Жанр: Драма
Чертухинский балакирь
...авай, Маша,
пригубимся покрепче возле отцовского дома.
Взял Пётр Кирилыч Машу за плечи, и Маша сама к нему потянулась, и то ли
у неё с непривычки ко всему такому сразу подломились ноги, то ли Пётр
Кирилыч обо что с бугорка споткнулся, только оба они повалились в траву, и в
траве жалобно зазвенели у Маши по подолу золотые причастные колокольчики.
Вступила Петру Кирилычу в голову муть, и месяц в это время свалился с
неба прямо к Петьке Цыгану на полати.
* * * * *
Как всё это случилось, и сам Пётр Кирилыч потом не мог хорошо рассказать
по порядку. Когда он оглянул всё мутными своими глазами — ударил в них,
должно быть, едучий болотный туман! — Машу он не узнал...
То ли, когда они повалились в траву, Маша вырвалась и убежала, потому
что такого всего без отцовского креста сильно боялась, и из той же, должно
быть, боязни потом, когда Пётр Кирилыч дурниной кричал на берегу и его
Спиридон Емельяныч услышал, обо всём отцу рассказала, то ли ещё как всё
перемутилось, только Пётр Кирилыч, раскрывши глаза на самом свету, хорошо
различил длинную шею, по шее шли такие пупырышки, замест сарафана чернела
суконка, и в стороне чёрный дырявый подол завивался в траве конским хвостом,
в головах же сидела травяная лягушка и громко квакала на Петра Кирилыча.
Вгляделся Пётр Кирилыч в лицо и обомлел: тётка Ульяна!
Не пошевельнётся она, глаза закатились, по всему лицу синие пятна и
такая истома; в губах набилась белая пена, и губы скривились и застыли в
поздней, похожей больше на усмешку, улыбке.
— Князь мой ненаглядный! — еле слышит Пётр Кирилыч Ульянин шепоток.
Схожа она теперь с лица со старухой, которую встретил он на дороге и принял
совсем не за то.
Кипьмя закипело под сердцем у Петра Кирилыча, и свет сразу померк,
словно кто сзади подбежал к нему и плотно закрыл оба глаза ладонью.
Размахнулся он далеко за спину обоими кулаками, со всей силы надавил коленом
живот и сам не своим голосом закричал на весь чертухинский лес...
Но не успел Пётр Кирилыч ударить. Взяла, значит, бобылка своё! Всю ночь,
видно, проходила она по пятам за Петром Кирилычем... И когда Маша со стыда
метнулась в кусты, Ульяна подстала Петру Кирилычу на дорогу, и тот на тёмный
глаз — бывает такая темь перед утром, когда ночь потушила последние звёзды,
а день ещё не настал! — на тёмный глаз не узнал её и поймал вместо Маши. Да
и на смертный этот грех обронила Маша на землю, когда убегала, красный
платок, а Ульяна, знать, сразу сметила всё, спряталась за куст на дороге
Петра Кирилыча, повязала дорогой платочек на простоволосую голову и
высунулась в нём из-за веток, когда, обезумев, искал Пётр Кирилыч с
растопыренными руками Машу по кустам у оврага... Сшиб он Петра Кирилыча с
глаз, потому что в первый раз увидел он в этом платочке Феклушу!
На худой, видно, час Феклуша забыла его на реке, на своё несчастье Маша
подняла, много раз лучше бы было, если б дубенские девки засунули его после
купанья Феклуши куда-нибудь под корягу, потому что всё же едва ли есть у
них, как у наших, баб, сундуки!
Но ведь так в жизни не только с Петром Кирилычем, а и со всеми нами
может случиться... да и бывает!
Подчас глядишь: вот-вот человек схватит судьбу за загривок, ан не тут-то
было, в самый нужный час в глаз и попала сорина!
* * * * *
Посластилась бобылка на старости лет, и, когда Пётр Кирилыч занёс над
ней кулаки, она только одно слово сказала и... обернулась в корягу...
Только когда совсем рассвело, Пётр Кирилыч немного очухался: на дворе,
глядит, белый день, руки у него оббиты, и с них капает кровь, рядом с ним
стоит на белом свету самый всамделишний Спиридон Емельяныч, и в сторонке
держится за ёлочку, словно боится опять упасть под овраг, испуганная,
бледная Маша.
