Жанр: Драма
Шутка
... Земанеком,
много
говорила, поминутно брала его за руку, доверительно к нему обращалась, а я думал
(как думаю
из года в год все чаще), что со времени Люции у меня не было девушки, которую бы
я любил и
уважал. Жизнь насмехалась надо мной, послав мне напоминание о моей незадачливой
судьбе
как раз в образе любовницы человека, которого за день до этого я мнимо победил в
гротескной
сексуальной битве.
Чем больше мне нравилась девица Брожова, тем больше я постигал, до какой
степени она
во власти убеждений своих ровесников, для которых я и мои ровесники сливаемся в
единую
неразличимую массу, где все мы деформированы одним и тем же непонятным для них
жаргоном, одним и тем же политизированным мышлением, одними и теми же тревогами
(кажущимися трусостью или страхом), одними и теми же странными переживаниями из
какого-то черного и для них уже далекого времени. Им уже нет смысла различать,
кто из нас
приумножал тяжесть этого времени, а кто подставлял собственное плечо, чтобы
сбросить ее.
Это неинтересно им, ибо сейчас история уже сама и без нас сбрасывает эту тяжесть
(впрочем,
ошибочно представлять себе, будто это без нас, но что из того - с нами или без
нас, коль она
сбрасывает ее явно не для нас, а именно для них).
В эту минуту я вдруг стал понимать, что сходство между мной и Земанеком
таится не
только в том, что Земанек изменился в своих воззрениях и тем приблизился ко мне,
но что это
сходство гораздо глубже и касается всей нашей судьбы: в представлении девицы
Брожовой и ее
ровесников мы были схожи даже в том, в чем непримиримо противостояли друг другу.
Я вдруг
почувствовал: если бы меня заставили (я бы противился этому!) рассказать девице
Брожовой
историю моего исключения из партии, она показалась бы ей далекой и чересчур
литературной
(ах да, тема, столько раз описанная во множестве плохих романов!), и в этой
истории ей были
бы одинаково противны и я, и Земанек, мои и его взгляды, моя и его позиция (обе
одинаково
уродливы). Я чувствовал, как над нашим спором, который я все еще ощущал
современным и
живым, смыкаются примиряющие воды времени, которые, как известно, сглаживают
различия
между целыми эпохами, тем более - между двумя жалкими личностями. И, однако, я
отчаянно
сопротивлялся тому, чтобы принять предложение о примирении, которое выдвигает
само
время; я ведь не живу в вечности; я заключен всего лишь в какие-то тридцать семь
лет своей
жизни и не хочу порывать с ними (как порвал с ними Земанек, коли так быстро
подчинился
образу мыслей тех молодых), нет, я не хочу отгораживаться от своей судьбы, не
хочу разрывать
связь со своими тридцатью семью годами, хотя они не что иное, как ничтожный и
мимолетный
отрезок времени, теперь забываемый, теперь уже совсем забытый.
И если Земанек, доверительно наклонившись ко мне, начнет говорить о прошлом
и
взывать к примирению, я отвергну его; да, я отвергну наше примирение, как бы о
нем ни
просили девица Брожова со всеми своими ровесниками и само время.
12
Усталость. Вдруг мне захотелось плюнуть на все. Уйти и перестать обо всем
думать.
Порвать с этим миром материальных вещей, которых не понимаю и которые дурачат
меня.
Существует же иной мир. Мир, в котором я чувствую себя дома. Там есть дорога,
куст
шиповника, дезертир, бродячий музыкант и мама.
И все-таки я пересилил себя. Я обязан, обязан довести до конца свою
размолвку с миром
материальным, вещным. Обязан дойти до самой сути ошибок и обманов.
Быть может, спросить кого? Может, конников? Выставить себя на посмешище?
Вспомнилось сегодняшнее утро. Одевание короля. И вдруг я понял, куда надо идти.
"Король наш бедный, но очень честный", - снова кричали конники,
продвинувшись на
несколько домов дальше, а мы шли за ними. Спины коней, богато убранные лентами,
спины
голубые, розовые, зеленые и фиолетовые скакали перед нами, и вдруг Земанек,
кивнув в их
сторону, сказал мне: "Там Гелена". Я посмотрел в том направлении, но впереди
мелькали все те
же пестрые лошадиные тела. Земанек кивнул снова: "Там".
