Жанр: Драма
Шутка
...вили поворачивается и уходит. И тогда они побежали за ней. Кто
вы? -
спросили. Она смутилась, не нашлась, что сказать, буквально потеряла дар речи.
Как
выяснилось, девушка вообще не знала покойного. Они позвали на помощь
смотрительницу.
Потребовали у Люции документ. Кричали, заверяли, что нет ничего страшнее, чем
обкрадывать
мертвых. Смотрительница подтвердила, что это не первая кража на кладбище.
Позвали
участкового, на Люцию снова напустились, и она во всем призналась.
13
..."Предоставь мертвым погребать своих мертвецов", - сказал Иисус. Цветы на
могилах
принадлежат живым. Ты не знала Бога, Люция, но, должно быть, возжелала Его. В
красоте
мирских цветов являлось тебе надмирное. Тебе ни для кого не нужны были цветы.
Лишь ты
нуждалась в них. От пустоты в твоей душе. А тебя поймали и унизили. И это была
единственная причина, по какой ты бежала из черного города?
Она помолчала. Чуть погодя покачала головой.
Тебя обидели?
Кивнула.
Расскажи, Люция!
Та комнатка была совсем маленькая. Под потолком горела лампочка - без
абажура,
похотливо оголенная, она криво свисала из патрона. У стены была кровать, над ней
картина, а
на картине красивый мужчина в голубой ризе, стоявший на коленях. Это был
Гефсиманский
сад, но Люция не знала того. Он, значит, привел ее туда, а она сопротивлялась и
кричала. Он
хотел изнасиловать ее, срывал с нее платье, но она высвободилась из его рук и
убежала.
Кто это был, Люция?
Солдат.
Ты любила его?
Нет, не любила.
Но почему же ты тогда пошла с ним в ту комнату, где была только голая
лампочка и
постель?
Это была всего лишь пустота в душе, та, которая влекла ее к нему. И она,
бедняжка, не
нашла ничего, чем бы заполнить ее, кроме солдата действительной службы.
И все-таки я не совсем понимаю тебя, Люция. Раз ты поначалу пошла с ним в
эту комнату,
где была лишь одна голая кровать, почему ты потом убежала оттуда?
Он был плохой и жестокий, как все.
О ком ты говоришь, Люция? Кто все?
Она молчала.
Кого ты знала до этого солдата?! Говори! Рассказывай, Люция!
Их было шестеро и одна она. Шестеро, от шестнадцати до двадцати. Ей было
шестнадцать. Они составляли команду и говорили о ней всегда с уважением, словно
это была
языческая секта. В тот день зашла речь о посвящении. Принесли несколько бутылок
дешевого
вина. Она участвовала в попойке со слепой преданностью, в которую вкладывала всю
неудовлетворенную любовь к матери и отцу. Она пила, когда они пили, смеялась,
когда они
смеялись. Потом велели ей раздеться. Никогда прежде она перед ними такого не
делала.
Поначалу она колебалась, но, когда разделся сам вожак команды, она поняла, что
приказ
направлен не только против нее одной, и послушно подчинилась. Она доверялась им,
доверялась и их грубости, они были ее защитой, ее щитом, она даже представить
себе не могла,
что без них делала бы. Они были ей матерью, были ей отцом. Они пили, смеялись и
без конца
отдавали приказы. Она раздвинула ноги. Она боялась, она знала, что это означает,
но
покорилась. Увидев у себя кровь, закричала. Ребята горланили, поднимали рюмки и
лили
дрянное шипучее вино на спину вожака, на ее тело, промеж ног их обоих,
выкрикивали
какие-то слова о Крещении и Посвящении, а потом вожак поднялся, и к ней
подступил другой
член команды. Так они подходили к ней по возрасту, а напоследок подошел самый
младший,
которому было шестнадцать, как и ей, и тут она уже не выдержала, невмоготу было
от боли, от
усталости, хотелось остаться одной, а так как этот последний был самый младший,
она
осмелилась его оттолкнуть. Но именно потому, что последний был самый младший, он
не
пожелал быть униженным! Как-никак он был членом команды ее полноправным членом!
