Жанр: Драма
Шутка
...жды на то,
что веру
свою "преодолею". Мы пустились в дискуссию о существовании Всевышнего, о
конечности и
вечности, о том, как относился к религии Декарт, был ли Спиноза материалистом, и
о многих
прочих вещах. К согласию мы не пришли. В итоге я спросил Людвика, не жалеет ли
он, что
вступился за меня, коли видит, до чего я неисправим. Он ответил, что вера в Бога
- мое личное
дело и что, в конце концов, она никого не касается.
С тех пор на факультете мы с ним уже не встречались. Тем не менее наши
судьбы
оказались очень сходными. Месяца через три после нашего разговора Яна исключили
из партии
и из университета. А еще через какие-то полгода ушел с факультета и я. Был ли я
выброшен?
Был ли гоним? Не могу этого сказать. Хотя и то правда, что голосов против меня и
моих
убеждений становилось все больше и некоторые коллеги намекали мне на
необходимость
выступить с каким-либо общественным заявлением атеистического характера. Правда
и то, что
на лекциях у меня произошло несколько неприятных стычек с агрессивными
студентами-коммунистами, желавшими оскорбить мою веру. Решение о моем увольнении
с
факультета и впрямь висело в воздухе. Но нельзя не сказать и того, что среди
коммунистов на
факультете у меня было достаточно друзей, уважавших меня за мою дофевральскую
позицию.
Не хватало лишь малого: чтобы я сам начал защищаться - и тогда они определенно
встали бы
на мою сторону. Но я не сделал этого.
4
"Идите за Мною", - сказал Иисус своим ученикам, и они тотчас, оставив свои
сети, свои
лодки, свои "домы" и отцов своих, последовали за Ним. "Никто, возложивший руку
свою на
плуг и озирающийся назад, не благонадежен для царствия Божия".
Если мы слышим голос Христова призыва, мы должны следовать за Ним
безоговорочно.
Это хорошо известно из Евангелия, но в нынешнее время звучит лишь как предание.
Какой уж
призыв, какое уж следование в наших прозаических жизнях? Куда и за кем мы могли
бы идти,
оставив свои сети?
А все-таки голос призыва доходит до нас и в нашем мире, буде у нас чуткий
слух. Но
призыв не приходит к нам по почте - заказной депешей. Он приходит
замаскированным. И
редко когда в костюме розовом и обольстительном. "И вовсе не деяние, которое ты
выбираешь,
а то, что противоречит твоему выбору, твоим помыслам и твоему желанию, этой
дорогой
следуй, туда я призываю тебя, там будь учеником, это твой час, туда пошел твой
Учитель..." -
писал Лютер.
У меня было немало причин цепляться за мою ассистентскую должность. Она
была
сравнительно удобной, предоставляла много свободного времени для дальнейших
занятий и
обещала пожизненный путь университетского преподавателя. И все-таки я испугался
того, что
цепляюсь за свое место. Испугался тем больше, что видел, как из вузов вынуждены
уходить
многие достойные люди, педагоги и студенты. Испугался я своей привязанности к
хорошему
житью-бытью, своей спокойной обеспеченностью отдалявшего меня от беспокойных
судеб
моих ближних. Я понял, что предполагаемое решение о моем увольнении из
университета не
что иное, как призыв. Мне слышался чей-то голос, звавший меня. Кто-то
предостерегал меня от
удобной карьеры, которая сковала бы мою мысль, веру, мою совесть.
Моя жена - у нас с ней тогда был пятилетний ребенок - всячески, конечно,
настаивала
на том, чтобы я защищался и предпринял все возможное, дабы остаться в вузе. Она
думала о
сынишке, о будущем семьи. Ничего другого для нее не существовало. Когда я
посмотрел в ее,
тогда уже стареющее лицо, я испугался этой безграничной озабоченности,
озабоченности
завтрашним днем и предстоящим годом, тягостной озабоченности всеми грядущими
днями и
годами до самого необозримого конца. Я испугался этой тяжести и услышал в душе
Христовы
слова: "Не заботьтесь о завтрашнем дне, ибо завтрашний день сам будет заботиться
о своем:
довольно для каждого дня своей заботы".