Наконец я увидел ее, частично заслоненную лошадью, и вдруг почувствовал,
как краснею:
форма, в какой Земанек указал мне на нее (обронил не "моя жена", а просто
"Гелена"), явно
говорила о том, что он знает о нашем знакомстве.
Гелена стояла на краю тротуара и в вытянутой руке держала микрофон: от
микрофона
тянулся шнур к магнитофону, который висел на плече у молодого человека в кожаном
пиджаке,
в техасах и наушниках. Мы остановились неподалеку от них. Земанек сказал (ни с
того ни с
сего и как бы между прочим), что Гелена великолепная женщина, что она не только
все еще
потрясающе выглядит, но и чертовски способная и что нет ничего удивительного,
что мы
нашли с ней общий язык.
Я чувствовал, как у меня горят щеки: Земанек сделал свое замечание вовсе не
наступательно, напротив, он говорил весьма приветливым тоном, но что касается
существа дела
- сомнений не оставлял даже взгляд девицы Брожовой, которая смотрела на меня
выразительно и улыбчиво, словно настоятельно желала выказать мне свою
осведомленность и
свою симпатию, если не прямо свое соучастие.
Земанек меж тем продолжал рассыпаться в небрежных похвалах по адресу своей
жены,
пытаясь дать мне понять (обиняками и намеками), что все знает, но что не
усматривает в этом
ничего досадного для себя, ибо в отношении Гелениной личной жизни он абсолютно
либерален; чтобы придать своим словам беззаботную легкость, он указал на
молодого человека,
несшего магнитофон, и сказал, что этот парень (похожий, дескать, в этих
наушниках на
большого жука) вот уже два года отчаянно влюблен в Гелену и что я должен в этом
смысле
глядеть в оба. Девица Брожова засмеялась и спросила, сколько ему было два года
назад.
Земанек сказал; семнадцать, но для влюбленности это вполне подходящий возраст.
Затем в
шутку добавил, что Гелена, разумеется, на салагу не падка и что она вообще
добродетельная
дама, но что с этим малым шутки плохи: чем он незадачливей, тем яростней и не
прочь пустить
в ход кулаки.
Девица Брожова (в духе ничего не значащей шутливости) заметила, что я,
пожалуй,
одолел бы мальчишку.
- Не уверен, не уверен, - сказал Земанек, улыбаясь.
- Не забывай, что я работал на рудниках. С тех пор у меня крепкие мышцы. -
Мне
хотелось тоже бросить что-то малозначительное, и я не сразу осознал, что этой
репликой
выхожу за рамки шутливого разговора,
- Вы работали на рудниках? - спросила девица Брожова.
- Эти двадцатилетние парни, - упорно держался своей темы Земанек, - если
навалятся
всем скопом, от них пощады не жди - кто им не по душе, как надо отделают.
- И долго? - спросила девица Брожова.
- Пять лет, - сказал я.
- А когда?
- Девять лет тому назад.
- Ну, так давно, ваши мышцы уже успели обмякнуть, - сказала она, желая
поддержать
шутливый тон разговора собственной шуточкой. Однако в эту минуту я действительно
подумал
о своих мышцах и о том, что они у меня совсем не обмякли, а напротив, все время
в отличной
форме и что блондина, с которым я тут разглагольствую, могу отвалять всеми
существующими
способами; но вот что самое важное и самое грустное: как бы я ни хотел вернуть
ему старый
долг, у меня нет ничего, кроме этих мышц.