Он
хотел это доказать и потому отвесил Люции пощечину, и никто из команды не
заступился за
нее, все знали, что и самый младший имеет такие же права и требует того, что ему
положено. У
Люции брызнули слезы, но у нее не хватило смелости воспротивиться, и, стало
быть, она
раздвинула ноги в шестой раз...
Где это было, Люция?
В квартире одного из команды, отец с матерью ушли в ночную, там была кухня
и одна
комната, в комнате стол, кушетка и кровать, над дверью в рамке надпись: "Пошли
Бог счастья",
а над кроватью в раме красивая госпожа в голубом одеянии держала у груди
младенца.
Дева Мария?
Люция не знала.
А потом, Люция, что было потом?
А потом это часто повторялось и в той же квартире, и в других, и еще на
природе. Это
стало в команде обычаем.
И тебе нравилось, Люция?
Нет, не нравилось; с тех пор обращались они с ней все хуже и грубее, но не
было оттуда
дороги ни назад, ни вперед, никуда.
А как это кончилось, Люция?
Однажды вечером в одну такую пустую квартиру нагрянула полиция и всех до
одного
забрала. На совести ребят из команды, оказалось, были какие-то кражи. Люция об
этом не
знала, но известно было, что с командой она была во всем заодно и что команде -
это тоже
было известно - она отдавала все, что только может она как девушка дать. Она
была
опозорена на весь Хеб, и дома ее избили до полусмерти. Ребята получили разные
наказания, а
ее послали в исправительный дом. Там она пробыла год - до своих семнадцати. А
потом ни за
что на свете уже не захотела возвращаться домой. Вот и пришла она в черный
город.
Я был буквально ошеломлен, когда позавчера Людвик сообщил по телефону, что
знает
Люцию. К счастью, он знал ее мельком. В Остраве у него якобы было знакомство с
одной
девушкой, которая жила с Люцией в общежитии. Когда он снова вчера о ней спросил,
я
рассказал ему все. Мне уже давно нужно было сбросить с себя этот камень, но до
сих пор я не
находил человека, которому мог бы довериться до конца. Людвик расположен ко мне
и при
этом достаточно далек от моей жизни, и тем более от жизни Люции. Следовательно,
мне нечего
было опасаться, что предаю тайну Люции. Нет, о том, что доверила мне Люция, я не
рассказал
никому, разве только вчера Людвику. Впрочем, о том, что она была в
исправительном доме и
воровала на кладбище цветы, знал из ее характеристики весь госхоз. В целом с
Люцией
обходились ласково, но неустанно напоминали ей о прошлом. Директор говорил о ней
как о
"маленькой расхитительнице могил". Говорил вполне добродушно, но из-за этих
разговоров
Люциины давнишние грехи не изглаживались из памяти.
Люция была постоянно и непрерывно греховна. А при этом она не нуждалась ни
в чем,
кроме прощения. Да, Людвик, она нуждалась в прощении, нуждалась в том, чтобы
пройти
загадочное очищение, которое вам неведомо и непонятно.
Люди сами, известно, не способны отпускать грехи, это вовсе не в их власти.
Им не дано
изгладить грех, который содеялся. Это превыше человеческих возможностей. Лишить
грех его
силы, искупить грех, изъять его из времени, то есть что-то обратить в ничто, -
деяние
таинственное и сверхъестественное. Лишь Бог - ибо Он вырывается за пределы
мирских
закономерностей, ибо Он свободен, ибо Он способен творить чудо, - может
изгладить грех,
может обратить его в ничто, может простить его. Человек может прощать человеку
лишь
потому, что опирается на прощение Божие.
Но вы, Людвик, поскольку не веруете в Бога, не умеете прощать. Вы постоянно
помните
пленарное заседание, на котором все единодушно подняли против вас руки и
согласились
разрушить вашу жизнь. Вы им не простили этого. И не только им как отдельным
личностям. Их
там было человек сто, а это уже множество, которое в какой-то степени становится
малой
моделью человечества. Вы не простили человечеству. С той поры вы не доверяете
ему и
питаете к нему ненависть. Я могу вас понять, но это ничего не меняет в том, что
такая
всеохватная ненависть к людям страшна и греховна. Она стала вашим проклятьем.