Мои недруги ожидали, что я изведусь от забот, а я меж тем ощутил в себе
нежданную
беззаботность. Они думали, что я буду чувствовать себя ущемленным в своей
свободе, а я -
напротив - именно тогда открыл для себе истинную свободу. Тогда-то я и познал,
что
человеку нечего терять, ибо место его повсюду, повсюду там, куда ходил Иисус, а
это означает:
повсюду среди людей.
После первых часов удивления и сожаления я пошел навстречу злобе своих
противников.
Я видел в их несправедливости выражение провидческого призыва.
Коммунисты вполне в духе христианства считают, что человек, провинившийся
перед
лицом партии, может получить отпущение грехов, если на какое-то время пойдет
трудиться
среди земледельцев или рабочих. Так, в после-февральские годы многие
представители
интеллигенции уходили на короткий или более долгий срок на шахты, заводы, на
стройки и в
государственные хозяйства, дабы после загадочного очищения от греха в этой среде
они снова
могли вернуться в учреждения, высшую школу или секретарские кабинеты.
Когда я предложил руководству освободить меня от должности на факультете,
причем
взамен не попросил никакой другой научной работы, а выразил желание "пойти в
народ", то
есть отправиться в качестве специалиста в какой-нибудь госхоз, коммунисты
университета,
будь то друзья или недруги, истолковали мое решение, с точки зрения своей веры,
отнюдь,
конечно, не моей, как выражение совершенно исключительной самокритичности. Они
оценили
это и помогли мне найти очень хорошее место в госхозе с отличным директором во
главе, среди
прекрасной природы Западной Чехии. В путь-дорогу одарили меня на редкость
благоприятной
характеристикой.
На новом месте работы я был поистине счастлив. Чувствовал себя
возрожденным. Госхоз
организован был в заброшенной и лишь наполовину обитаемой пограничной деревне,
откуда
после войны были выселены немцы. Далеко окрест простирались холмы, по большей
части
безлесные, выстланные пастбищами. В их долинах были разбросаны на значительных
расстояниях домики чересчур вытянутых деревень. Частые туманы, ползущие по
окрестностям,
ложились между мною и заселенной землей будто подвижная ширма, так что мир был
словно в
пятый день творения, когда, возможно, Бог все еще колебался, отдать ли его
человеку.
Да и сами люди казались здесь более подлинными. Они стояли лицом к лицу с
природой,
с бескрайними выгонами, со стадами коров и отарами овец. Хорошо мне было среди
них. Не
замедлили посетить меня и множество мыслей, как лучше использовать растительный
покров
этой холмистой местности: удобрения, разные способы сеностава, опытное поле
лечебных трав,
парники. Директор был благодарен мне за мои идеи, а я - ему; он давал мне
возможность
зарабатывать хлеб полезным трудом.
Шел тысяча девятьсот пятьдесят первый год. Сентябрь был холодный, но в
середине
октября внезапно потеплело, и чуть ли не до конца ноября установилась чудесная
осень.
Скирды сена сохли на холмистых лугах, и их аромат широко разливался по всему
краю. В траве
мелькали хрупкие тельца безвременника. Именно тогда и пошел по окружным деревням
слух о
молодой скиталице.
Подростки из соседней деревни отправились на скошенные луга. Озорничали
шумно,
перекликались и вдруг, дескать, увидели, что из одной скирды вылезла девушка,
встрепанная, с
соломой в волосах, девушка, которую никто из них никогда тут не видал. Она
испуганно
огляделась вокруг и припустила наутек к лесу. Исчезла из виду раньше, чем они
отважились
броситься за ней.
Вдобавок к тому одна крестьянка из той же деревни рассказала, как однажды
под вечер,
когда она хлопотала во дворе, нежданно-негаданно появилась девушка лет двадцати,
одетая в
очень поношенное пальтишко, и, опустив стыдливо голову, попросила кусочек хлеба.