Я снова представил себе, как Земанек обращается ко мне с добродушной
улыбкой и
просит забыть обо всем, что было между нами, и меня взяла оторопь: ведь просьбу
Земанека о
примирении поддерживают сейчас не только его мировоззренческое превращение, не
только
эпоха и ее лик с высоты птичьего полета, не только девица Брожова и ее
сверстники, но и
Гелена (да, все теперь стоят бок о бок с ним и против меня!), ибо Земанек,
прощая мне
прелюбодейство, тем самым покупает и мое прощение. Когда мне (в воображении)
представилось это лицо вымогателя, заручившегося столь мощными союзниками, меня
охватила такая жажда ударить его, что я просто увидел, как его бью. Вокруг
сновали галдящие
конники, солнце стояло роскошно-золотое, девица Брожова что-то говорила, а перед
моим
исступленным взглядом была кровь, стекающая по его лицу.
Да, это почудилось в воображении; но что мне делать наяву, если он попросит
у меня
прощения?
Я с ужасом понял, что не сделаю ничего.
Тем временем мы подошли к Гелене и к ее технику, как раз снимавшему
наушники.
- Вы уже познакомились? - Гелена сделала изумленное лицо, увидев меня с
Земанеком.
- Мы знакомы очень давно, - сказал Земанек.
- Как так? - удивилась она.
- Мы знакомы со студенческих лет, учились на одном факультете, - сказал
Земанек, и
мне показалось, что это уже один из последних мостиков, по которому он ведет
меня к тому
позорному месту (точно на плаху!), где попросит прощения.
- Господи, какие бывают совпадения, - сказала Гелена.
- Да, и такое бывает на свете, - сказал техник, чтобы дать понять, что он
тоже
существует на свете.
- А вас двоих я так и не представила, - спохватилась Гелена и сказала мне:
- Это
Индра.
Я подал Индре (невзрачному веснушчатому пареньку) руку, а Земанек сказал
Гелене:
- Мы с мадемуазель Брожовой думали, что заберем тебя с собой, но теперь я
прекрасно
понимаю, это ни к чему, наверное, тебе хочется ехать назад с Людвиком...
- Вы поедете с нами? - тотчас спросил меня парень в техасах, и
действительно мне
показалось, что вопрос прозвучал не очень дружелюбно.
- Ты здесь на машине? - спросил меня Земанек.
- У меня вообще нет машины, - ответил я.
- Тогда поедешь с ними - без всяких хлопот и в наилучшем обществе, - сказал
он.
- Но я делаю не меньше ста тридцати в час! Еще страху натерпитесь, - сказал
парень в
техасах.
- Индра! - одернула его Гелена.
- Ты мог бы поехать с нами, - сказал Земанек, - но, думается, ты
предпочтешь новую
подругу старому другу.
Непринужденно и как бы мимоходом он назвал меня другом, и я не сомневался,
что
унизительное перемирие уже не за горами. Тут Земанек ненадолго умолк, словно на
что-то
решался, и мне показалось, что он вот-вот отзовет меня в сторону, дабы
поговорить с глазу на
глаз (я склонил голову, будто клал ее под топор), но я ошибся; Земанек посмотрел
на часы и
сказал:
- Впрочем, у нас уже нет времени, мы хотим до пяти поспеть в Прагу. Ну что
ж,
придется распрощаться. Привет, Гелена, - подал он руку Гелене, потом сказал
"привет" мне и
технику и протянул нам обоим руку. Девица Брожова тоже обменялась со всеми
рукопожатиями, взяла Земанека под руку, и они пошли.
Они удалялись. Я не мог отвести от них глаз: Земанек шел, выпрямившись, с
гордо
(победно) поднятой блондинистой головой, и рядом с ним возносилась темноволосая
девушка;
она и сзади, со своей легкой походкой, была хороша, она нравилась мне; нравилась
почти
болезненно, потому что ее удаляющаяся красота была ко мне холодно равнодушна,
так же, как
был равнодушен ко мне Земанек (его добросердечность, красноречие, его память и
его совесть),
так же, как было равнодушно ко мне все мое прошлое, с которым я встретился
здесь, на своей
родине, чтобы отомстить ему, но которое прошло мимо меня безучастно, словно было
незнакомо со мной.
Я задыхался от унижения и стыда. И не мечтал ни о чем другом - лишь бы
исчезнуть,
остаться одному и стереть всю эту грязную и порочную историю, эту глупую шутку,
стереть
Гелену и Земанека, стереть позавчера, вчера и сегодня, стереть все, стереть,
чтобы от этого не
осталось и следа.