Ибо жить в
мире, в котором нет никому прощения и грех неискупим, это все равно, что жить в
аду. Вы
живете в аду, Людвик, и мне жаль вас.
Все, что на этой земле сотворено Богом, может принадлежать дьяволу. В том
числе и
телодвижения любовников. Для Люции они стали сферой гнусности. Они сочетались у
нее с
лицами одичалых парней, а позже с лицом преследовавшего ее солдата. О, я вижу
его перед
собою так ясно, словно знаю его! Банальными словами о любви, сладкими, как
патока, он
приправляет грубое насилие самца, содержащегося без женщин за казарменной
проволокой! И
Люция вмиг познает, что нежные слова - всего лишь лживый покров на волчьем теле
хамства.
И весь мир любви рушится, летит в бездну гнусности.
Здесь были истоки болезни, отсюда мне надо было начинать. Человек,
ступающий по
морскому побережью и исступленно размахивающий высоко поднятым фонарем, может
казаться безумцем. Но в ночи, когда в волнах мечется заблудшая лодка, тот же
самый человек
может стать спасителем. Земля, на которой мы живем, - это пограничная территория
между
небом и адом. Ни одно начинание само по себе не бывает ни добрым, ни злым. Лишь
его место
в сущем порядке делает его добрым или злым. Далее телесная любовь, Люция, не
бывает сама
по себе хорошей или дурной. Если она будет в согласии с порядком, который
установил Бог,
если ты будешь любить любовью верной, то и телесная любовь будет благостной и
принесет
тебе счастье. Ибо Бог порешил так, что "оставит человек отца и мать и прилепится
к жене
своей, и два будут одною плотью".
Всякий день я говорил с Люцией, всякий день твердил ей, что грех ей будет
отпущен, что
она не должна замыкаться в самой себе, что должна скинуть смирительную рубашку
со своей
души, что должна покорно отдаться Божьему порядку, в котором и любовь тела
обрящет свое
место.
Так проходили недели...
Затем пришел весенний день. На холмистых откосах цвели яблони, и их кроны
на легком
ветру походили на раскачанные колокола. Я закрыл глаза, вслушиваясь в их
бархатный звук. А
когда открыл глаза, увидел Люцию в синем рабочем халате, с тяпкой в руке. Она
смотрела вниз
в долину и улыбалась.
Я наблюдал за этой улыбкой, силясь проникнуть в нее. Возможно ли? Ведь душа
Люции
до сих пор находилась в постоянном бегстве, бегстве от прошлого и будущего. Ее
пугало все.
Прошлое и будущее были для нее подобны водяным пропастям. Она в страхе цеплялась
за
дырявый челн настоящего, словно за утлое прибежище.
И вот сегодня она улыбается. Без причины. Просто так. И эта улыбка говорит
мне, что она
смотрит в будущее с доверием. В эту минуту я испытывал то же, что и пловец,
достигший после
многих месяцев обетованной земли. Я был счастлив. Я оперся о кривой ствол яблони
и снова на
мгновение закрыл глаза. Я слышал шелест ветерка и бархатное вызванивание белых
крон, я
слышал трели птиц, и эти трели перед закрытыми глазами превращались в тысячи
светильников, вознесенных в невидимых руках во славу великого торжества. Я не
видел рук, но
слышал высокие звуки голосов, и казалось мне, что это дети, веселая детская
процессия... И
вдруг я почувствовал на своем лице руки. И раздался голос: "Пан Костка, вы такой
хороший..."
Я не открыл глаз. Не шевельнул рукой. Я все время видел превратившиеся в хоровод
птичьи
голоса, я все время слышал звон яблонь. И голос досказал глуше: "Я люблю вас".