"Девушка, куда путь держишь?" - заговорила с ней крестьянка. Девушка сказала,
что у нее
дальняя дорога. "И ты пешком идешь?" - "Потеряла деньги", - ответила та.
Крестьянка
больше не расспрашивала ее, а лишь подала ей хлеба и молока.
Присоединился к этим разговорам и пастух из нашего хозяйства. Однажды на
выгоне он
оставил у пенька намазанную маслом краюху хлеба да бидончик молока и сам отошел
к стаду.
Через минуту вернулся, а хлеб и бидончик как ветром сдуло.
Все эти слухи тут же подхватывали дети и распространяли их, давая волю
фантазии.
Когда у кого-то что-то пропадало, они тут же воспринимали это как весть о
существовании
девушки. Рассказывали, будто видели под вечер, как она купается в пруду за
деревней, хотя
было начало ноября и вода уже стала очень холодной. Иногда по вечерам откуда-то
издалека
доносилось пение высокого женского голоса. Взрослые утверждали, что в какой-то
лачуге на
холме на всю мощь включили радио, но дети-то знали, что это она, лесная фея,
идет с
распущенными волосами по гребню взгорья и поет песню.
Однажды вечером дети разложили костер за деревней, покрыли его картофельной
ботвой
и в раскаленную золу бросили картошку. Потом поглядели в сторону леса, и тут
вдруг одна
девочка закричала, что видит ее, что она смотрит на нее из лесного сумрака.
Какой-то мальчик
схватил ком земли и швырнул в том направлении, в каком указывала девочка. Как ни
странно,
не раздалось никакого крика, но случилось другое. Все дети кинулись на мальчика
и чуть не
сшибли его с ног.
Да, именно так: обычная детская жестокость никогда не сопутствовала легенде
о
заблудшей девушке, хотя с ее образом и связывали мелкие кражи. Она с самого
начала
вызывала тайную симпатию людей. Быть может, людские сердца располагала к ней
именно
невинная пустячность этих краж? Или ее юный возраст? Или ее хранила рука ангела?
Как бы там ни было, но брошенный ком земли разжег любовь детей к заблудшей
девушке.
Еще в тот же день они оставили у догоревшего костра кучку испеченных картофелин,
накрыли
их золой, чтобы не остыли, и засунули туда сломленную еловую веточку. Нашли они
для
девушки и имя. На листочке, вырванном из тетради, написали карандашом, большими
буквами:
Заплутаня, это для тебя. Записку положили в золу и придавили тяжелым комом.
Потом ушли и,
спрятавшись в ближних кустах, стали выглядывать пугливую фигурку девушки. Вечер
клонился к ночи, но никто не приходил. Дети наконец вынуждены были выйти из
укрытия и
разбрестись по домам. А ранним утром снова побежали на вчерашнее место.
Свершилось.
Кучка картофелин, а заодно и записка и веточка исчезли. Девушка стала у детей
балованной
феей. Они приносили ей горшочки с молоком, хлеб, картошку и записки. Но никогда
не
выбирали для своих даров одного и того же места. Они оставляли ей еду не в
каком-то одном
условленном месте, как оставляют нищим, а играли с ней. Играли в потаенные
клады. Начали с
того места, где в первый раз припасли для нее кучку картофелин, и двигались
дальше - от
деревни в сторону угодий. Клады свои они оставляли у пней, у большого валуна, у
придорожного распятия, у куста шиповника. Они никому не открывали мест, где
прятали свои
дары. Они ни разу не нарушили этой тонкой, как паутина, игры, никогда не
выслеживали
девушку и не пытались застигнуть ее врасплох. Они оберегали тайну ее
невидимости.