— Вставай, вставай, Пётр Кирилыч. Что ты?.. Бог с тобой! — строго и
ласково говорит мельник.
Пётр Кирилыч поднялся, шатнулся к Спиридону, тот его подхватил под
локотки, а Маша обеими руками закрылась.
— Сунгуз, Спиридон Емельяныч!
— Что?.. Что ты мелешь?.. Какой там сунгуз... это же коряга!
— Сунгуз, говорю!..
— Пойдём-ка, друг... пойдём, я тебя причащу! — тихо говорит Спиридон.
За лесом нехотя плелось большое облако, похожее на бурую корову. Обещало
оно хмурый день, и мутное солнце в мутных глазах у Петра Кирилыча висело,
как грузное вымя...
Глава седьмая
НЕДОТЯПИН АРМЯК
ЛЁД И ВОДА
Теперь если вспомнить, что приключилось с Петром Кирилычем, да всё
уложить по порядку, так и вправду будет чудно: что в самом-то деле, был этот
Антютик аль нет?.. Али им совсем и не пахло и каким-то боком тут ко всему
прислонился хитрый мужик Спиридон Емельяныч?..
Время — большая квашня, за такой срок так все перемутится, что и концов
нигде не найдешь!..
Только и сам Пётр Кирилыч, когда он вошёл за Спиридоном в переднюю избу,
и у него в глазах мельком проголубело крыльцо, и надвходный голубок
крылышком махнул на него, — сам Пётр Кирилыч, засевши в красный угол, куда
его Спиридон посадил, долго, не моргнув, смотрел на Спиридона, на его чуть
поседевшую не по летам пышную скобку с кольцеватым загривком, на длинную
поддёвку ниже колен, глядел на всю эту непривычную мужицкому глазу чистоту и
зажиток, которые так и кидались из каждого угла на глаза: лавки покрыты
полотенцами, хоть и не праздник, на иконах дорогие оклады, стёкла на них --
не заметишь, по божнице идут из разноцветной бумаги кремли и по всем стенам
картинки, каких и на чагодуйском базаре не сыщешь, на полу ширинки лежат,
печка стоит в уголке, а не посерёдке, как у брата Акима, в глаз так и бьёт
белизной от неё. Словом, не мог сперва Пётр Кирилыч хорошенько решить: что
это перед ним сидит и в самом деле мельник Спиридон Емельяныч али всё тот
же... Антютик; увёл Петра Кирилыча на тёмный глаз поутру в заплотинное
царство и теперь смеётся его удивленью. Спиридон и в самом деле слегка
улыбался.
— Что это такое с тобой, Пётр Кирилыч, творится? — спросил Спиридон,
рассевшись на лавку и показавши Маше на угол, где не на что было присесть.
Ласково смотрит Спиридон на Петра Кирилыча, а у самого глаза так и
бегают по всему, словно спрятать что от Петра Кирилыча хочут, и Маша в
сторонке стоит, на Петра Кирилыча пугливо озирается — во всём чудится Петру
Кирилычу опаска перед ним и тревога, видно, он что-то нарушил и что-то
узнал, чего знать бы ему не доводилось.
— Что это с тобой, Пётр Кирилыч? Ты ведь такой дурниной кричал!
Послышалось Петру Кирилычу в этом вопросе большое участье к нему, и так
хорошо у Спиридона при этом засветились не по-стариковски под пушистыми
бровями глаза, что сразу язык у него развязался, и Пётр Кирилыч так и понёс
обо всём: как в лесу Антютика встретил, как ходили они с ним сватать
дубенскую девку, что видел и слышал от этого Антютика, как ставил на сома
возле плёса жерлицу — одним словом, до самой коряги дошёл... но ни об ней
ничего, ни про Феклушу не промолвился словом, потому что теперь и сам думал,
что коряга была как коряга, занесло её-де в половодье в овраг весенней
водой, а... Феклуша?.. Какая же это Феклуша, коли это была самая
настоящая... дубенская девка... только Пётр Кирилыч не сумел взять своё
счастье, потому что хоть и складный из себя мужик, а нерасторопен.
Слушает его Спиридон, широко расставивши ноги и полбороды заправивши в
рот, оперся о стол широкой ладонью и пальцами по нему слегка барабанит.