Наверное,
мне положено было дождаться этой минуты и немедля уйти, ибо моя цель была
достигнута. Но
прежде чем я успел что-либо осознать, на меня навалилась одуряющая слабость. Мы
были
совсем одни на широком приволье, средь жалких яблонек, и я обнял Люцию и лег с
нею на
первозданное ложе.
Случилось то, что не должно было случиться. Прозрев сквозь Люциину улыбку
ее
примиренную душу, я достиг цели и обязан был уйти. Но я не ушел. И это не
привело к добру.
Мы продолжали жить вместе в одном хозяйстве. Люция светилась счастьем и похожа
была на
весну, которая вокруг нас исподволь преображалась в лето. Но вместо того, чтобы
быть таким
же счастливым, я ужасался этой великой женской весны возле себя, которую сам же
разбудил и
которая повернулась ко мне всеми своими распускающимися цветами, какие,
насколько я знал,
не принадлежат мне и не смеют мне принадлежать, У меня в Праге были сын и жена,
которая
терпеливо ждала моих редких наездов домой.
Я боялся оборвать возникшие у меня с Люцией интимные отношения, чтобы не
ранить ее,
но не решался и продолжать их, зная, что не имею на них права. Я жаждал Люции,
но при этом
боялся ее любви, ибо не ведал, как справиться с этой любовью. Лишь огромным
усилием воли я
поддерживал естественность наших прежних разговоров. Между нами вклинились мои
сомнения. Мне казалось, что моя духовная помощь Люции теперь обличена. Что к
Люции
влекло меня вожделение с того момента, как я увидел ее. Что действовал я как
совратитель,
который рядится в тогу утешителя и проповедника. Что все эти разговоры об Иисусе
и о Боге
были лишь ширмой для самой низменной, телесной жажды. Мне казалось, что в ту
минуту,
когда я дал волю своему любострастию, я запачкал чистоту своих исходных помыслов
и
целиком лишился своих заслуг перед Богом.
Но как только я пришел к этой мысли, мои рассуждения повернули вспять;
какое
тщеславие, кричал я мысленно на самого себя, какая самолюбивая мечта, какое
стремление
выслужиться перед Богом, добиться Его расположения! Но что значат человеческие
заслуги
перед Ним? Ровным счетом ничего! Люция любит меня, и все ее благополучие зависит
от моей
любви! Ну как я вновь повергну ее в отчаяние лишь потому, что хочу быть чистым?
Не будет
ли Бог именно поэтому презирать меня? А коль моя любовь грех, то что важнее:
жизнь Люции
или моя безгрешность? Это же будет мой грех, лишь я один буду нести его, лишь я
сам покараю
себя своим грехом!
В эти раздумья и сомнения нежданно вторглось нечто извне. Против моего
директора в
центре состряпали политическое дело. Директор защищался, как мог, но его
попрекнули еще и
тем, что он окружает себя подозрительными элементами. Одним из таких элементов
был я:
человек, уволенный из вуза за антигосударственные взгляды, клерикал. Директор
тщетно
доказывал, что я не клерикал и не был изгнан из вуза. Но чем больше он
заступался за меня, тем
больше подтверждал свою связь со мной и тем больше вредил себе. Мое положение
было едва
ли не безнадежным.
Несправедливость, скажете? Да, Людвик, именно это слово вы чаще всего
произносите,
когда слышите о такой истории или ей подобных. Но мне неведомо, что такое
несправедливость. Не будь над делами людскими ничего иного или имей поступки
лишь то
значение, какое им приписывают совершившие их, понятие "несправедливость" было
бы
оправданно, и я бы тоже мог говорить о "несправедливости", будучи так или иначе
выброшенным из госхоза, где я до этого самоотверженно трудился. Вероятно, было
бы логично
защищаться против этой несправедливости и отчаянно драться за свои маленькие
человеческие
права.
Однако события по большей части имеют иное значение, чем им приписывают их
слепые
авторы; зачастую они суть сокрытые указания сверху, и люди, их допустившие, -
лишь
непосвященные вестники Высшей воли, о которой не имеют понятия.
Я был уверен, что и на сей раз это именно так. Поэтому я воспринял события
в хозяйстве с
облегчением. Я видел в них ясное указание: оставь Люцию, пока еще не поздно.
