чем я была и есть, быть не могу, до
восемнадцати я
только и знала, что монастырские запреты, туберкулез, два года санатория, затем
два года
наверстывала упущенное в школе, даже танцы были для меня недоступны, одно лишь
упорядоченное бытие упорядоченных пльзеньчан и учеба, учеба, настоящая жизнь -
книга за
семью печатями, когда в сорок девятом я приехала в Прагу, мне вдруг открылось
чудо, такое
счастье, о каком никогда не забуду, и потому никогда не смогу исторгнуть из
своей души
Павла, хоть его уже не люблю, хоть он оскорбил меня, нет, это свыше моих сил,
Павел - моя
молодость, Прага, факультет, общежитие и, главное, ансамбль песни и танца имени
Фучика,
сейчас уже никто не знает, что это значило для нас, там я познакомилась с
Павлом, он тенор, у
меня был альт, мы выступали на сотнях концертов и подмостков, пели советские
песни, наши
песни о строительстве новой жизни и, конечно же, народные песни, их мы пели с
особым
увлечением, моравские песни так полюбились мне тогда, что я, пльзенчанка,
чувствовала себя
мораванкой, они стали лейтмотивом моей жизни, они сливаются во мне с той порой,
с моей
молодостью, с Павлом, отзываются во мне всякий раз, когда должно выйти солнце, -
отзываются во мне и в эти дни.
А как я сблизилась с Павлом - об этом сейчас и рассказать никому не могла
бы, наша
история проста до банальности, отмечалась годовщина Освобождения, и на
Староместской
площади была большая манифестация, наш ансамбль тоже был там, мы всюду ходили
вместе,
маленькая горстка людей среди десятков тысяч, а на трибуне стояли наши и
зарубежные
политические деятели, было много выступлений и много аплодисментов, а потом к
микрофону
подошел Тольятти и по-итальянски приветствовал нас, и площадь ответила ему, как
всегда,
восторженными возгласами, аплодисментами, скандированием. Случайно в этой
ужасной давке
рядом со мной оказался Павел, я слышала, как в этот гул он тоже что-то
выкрикивает, что-то
другое, что-то свое, я поглядела на его губы и поняла, что он поет, нет, он
скорее кричал, чем
пел, он хотел, чтобы его услышали и присоединились к нему, пел он итальянскую
революционную песню, она была в нашем репертуаре и в те годы пользовалась особой
популярностью, "аванти пополо, а ла рискосса, бандьера росса, бандье-ра
росса..."
В этом был он весь, ему всегда недостаточно было воздействовать только на
разум
человека, он хотел покорять и души, мне это казалось прекрасным - на пражской
площади
приветствовать итальянского рабочего вождя революционной итальянской песней, я
мечтала
увидеть Тольятти таким же растроганным, какой была я, и потому изо всей мочи
стала
подпевать Павлу, к нам присоединились другие, еще и еще, и вот уже пел весь наш
хор, но гул
на площади был таким мощным, а нас была горстка, человек пятьдесят, а на площади
по
меньшей мере тысяч пятьдесят, они совершенно заглушали нас, это была отчаянная
схватка,
пока мы пели первый куплет, нам думалось, мы не выдержим, сдадимся, но вдруг
произошло
чудо, в наше пение стали вливаться все новые и новые голоса, люди услышали нас,
и песня
исподволь начала высвобождаться из дикого гула площади, словно бабочка из
огромного
гудящего кокона. Наконец эта бабочка, наша песня, по крайней мере, несколько
последних ее
тактов, долетела до самой трибуны, а мы с жадным любопытством смотрели в лицо
седоватого
итальянца и были счастливы, когда нам показалось, что движением руки он отвечает
на песню,
и я была даже уверена, хотя из той дали ничего не могла разглядеть, что в его
глазах стоят
слезы.
И в этом восторге и умилении, не пойму даже как, я вдруг схватила Павла за
руку, и он
ответил мне на пожатие, а когда потом площадь утихла и к микрофону подошел ктото
другой,
меня залил страх, что он отпустит мою руку, но он не отпустил, мы держались за
руки до
самого конца манифестации - не разжали их и потом, когда толпа разошлась и мы
много часов
подряд бродили по цветущей Праге.
Семью годами позже, когда Зденочке было уже пять, я никогда не забуду
этого, он сказал
мне, мы поженились не по любви, а подчиняясь партийной дисциплине, я знаю, что
сказано это
было в сердцах, что это ложь, что Павел женился на мне по любви и просто потом
изменился,
но все равно ужасно, что он мог сказать мне это, ведь именно он всегда уверял
меня, что
теперешняя любовь другая, она не бегство от людей, а поддержка в бою, мы так и
жили ею, в
по
...Закладка в соц.сетях