- Вы не будете возражать, если я скажу товарищу редактору два-три слова
наедине? -
спросил я техника.
Затем отвел Гелену в сторону; она хотела мне что-то объяснить, говорила
какие-то слова о
Земанеке и его девушке, растерянно извинялась, оправдываясь тем, что ей ничего
не
оставалось, как все ему рассказать; но сейчас меня уже ничего не интересовало; я
был
переполнен одним страстным желанием: уйти отсюда прочь, прочь отсюда и от этой
всей
истории; поставить на всем точку. Я сознавал, что не смею дольше обманывать
Гелену; она
передо мной ни в чем не повинна, а я вел себя низко, превратив ее просто в вещь,
в камень,
который хотел (и не сумел) швырнуть в кого-то другого. Я задыхался от
издевательской
незадачливости моей мести и низости собственного поведения и решил покончить со
всем хотя
бы сейчас - пусть и поздно, но все-таки раньше, чем станет слишком поздно. Но я
не мог ей
ничего объяснить - не только потому, что ранил бы ее правдой, но и потому, что
она вряд ли
постигла бы ее. Я прибегнул лишь к решительности констатации: несколько раз я
повторил ей,
что мы были вместе в последний раз, что больше никогда с ней не встречусь, что я
не люблю ее
и что она должна это понять.
Но случилось гораздо худшее, чем я ожидал: Гелена побледнела, задрожала -
не хотела
мне верить, не хотела отпускать меня; я пережил немало мучительных минут, прежде
чем
наконец освободился от нее и ушел.
Вокруг были лошади и ленты, и я там осталась стоять и стояла долго, а потом
ко мне
подошел Индра, схватил меня за руку, сжал ее и спросил, что с вами, что с вами,
и я не отняла
своей руки и сказала, ничего, Индра, ничего, что со мной может быть, но у меня
стал какой-то
чужой, высокий голос, и говорила я со странной торопливостью, что же еще мы
должны
записать, выкрики конников у нас уже есть, две беседы есть, теперь я должна
записать еще
комментарий, да, я говорила о вещах, о которых вообще не могла в ту минуту
думать, а он
молча стоял возле и мял мою руку.
Он, кстати, еще ни разу не дотрагивался до меня, был всегда робким, но все
знали, что он
влюблен в меня, а вот сейчас он стоял и мял мою руку, а я лепетала о нашей
готовящейся
передаче, но не думала о ней, думала о Людвике и о том, это же просто смешно,
еще мелькнуло
в голове, как я сейчас выгляжу в глазах Индры, не подурнела ли я от
расстройства, но, видимо,
нет, я же не плакала, а просто разволновалась, ничего больше...
Знаешь что, Индра, оставь меня здесь ненадолго, я пойду напишу этот
комментарий, и мы
его тут же наговорим, Индра еще с минуту держал меня за руку и спрашивал
ласково, что с
вами, Гелена, что с вами, но я увернулась от него и пошла в национальный
комитет, где нам на
время отвели помещение, я пришла туда, наконец-то была одна, в комнате ни души,
я упала на
стул, голову уронила на стол и замерла так на минуту. Дико болела голова. Потом
я открыла
сумку, может, найдется какая таблетка, впрочем, не знаю, зачем открыла ее, я
ведь знала, что
никаких таблеток у меня нет, но тут я вдруг вспомнила, что у Индры всегда в
запасе любые
лекарства, на вешалке висел его рабочий плащ, я сунула руку в один, потом в
другой карман, и
в самом деле, у него там было какое-то лекарство, да, от головной и зубной боли,
от ишиаса и
воспаления тройничного нерва, от душевной боли это, конечно, не спасает, но хотя
бы голове
станет полегче.
Я подошла к крану, что был в углу соседней комнаты, налила воды в стаканчик
от
горчицы и запила две таблетки. Две вполне достаточно, вероятно, мне полегчает,
конечно, от
душевной боли "альгена" не поможет, разве что проглотить все, "альгена" в
большом
количестве - яд, а стеклянный тюбик у Индры почти полон, возможно, этого бы
хватило.