Сказка эта длилась недолго. Однажды директор нашего хозяйства с
председателем
местного национального комитета отправились в дальние окрестности осмотреть
несколько все
еще не обжитых домиков, оставшихся после немцев, чтобы приспособить их под
ночлег для
земледельцев, работавших на отшибе. По дороге их застиг дождь, перешедший вскоре
в
настоящий ливень. Поблизости был мелкий ельник, а на его опушке серая лачуга -
сенной
сарай. Они подбежали к нему, открыли дверь, прижатую лишь деревянным колышком, и
прошмыгнули внутрь. В открытую дверь и щели в кровле проникал свет. Они увидели
примятое место на сене и растянулись на нем. Слушая перестук капель о крышу и
вдыхая
опьяняющий аромат, повели разговор. Вдруг председатель, невзначай просунув руку
в копну
сена, возвышавшуюся с правой стороны, обнаружил под сухими стеблями что-то
твердое.
Оказалось - чемоданчик. Старый неприглядный дешевый чемоданчик из дерматина. Не
знаю,
долго ли мужчины медлили проникнуть в тайну. Но бесспорно, что чемоданчик они в
конце
концов открыли и нашли в нем четыре женских платья, и все новенькие и красивые.
Изящность
платьев, на удивление несовместимая с деревенской обшарпанностью чемоданчика,
вызвала у
них, дескать, подозрение в краже. Под платьями было еще несколько предметов
девичьего
белья, а в них упрятана пачка писем, перевязанная голубой ленточкой. И все. До
сих пор я
ничего не знаю об этих письмах, не знаю даже, прочли ли их директор с
председателем. Знаю
только, что по ним установили имя адресата: Люция Шебеткова.
Пока они размышляли над нежданной находкой, председатель обнаружил в сене
еще один
предмет. Облупленный бидончик из-под молока. Тот голубой эмалированный бидончик,
о
загадочном исчезновении которого вот уже две недели кряду что ни вечер
рассказывал в
трактире госхозный пастух.
А там уже все пошло своим необратимым ходом. Председатель подождал,
скрываясь в
сеннике, а директор, спустившись в деревню, послал к нему на подмогу
деревенского
полицейского. Девушка в сумерки вернулась в свою благовонную ночлежку. Ей дали
войти,
дали закрыть за собой дверку, подождали с полминуты, а потом ввалились к ней.
Оба мужчины, изловившие Люцию в сеннике, были людьми благодушными.
Председатель, бывший батрак, честный трудяга, отец шестерых детей, напоминал
старых
деревенских грамотеев. Полицейский был наивным грубоватым добряком с пышными
усами
под носом. Ни тот, ни другой и мухи бы не обидели.
И все-таки я тотчас почувствовал удивительную муку, как только услыхал о
поимке
Люции. До сих пор у меня сжимается сердце, когда представляю, как директор с
председателем
роются в чемоданчике, как держат в руках предметы ее интимного обихода,
трогательную
тайну ее запятнанного белья, как заглядывают туда, куда заглядывать заповедано.
И подобное же чувство бесконечной муки испытываю я по сей день, стоит мне
вообразить
это логово в сеннике, из которого нет выхода: единственная его дверь загорожена
двумя
дюжими мужиками.
Когда я впоследствии узнал о Люции больше, то с удивлением осознал, что в
обеих
мучительных ситуациях отчетливо высвечивалась сама сущность ее судьбы. Обе
ситуации
являли собой образ изнасилования.
Б ту ночь Люция уже спала не в сеннике, а на железной койке в бывшей
лавчонке,
которую полиция приспособила под свою круглосуточную канцелярию. На следующий
день
Люцию допрашивали в национальном комитете. Выяснилось, что до последнего времени
она
жила и работала в Остраве. Что убежала оттуда, так как не было мочи терпеть.
Когда
попытались узнать что-то поконкретнее, натолкнулись на упорное молчание.
На вопрос, почему она бежала сюда, в Западную Чехию, ответила, что ее
родители живут
в Хебе. Почему она не поехала к ним? Она сошла с поезда вдалеке от дома, потому
что уже по
дороге начала бояться. Отец всю жизнь только и знал, что дубасил ее.