Твоя задача
выполнена. Ее плоды тебе не принадлежат. Твоя дорога ведет к другим берегам.
И вот я сделал то же, что и два года назад на естественном факультете. Я
расстался с
плачущей и доведенной до отчаяния Люцией и пошел навстречу воображаемым
невзгодам. Я
сам решил уйти из госхоза. Директор хотя и возражал мне, но я понимал, что
делает он это из
вежливости, а в глубине души рад.
Только на сей раз добровольность моего ухода уже никого не тронула. Здесь
не было
дофевральских друзей-коммунистов, что на прощание выстлали бы мне дорогу
хорошими
характеристиками и советами. Уходил я из госхоза как человек, который сам
признает, что в
этом государстве недостоин выполнять более или менее значимую работу. Так я стал
строительным рабочим.
Был осенний день тысяча девятьсот пятьдесят шестого года. Тогда я впервые
по
прошествии пяти лет встретился с Людвиком в вагоне-ресторане скорого поезда,
следовавшего
из Праги в Братиславу. Я ехал на строительство одного завода в Восточной
Моравии. Людвик
возвращался домой в Моравию. Развязавшись со своими трудовыми обязательствами на
остравских рудниках, он теперь ходатайствовал в Праге, чтобы ему разрешили
доучиться. Мы
едва узнали друг друга. А узнав, были взаимно поражены нашими судьбами.
Я отлично помню, Людвик, с каким участием вы слушали, когда я рассказывал о
своем
уходе с факультета и об интригах в госхозе, в результате которых я вынужден был
работать
каменщиком. Благодарю вас за участие. Вы горячились, говорили о несправедливости
и кривде.
Разгневались вы и на меня: ставили мне в укор, что я не защищался, что сдался
без боя. Нам,
дескать, ниоткуда нельзя уходить добровольно. Пусть наш противник вынужден будет
прибегать к худшему! Зачем облегчать его совесть?
Вы шахтер, я каменщик. Наши судьбы достаточно схожи, и все же мы с вами
такие
разные. Я прощающий, вы непокорный, я мирный, вы строптивый. Как близки мы были
внешне
и как далеки внутренне!
О нашей духовной отчужденности вы знали меньше, чем я. Рассказывая подробно
о том,
почему вас исключили в пятидесятом из партии, вы с абсолютной уверенностью
думали, что я
на вашей стороне и, так же, как и вы, возмущаюсь ханжеством товарищей, которые
карали вас,
ибо вы шутили над тем, что они почитали святым. Ну и что в этом такого? -
спрашивали вы с
искренним удивлением.
Я расскажу вам вот что: в Женеве, во времена, когда ею завладел Кальвин,
жил один
юноша, возможно, похожий на вас интеллигентный молодой человек, пересмешник, у
которого
нашли записи с издевками и нападками в адрес Иисуса Христа и Евангелия. Что в
том
особенного? - быть может, думал этот юноша, столь похожий на вас. Он же не делал
ничего
дурного, разве что шутил. Ему едва ли была ведома ненависть. Он знал лишь
непочтение и
равнодушие. Он был казнен.
Не считайте меня сторонником такой жестокости. Я хочу лишь сказать, что ни
одно
великое движение, призванное преобразовать мир, не выносит насмешек и унижений,
ибо это
ржавчина, которая разъедает все.
Ведь вы, Людвик, продолжаете держаться своей позиции. Вас исключили из
партии,
отчислили из университета, послали служить среди политически неблагонадежных
солдат, а
затем еще на два-три года упекли на рудники. И что же вы? Вы озлобились до
глубины души,
убежденный в безбрежии несправедливости. Это ощущение учиненной кривды по сей
день
определяет всю вашу жизненную позицию. Не пойму вас! Почему вы толкуете о
несправедливости? Бас послали к "черным" солдатам - к врагам коммунизма. Хорошо.
И это
была несправедливость, по вашему мнению? А не было ли это для вас скорее великим
благом?
А что, если вы работали среди врагов! Есть ли миссия более серьезная и высокая?