Поначалу это была всего лишь мысль, голый образ, однако эта мысль теперь
непрестанно
возвращалась ко мне, волей-неволей я стала думать, почему вообще живу на свете,
какой смысл
в том, чтобы жить дальше, хотя нет, неправда, ни о чем таком я не думала, я
вообще в ту
минуту не очень-то и думала, я только представила себе, что меня уже нет, и от
этого стало
вдруг так сладостно, так удивительно сладостно, что мне захотелось смеяться, и,
кажется, я
действительно засмеялась.
Я положила на язык еще одну таблетку, желания отравиться у меня вовсе не
было, я
просто сжимала этот тюбик в руке и говорила себе: "Держу в руке свою смерть", и
эта простота
завораживала меня, казалось, будто шаг за шагом я приближаюсь к глубокой
пропасти, но не
для того, пожалуй, чтобы прыгнуть в нее, а только чтобы заглянуть туда. Я налила
воды в
стакан, запила таблетку и снова пошла в нашу комнату. Там было открыто окно, и
издалека все
время доносилось "гилом, гилом, домашние и пришлые", но в эти выкрики врывался
грохот
машин, беспощадных грузовиков, беспощадных мотоциклов, мотоциклов, заглушающих
все,
что есть на свете прекрасного, все, во что я верила и для чего жила, этот грохот
был нестерпим,
как нестерпима была и эта немощная слабость кричащих голосков, и потому я
закрыла окно и
снова почувствовала тягучую, нескончаемую боль в душе.
За всю жизнь Павел не оскорбил меня так, как ты, Людвик, как ты в одинединственный
миг, я прощаю Павла, я понимаю его, пламя его быстро сгорает, он должен
постоянно искать
новую пищу, новых зрителей и новых слушателей, он оскорблял меня, но теперь
сквозь свою
свежую рану я смотрю на него беззлобно и совсем по-матерински, он фанфарон,
комедиант, я
смеюсь над его многолетней тягой вырваться из моих объятий, ах, Павел, Бог с
тобой, Бог с
тобой, я понимаю тебя, но тебя, Людвик, я не в силах понять, ты пришел ко мне в
маске, ты
пришел воскресить меня и, воскрешенную, уничтожить, тебя, одного тебя я
проклинаю и
все-таки молю: приди, приди и сжалься надо мной.
Господи, может, это просто какая-то страшная путаница, может, Павел что-то
сказал тебе,
когда вы остались одни, откуда мне знать, я спросила тебя об этом, заклинала
объяснить,
почему ты не любишь меня, я не в силах была отпустить тебя, я удерживала тебя,
сколько
могла, но ты ничего не хотел слышать, а только твердил: конец, конец, конец,
бесповоротно,
неопровержимо все кончено, ну хорошо, пусть все кончено, согласилась я, и голос
у меня был
высокий, сопранный, словно говорил кто-то другой, какая-то неполовозрелая
девочка, и этим
высоким голосом я сказала, желаю тебе счастливого пути, ужасно смешно, я вообще
не знаю,
почему я пожелала тебе счастливого пути, но эти слова все время рвались у меня с
языка,
желаю тебе счастливого пути, желаю тебе, конечно, счастливого пути...
Быть может, ты и не знаешь, как я люблю тебя, наверняка не знаешь, как я
люблю тебя,
может, ты думаешь, что я из тех дамочек, что ищут приключений, быть может, ты не
знаешь,
что ты моя судьба, жизнь, все... Возможно, ты найдешь меня здесь уже лежащей на
полу под
белой простыней и тогда поймешь, что ты убил самое ценное, что было у тебя в
жизни... или
придешь, Господи, а я еще буду жива, и ты сможешь спасти меня, и будешь стоять
возле меня
на коленях, и плакать, а я буду гладить твои руки, волосы и прощу, все прощу
тебе...