Председатель национального комитета объявил Люции, что ее отправят назад, в
Остраву,
откуда она ушла без надлежащего расчета. Люция ответила, что на первой же
станции сбежит с
поезда. Они кричали на нее, но вскоре поняли, что криком делу не поможешь.
Спросили, не
послать ли ее домой в Хеб. Она яростно замотала головой. Строгий допрос
продолжался
недолго, через минуту-другую председатель уступил собственной мягкости: "Что же
ты в таком
разе хочешь?" Она спросила, нельзя ли ей остаться работать здесь. Они пожали
плечами и
сказали, что справятся в госхозе.
Директор постоянно нуждался в рабочей силе. И потому предложение
национального
комитета принял без колебаний. Затем оповестил меня, что наконец я получу в
оранжерею
давно требуемую работницу. В тот же день председатель национального комитета
представил
мне Люцию.
Я хорошо помню тот день. Шла вторая половина ноября, и осень, до этого
солнечная,
вдруг открыла свое ветреное, хмурое лицо. Моросило. Люция стояла в коричневом
пальтишке с
чемоданчиком возле высокого председателя, стояла, опустив голову и безучастно
глядя перед
собой. Председатель, держа в руке голубой бидончик, торжественно произнес: "Хоть
за тобой и
числятся кой-какие провинности, мы тебя простили и доверяем тебе. Мы могли бы
послать тебя
назад в Остраву, но оставили здесь. Рабочему классу везде нужны честные люди.
Так что не
подведи его".
Потом он отправился в канцелярию - отдать бидончик, принадлежавший нашему
пастуху, а я отвел Люцию в оранжерею. Представил ее двум работникам и объяснил,
что ей
предстоит делать.
В моих воспоминаниях Люция заслоняет все, что мне тогда довелось пережить.
Однако и
в ее тени фигура председателя национального комитета вырисовывается как нельзя
более
отчетливо. Когда вы вчера сидели в кресле напротив меня, я не хотел обидеть вас,
Людвик. Но
скажу вам об этом хотя бы сейчас, раз уж вы снова предстали предо мной в том
образе, в каком
я лучше всего знаю вас, какой постоянно, как тень, присутствует в моем
воображении: бывший
батрак, желавший создать рай для своих страждущих ближних, этот восторженный
честный
трудяга, энтузиаст, произносивший наивно-возвышенные речи о прощении, доверии и
рабочем
классе, был моему сердцу и моему разумению гораздо ближе, чем вы, хотя лично он
никогда не
проявлял ко мне никакого расположения.
Когда-то вы утверждали, что социализм вырос на основе европейского
рационализма и
скептицизма, на основе нерелигиозной и антирелигиозной, и иначе немыслим. Но
неужто вы и
впредь собираетесь утверждать, что без веры в первичность материи нельзя
построить
социалистическое общество? Вы серьезно думаете, что люди, верующие в Бога, не
могут
национализировать фабрики?
Я совершенно уверен, что та линия европейского духа, которая исходит из
благовестия
Христова, ведет к социальному равноправию и к социализму гораздо более
закономерно. И
когда я вспоминаю самых одержимых коммунистов первого периода социализма в моей
стране,
да хоть того же председателя, отдавшего под мое покровительство Люцию, они
кажутся мне во
сто крат более похожими на религиозных фанатиков, чем на вольтерианских
скептиков. У того
революционного времени - с 1948 года вплоть до 1956-го - было мало общего со
скептицизмом и рационализмом. То было время большой коллективной веры. Человек,
который
шел с тем временем в ногу, был исполнен чувств, схожих с религиозными: он
отрекался от
своего я, от своей самости, от своей личной жизни во благо чего-то высшего,
чего-то
сверхличностного. Марксистские положения пусть и носили характер чисто светский,
но
смысл, который им придавался, подобен был смыслу Евангелия и библейских
заповедей.
Образовался круг мыслей, ставших неприкосновенными, а по нашей терминологии -
священными.