Разве не
посылает Иисус своих учеников, "как овец среди волков"? "Не здоровые имеют нужду
во
враче, а больные", - говорил опять же Иисус. "Я пришел призвать не праведников,
но
грешников к покаянию". Но вы не стремились идти к грешникам и больным!
Вы скажете, что мое сравнение неуместно. Что Иисус посылал своих учеников
"среди
волков", осенив их своим благословением, тогда как вы были сперва сами изгнаны и
прокляты
и лишь затем посланы как враг среди врагов, как волк среди волков, как грешник
среди
грешников.
Почему вы отрицаете, что вы действительно были грешны? Разве перед лицом
своих
товарищей вы в самом деле ни в чем не провинились? Откуда берется в вас эта
гордыня?
Человек, преданный своей вере, покорен и должен покорно принимать и неправедную
кару.
Унижающий себя да возвысится. Кающийся да простится. Те, которым чинят неправду,
имеют
возможность испытать свою преданность. Если вы озлобились на своих товарищей
лишь
потому, что они возложили вам на плечи слишком тяжкое бремя, ваша вера была
слабой и
испытание, которое вам было ниспослано, вы не выдержали.
В вашем споре с партией, Людвик, я не стою на вашей стороне, ибо знаю, что
великие
дела на этом свете можно творить лишь в сообществе людей безгранично преданных,
покорно
отдающих свою жизнь высшим помыслам. Вы, Людвик, не безгранично преданы. Ваша
вера
зыбкая. И как не быть ей таковой, коли вы вечно взывали лишь к самому себе и к
своему
жалкому разуму!
Могу ли я быть неблагодарным, Людвик? Я знаю, что вы сделали для меня и для
многих
других людей, которых нынешний режим ущемил так или иначе. Вы пользуетесь своими
дофевральскими знакомствами с видными коммунистами и своим теперешним положением
ради того, чтобы уговаривать, ходатайствовать, помогать. Я люблю вас за это. И
все-таки скажу
вам еще раз напоследок: загляните на дно души своей! Самый сильный побудитель
благотворительности вашей - не любовь, а ненависть! Ненависть к тем, кто когдато
оскорбил
вас, к тем, кто в том зале поднял руку против вас! Ваша душа не знает Бога и
потому не знает
прощения. Вы мечтаете о возмездии. Тех, кто когда-то оскорбил вас, вы
отождествляете с теми,
кто оскорбляет других, и мстите им. Да, вы мстите! Вы преисполнены ненависти,
хоть
помогаете людям! Я чувствую это в вас. Чувствую в каждом вашем слове. Но что
может
породить ненависть, как не ответное зло и целую цепь последующего зла? Вы живете
в аду,
Людвик, еще раз повторяю вам: вы живете в аду, и мне жаль вас.
Услышь Людвик мой монолог, он мог бы сказать, что я неблагодарен. Нет, я
знаю, он
очень помог мне.
Тогда, в пятьдесят шестом, когда мы встретились в поезде, он скорбел над
моей жизнью,
сожалел о моих способностях и немедля стал обдумывать, как найти для меня
работу, которая
бы радовала и давала возможности применить себя. Я тогда поразился тому, как
быстро и
целенаправленно он действовал. Прежде всего поговорил у себя на родине со своим
товарищем.
Хотел устроить меня в тамошнюю среднюю школу преподавать естествознание.
Конечно, это
было чересчур смело. Антирелигиозная пропаганда шла тогда полным ходом, и
принять в
среднюю школу верующего учителя было почти невозможно. Впрочем, это понял и
товарищ
Людвика и придумал иной выход. Так я попал на вирусологическое отделение здешней
больницы, где вот уже восемь лет на мышах и кроликах испытываю вирусы и
бактерии. Что
правда, то правда. Не будь Люд-вика, я не жил бы здесь, а значит, и Люции здесь
бы не было.