В самом деле, не было другого выхода, я должен был оборвать эту скверную
историю, эту
скверную шутку, что, не довольствуясь самой собой, множилась, порождая все новые
и новые
дурацкие шутки; хотелось вытравить весь этот день, который случился по
недоразумению,
лишь потому, что утром я поздно проснулся и не смог уехать, но хотелось
вытравить и все то,
что привело к этому дню, это мое глупое желание овладеть Геленой, порожденное
всего-навсего нелепым недоразумением.
Я торопился, словно бы чувствовал за собой настигающие меня шаги Гелены, и
вдруг
пришла в голову мысль: даже если бы такое было возможно и мне действительно
удалось бы
вытравить эти несколько никчемных дней из своей жизни, что толку, коли весь мой
жизненный
путь начался с ошибки, с дурацкой шутки на открытке, с этой случайности, с этой
бессмысленности? И меня объял ужас, ибо я вдруг осознал, что вещи, возникающие
по ошибке,
столь же реальны, как и вещи, возникающие по праву и закономерно.
С какой радостью я отрекся бы от своего жизненного пути! Только в моих ли
силах было
отречься от него, если ошибки, из которых он возник, не были лишь моими
ошибками? Кто
тогда ошибался, когда к глупой шутке моей открытки отнеслись столь серьезно? Кто
ошибался,
когда отец Алексея (впрочем, сейчас уже реабилитированный, но оттого не в
меньшей мере
давно покойник) был арестован и казнен? Эти ошибки были так повседневны и
всеобщи, что
вовсе не были исключением или "ошибкой" во всем порядке вещей, а напротив, они
творили
этот порядок вещей. Кто же, выходит, ошибался? Сама история? Божественная и
разумная? Но
почему, впрочем, это обязательно были ее ошибки? Так представляется лишь моему
человеческому разуму, но если история и вправду обладает каким-то собственным
разумом, то
почему это должен быть разум, взыскующий справедливости, разум, домогающийся
людского
понимания, разум поучительно-серьезный? А что, если история шутит? И тут я
осознал, как
бессмысленно желание отречься от своей собственной шутки, если я сам со всей
своей жизнью
втянут в шутку, гораздо более всеохватную (для меня непостижимую) и совершенно
неподвластную.
Я увидел на площади (уже затихшей - "Конница королей" объезжала другой
конец
деревни) прислоненную к стене большую вывеску, сообщающую красными буквами, что
сегодня в четыре пополудни в летнем ресторане будет давать концерт капелла с
цимбалами.
Вывеска была у самой двери в трактир, а поскольку до отъезда автобуса оставалось
еще почти
два часа и время было обеденное, я вошел внутрь.
Нестерпимо хотелось еще хоть чуточку подойти ближе к пропасти, хотелось
нагнуться
над парапетом и смотреть в нее, словно сам ее вид должен был принести мне
утешение и
примирение, словно там, внизу, хотя бы там, внизу, если нигде в другом месте,
словно там,
внизу, на дне пропасти, мы могли бы наконец обрести друг друга и быть вместе,
без всякой
путаницы, без дурных людей, без старения, без грусти и навсегда... Я опять
перешла в другую
комнату, пока я приняла только четыре таблетки, это совсем пустяк, от пропасти
еще очень
далеко, еще даже ее парапета я не коснулась. Я высыпала на ладонь оставшиеся
таблетки. Затем
услышала, что кто-то в коридоре открывает дверь, я испугалась, и забросила
таблетки в рот, и
как сумасшедшая проглотила их, это был огромный ком, я почувствовала, как
мучительно
распирает пищевод, и хоть я запивала водой - не помогало.
Это был Индра, он спросил, как идет работа, и я вдруг стала совершенно
другой, с меня
спало смятение, уже не было этого высокого чужого голоса, я смогла
сосредоточиться,
собраться с мыслями. Послушай, Индра, хорошо, что ты пришел, мне потребуется
твоя помощь.
Он покраснел, сказал, что всегда сделает для меня все и что рад видеть меня в
хорошей форме.