Эта религия была жестокой. Она не рукоположила нас в сан своих священников,
скорей
обоих нас обидела. И все-таки то время, что минуло, было мне во сто крат ближе,
чем время,
которое, кажется, грядет сейчас, время насмешки, скепсиса, травли, мелочное
время, на
авансцену которого выходит ироничный интеллектуал, тогда как на заднем плане
кишит толпа
молодежи, грубой, циничной и злой, без вдохновения и без идеалов, готовой на
каждом шагу
совокупляться и убивать.
То уходящее или ушедшее время несло в себе хоть что-то от духа великих
религиозных
движений. Жаль, что оно не сумело дойти до самого конца своего религиозного
самопознания.
У него были религиозные жесты и чувства, но внутри оно оставалось пустым и без
Бога. Но я
не переставал тогда верить, что Бог смилостивится, что заявит о Себе, что
наконец освятит эту
великую светскую веру. Я тщетно ждал.
Это время в конце концов предало свою религиозность и сильно поплатилось за
то
рационалистическое наследие, к которому взывало лишь потому, что не понимало
самого себя.
Этот рационалистический скепсис разъедает христианство уже два тысячелетия.
Разъедает, но
не разъест. Однако коммунистическую теорию, свое собственное творение, он
уничтожит в
течение нескольких десятилетий. В вас, Людвик, он уже уничтожил ее. Вы сами это
прекрасно
знаете.
Пока люди силой воображения могут переноситься в царство сказок, они обычно
исполнены благородства, сострадания и поэзии. В царстве же повседневной жизни
они скорее
полны осторожности, недоверия и подозрительности. Именно так люди вели себя и по
отношению к Люции. Как только она вышла из детских сказок и стала обыкновенной
девушкой, чьей-то сослуживицей и сожительницей, она тут же стала объектом
любопытства,
смешанного со злорадством, с каким обычно относятся к ангелам, низвергнутым с
Небес, и к
феям, изгнанным из легенды.
Особой пользы не принесло Люции и ее молчание. Примерно месяц спустя из
Остравы в
госхоз пришло ее личное дело. Из него мы узнали, что на первых порах она
работала ученицей
в хебской парикмахерской, затем, проведя год в исправительном доме по обвинению
в
нарушении нравственности, перебралась в Остраву. В Остраве зарекомендовала себя
хорошей
работницей. В общежитии вела себя примерно. Перед своим бегством совершила
единственную
и абсолютно неожиданную провинность: была уличена в краже цветов на кладбище.
Сведения были скупые и скорее окутали Люцию еще большей загадочностью, чем
пролили свет на ее тайну.
Я обещал директору взять Люцию под свою опеку. Она вызывала во мне
симпатию.
Работала молчаливо и увлеченно. При всей своей робости была спокойна. Я не
находил в ней
ничего от чудачества девушки, проведшей несколько недель бездомной скиталицей.
Она неоднократно подтверждала, что в хозяйстве ей хорошо и она не
собирается никуда
уходить. Была покорной, готовой в любом споре уступить, и потому постепенно
завоевала
расположение своих товарок по работе. Однако при всем при том в ее
неразговорчивости
оставалось что-то, что выдавало мучительную судьбу и оскорбленную душу. Я ни о
чем так не
мечтал, как об ее исповеди, но понимал и то, что на ее долю выпало немало
вопросов и
расспросов и что, по всей вероятности, они вызывают в ней ощущение допросов. И
потому я не
расспрашивал ее, а стал рассказывать о многих вещах сам. Что ни день я
разговаривал с ней.
Делился своим замыслом устроить в хозяйстве плантацию лечебных трав.
Рассказывал, как в
старые времена селяне лечились настоями и отварами из разных растений.
Рассказывал ей о
бедренце, которым лечили холеру и чуму, рассказывал о камнеломке, на самом деле
ломающей
камни - мочевые и желчные. Люция слушала. Она любила растения. Но какая святая
простота!
Она ничего не знала о них и не могла назвать почти ни одного.