Через несколько лет после моего ухода из госхоза она вышла замуж. Но
остаться там не
могла - муж хотел работать в городе. Судили-рядили, где бы им бросить якорь. И
тогда
Люция уговорила мужа перебраться сюда, в город, где жил я. Никогда в жизни не
получал я
большего подарка, большего вознаграждения. Моя овечка, моя голубка, дитя,
которое я
вылечил и напоил своей собственной душой, возвращается ко мне. Она ничего не
хочет от
меня. У нее есть муж. Но хочет быть рядом со мной. Ей нужен я. Ей нужно иногда
меня
слышать. Видеть на воскресном богослужении. Встречать на улице. Я был счастлив и
думал в
ту минуту о том, что уже не молод, что даже старше, чем кажусь себе, и что
Люция, возможно,
была единственным творением всей моей жизни. Разве этого мало, Людвик? Никоим
образом.
Этого достаточно, и я счастлив... Счастлив, да-да, счастлив...
О, как я обманываю себя! Как я упорно пытаюсь убедить себя в правильности
выбранного
пути! Как я похваляюсь силой своей веры перед неверующим!
Да, мне удалось обратить Люцию к Богу. Мне удалось успокоить ее и вылечить.
Я
избавил ее от чувства омерзения к телесной любви. И в конце концов уступил
дорогу другому.
Да, но принес ли я тем самым ей благо?
Ее брак оказался несчастливым. Муж - грубиян, в открытую изменяет ей,
поговаривают
даже - бьет ее. Люция никогда в этом не признавалась мне. Знала, это огорчило бы
меня. Она
показывала мне муляж счастья, а не настоящую свою жизнь. Но мы живем в небольшом
городишке, где нельзя ничего утаить.
О, как я умею обманывать себя! Я принял политические интриги против
директора
госхоза как сокровенное указание Божие и ушел. Но как различить Божий голос
среди стольких
других голосов? Что, если голос, который я тогда слышал, был лишь голосом моего
малодушия? В Праге все-таки у меня были жена и ребенок. Пусть я не был привязан
к ним, но и
покинуть их у меня не хватало сил. Я боялся неразрешимых ситуаций. Боялся
Люцииной
любви, не знал, как справиться с этой любовью. Я приходил в ужас от мысли о тех
сложностях,
на которые она обрекла бы меня.
Я притворялся ангелом, несущим Люции спасение, а на самом деле был еще
одним из ее
растлителей. Я любил ее лишь один-единственный раз и отвернулся от нее. Я делал
вид, что
несу ей прощение, меж тем как ей было за что прощать меня. Она доходила до
отчаяния, она
плакала, когда я уезжал, а через несколько лет приехала-таки ко мне и поселилась
здесь.
Разговаривала со мной. Относилась ко мне по-дружески. Простила меня. Впрочем,
иначе и
быть не могло. Не часто случалось со мной в жизни такое, но эта девушка любила
меня. Ее
жизнь была в моих руках. В моей власти было ее счастье. И я сбежал. Никто не
провинился
перед ней так, как я.
И вдруг мелькнула мысль: а что, если иллюзорные призывы Божий служат мне
лишь
предлогом, дающим возможность уклоняться от моих человеческих обязанностей? Я
боюсь
женщин. Боюсь их тепла. Боюсь их непрерывного присутствия. Я страшился жизни с
Люцией
так же, как теперь страшусь перспективы навсегда переселиться в двухкомнатную
квартиру
учительницы в соседнем городе.
И почему, впрочем, пятнадцать лет назад я добровольно покинул факультет? Я
не любил
своей жены, что на шесть лет была старше меня. Я не выносил ни ее голоса, ни ее
лица, так же,
как и размеренного тиканья домашних часов. Я не мог с нею жить, но не мог и
оскорбить ее
разводом - она была добра ко мне и никогда ни в чем не провинилась передо мной.
И вот
однажды я услыхал спасительный голос возвышенного зова. Я слышал Иисуса - Он
призывал
меня оставить свои сети.
О Боже, неужто и вправду это так? Неужто и вправду я так ничтожно смешон?
Скажи, что
это не так! Уверь меня! Отзовись, Боже, отзовись громче! Я совсем не слы
...Закладка в соц.сетях