Да, мне уже хорошо, только подожди минутку, мне надо кое-что написать, и я села,
и взяла
бумагу, и начала писать. Людвик, мой самый дорогой, я любила тебя безгранично
душой и
телом, но мое тело и моя душа не знают теперь, зачем им жить. Прощаюсь с тобой,
любя тебя, с
Богом, Гелена. Я даже не прочла того, что написала, Индра сидел напротив,
смотрел на меня и
не знал, что я пишу, я быстро сложила бумагу, хотела сунуть в конверт, но нигде
не нашла его,
послушай, Индра, нет ли у тебя конверта?
Индра спокойно подошел к шкафу у стола, открыл его и стал там рыться, в
другой раз я
бы не разрешила ему копаться в чужих вещах, но сейчас мне нужен был поскорее,
поскорее
конверт, он подал мне его, на нем был штамп местного национального комитета, я
вложила в
него письмо, заклеила и на конверте написала "Людвику Яну", послушай, Индра,
помнишь ты
того человека, что стоял с нами, когда там был еще мой муж и та девушка, ну да,
тот
черноволосый, я пока не могу отсюда уйти, будь любезен, отыщи его где-нибудь и
отдай
письмо.
Он снова схватил меня за руку, бедняжка. Что он мог думать, как он мог
объяснить себе
мою взволнованность, ему и во сне не могло присниться, о чем идет речь, он
только чувствовал,
что со мной творится неладное, он снова взял меня за руку, и мне вдруг стало
бесконечно
горько от этого, а он склонился ко мне, и обнял меня, и прижал свои губы к моим,
я хотела
было отстраниться, но он держал меня крепко, и вдруг меня пронзила мысль, что
это последний
мужчина, которого я целую в своем жизни, что это мой последний поцелуй, и на
меня вдруг
нашло безумие, я тоже обняла его, и прижалась к нему, и приоткрыла рот, и
почувствовала
языком его язык и его руки на своем теле, и в эту минуту меня охватило с ума
сводящее
чувство, что теперь я совершенно свободна и что мне все трын-трава, потому что
все покинули
меня, и мой мир рухнул, и я совершенно свободна и могу делать все, что мне
заблагорассудится, я свободна, как та девушка, которую мы выгнали из студии,
меня ничего от
нее не отличает, мой мир разбит, и я его уже никогда не склею, мне уже не для
чего быть
верной и некому быть верной, я вдруг стала совершенно свободной, как та
монтажистка, та
потаскушка, что каждый вечер лезла в другую постель, останься я жить, я бы тоже
каждый
вечер лезла в другие постели, я чувствовала во рту язык Индры, я свободна, я
знала, что могу
любить его, я хотела любить его, любить где угодно, пусть здесь на столе или на
дощатом полу,
немедля, быстро, сию же минуту, в последний раз любить мужчину, любить перед
концом, но
вот Индра выпрямился, гордо улыбнулся и сказал, что уже идет и что тотчас
вернется.
По маленькому залу с пятью-шестью столами, густо накуренному и
переполненному
людьми, промчался официант, держа на вытянутой руке большой поднос с горой
тарелок, на
которых я разглядел шницели по-венски с картофельным салатом (вероятно,
единственное
воскресное блюдо), и, бесцеремонно прокладывая себе дорогу между людьми и
столами,
выбежал из зала в коридор. Я пошел за ним следом и обнаружил, что из коридора
ведет дверь в
сад, где также подают обеды. В самом конце под липой был свободный столик; я
сел.
Издалека по-над крышами деревни неслось хватающее за душу "гилом, гилом",
неслось
из такой дали, что сюда, в ресторанный сад, окруженный стенами домов, доходило
уже почти
нереальным. И эта мнимая нереальность вселяла в меня мысль, что все вокруг тоже
совсем не
настоящее, а всего лишь прошлое, прошлое пятнадцати-, двадцатилетней давности,
что "гилом,
гилом" - прошлое, Люция - прошлое, Земанек - прошлое, а Гелена была разве что
камнем,
которым я хотел швырнуть в это прошлое; все эти три дня были лишь театром теней.
Так ли? Лишь эти три дня? Вся моя жизнь, думается, всегда была слишком
перенаселена
тенями, а настоящее занимало в ней, по-видимому, не вп
...Закладка в соц.сетях