Приближалась зима, а у Люции не было ничего, кроме ее красивых летних
платьев. Я
помог ей разобраться в ее денежном хозяйстве. Заставил купить непромокаемый
плащ, свитер,
а затем и другие вещи: туфли, пижаму, чулки, зимнее пальто...
Однажды я спросил ее, верует ли она в Бога. Форма ее ответа показалась
весьма
примечательной. Иными словами, она не ответила ни "да", ни "нет". Пожала плечами
и
проговорила: "Не знаю". Я спросил, знает ли она, кто был Иисус Христос. Она
сказала: "Да".
Но ничего не знала о Нем. Его имя расплывчато связывалось у нее с образом
Рождества,
путались какие-то мысли о распятии, но то была лишь разорванная туманность двухтрех
представлений, не раскрывающих никакого смысла. Люция до сей поры не знала ни
веры, ни
безверия. В эту минуту я испытал легкое головокружение, подобное тому, какое
испытывает
влюбленный, когда обнаруживает, что в таинство любимой не проник до него другой
мужчина.
"Хочешь, расскажу тебе о Нем?" - спросил я, и она кивнула. Пастбища и холмы были
тогда
уже покрыты снегом. Я рассказывал. Люция слушала...
Слишком много довелось ей вынести на своих хрупких плечах. Она нуждалась в
ком-то,
способном помочь ей, но никто не сумел это сделать. Помощь, какую предлагает
религия,
Люция, проста: покорись. Покорись вместе со своим бременем, под которым ты
изнемогаешь.
В этом великое облегчение - жить покорно. Я знаю, тебе некому было покориться,
потому что
ты боялась людей. Но есть Бог. Покорись Ему. И на тебя сойдет благодать.
Покориться - это значит отречься от прошлой жизни. Исторгнуть ее из души
своей.
Исповедаться. Скажи мне, Люция, почему ты убежала из Остравы? Из-за тех цветов
на
кладбище?
И потому.
А почему ты брала эти цветы?
Было грустно, и в своей комнатке в общежитии она ставила их в вазу. Она
рвала цветы и
на лоне природы, но Острава - черный город, и вокруг него нет почти никакой
природы, лишь
одни отвалы, заборы, парцеллы и разве что кое-где редкая рощица, покрытая
копотью.
Красивые цветы Люция находила только на кладбище. Цветы величественные, цветы
торжественные. Гладиолусы, розы и маки. И еще хризантемы с их большими шапками
из
хрупких лепестков околоцветника...
А как изловили тебя?
Она любила ходить на кладбище. И не только из-за цветов, которые уносила
оттуда, но и
потому, что там было красиво и покойно, и эта тишина утешала ее. Каждая могила
была
особым самостоятельным садом, и потому она любила стоять у разных могил и
разглядывать
памятники с их печальными надписями. Чтобы ее не тревожили, она обычно, подражая
некоторым посетителям кладбища, в основном пожилым, тоже опускалась на колени у
самого
памятника. Однажды ее потянуло к могиле еще совсем свежей. Гроб был опущен в нее
всего
несколько дней тому назад. Земля на могиле была рыхлой, на ней лежали венки, а
впереди в
вазе цвели великолепные розы. Люция стояла на коленях, а плакучая ива нависала
над ней,
словно задушевно шепчущий свод небес. Люция растворилась в несказанном
блаженстве. Но
как раз в ту минуту к могиле подошел пожилой господин со своей супругой. Видимо,
то была
могила их сына или брата, Бог весть. Увидав, что у могилы преклонила колени
незнакомая
девушка, изумились. Кто эта девушка? Им подумалось, что в ее появлении
скрывается какая-то
глубокая тайна, фамильная тайна, быть может, незнакомая родственница или
возлюбленная
покойного... Они остановились, боясь потревожить ее. Смотрели на нее издали. И
вдруг
увидели, что девушка встает, берет из вазы этот прекрасный букет роз, который
они сами
недавно туда поста
...Закладка в соц.сетях