Кажется Петру Кирилычу, что Спиридон в бороду немного смеётся, но не так это
заметно, чтобы можно было на эту усмешку обидеться, потому что, конечно, и
вправду ведь в неудаче Петра Кирилыча всё же мало смешного.
"Говорить ему али нет, что больно он на Антютика всхож? — думает про
себя Пётр Кирилыч, путая всё больше в своём рассказе и сам сбиваясь с толку
от этой близости и похожести Спиридона. — Пожалуй, чего доброго, обидится
старик... он ведь, по слухам, духовой! Не гляди на него, что сидит перед
тобой и как молодой месяц светит... Через минуту может случиться... бровью
только моргнёт — и от тебя звания никакого не останется..."
Пётр Кирилыч, думая так, не к слову замолчал, глядя Спиридону прямо в
глаза. Спиридон прожевал бороду, отвернулся от Петра Кирилыча и принялся её
спокойно разглаживать широкой, как заслонка, ладонью.
Маша, глядя на это поглаживанье, ещё пуще побледнела в углу, и руки,
опущенные вниз, у неё задрожали: в сердцах отец али и в самом деле Пётр
Кирилыч ему пришёлся по духу, и что Маше будет за то, что она Петру Кирилычу
проболталась сдура да радости обо всём, о чём раньше бы из неё клещами слова
не вырвать, потому что и сама она свыклась с отцовской верой; кажется, в
огонь бы и воду пошла и скорей удавилась бы на тонкой верёвке с мутовки в
корчаге, чем ни с того ни с сего обмолвиться словом чужому человеку и на
отца, может, накликать беду.
"Знать уж... быть такому греху!" — не раз подумала Маша со вздохом, ещё
не понимая и не разгадав, как обо всём этом думает сам Спиридон и как он
поступит с Петром Кирилычем, который знает теперь, куда Спиридон Емельяныч
убирает на зиму картохлю.
Но по лицу Спиридона никогда ничего не поймёшь...
— Так, Пётр Кирилыч... так... да, друг сердешный... — говорит спокойно
Спиридон Емельяныч, видя, что Пётр Кирилыч на самом нужном месте осёкся и
глядит на него не сморгнув, — так... недаром тебя люди прозвали "балакирь"!
Ни лошадь, ни кобыла: не было вроде, а... было!.. Так... ну, а... хочу я
спросить... о боге как ты понимаешь? О боге? — повернулся быстро Спиридон,
словно ветром каким на него дунуло, опять по столу забарабанили пальцы,
бороду ещё больше заправил в рот и так смотрит на Петра Кирилыча, будто
только это и интересно ему от него услышать, а что там дальше с ним было да
приключилось, до этого Спиридону, знать, нет особой нужды...
Пётр Кирилыч поднялся с лавки, полотенце на пол свалил и руки расставил:
— Я... Спиридон Емельяныч, человек не божественный... живу как бог на
душу положит...
— Да... да... Пётр Кирилыч... так оно, пожалуй, и лучше... потому что
то же на то же выходит... А всё же... ежели такое дело случилось... Ты ведь,
сколь я пойму, сватаешь... Машку (так и огрел глазами Спиридон бледную
Машу)... Сколько пойму... так нам, Пётр Кирилыч, подумать бы вместе.
— Дык что ж, Спиридон Емельяныч, — подался Пётр Кирилыч весь к
Спиридону, — разве я отпираюсь?.. Только я говорю, что по этой самой части
слабенек... в церковь редко хожу... люди к заутрени, а я... по грибы... али
забор подпирать в огороде — надо же правду сказать...
— Правду говорить вот как надо... Соврать всякий сумеет!..
— Так и я же про то же... Что сказать?.. Я не поп!..
— И не дьякон! — засмеялся Спиридон во всю бороду, встал с лавки и не
торопясь положил за Петром Кирилычем полотенце на место, расширился во все
свои непомерные плечи и, всё ещё улыбаясь, потрепал Петра Кирилыча по
загривку: — Денежки на кон!.. Не отдал бы я тебе свою Машку, Пётр Кирилыч,
за деньги, а... теперь...
Маша закрылась рукой, Пётр же Кирилыч ещё шире руки расставил.
— ...бери, Пётр Кирилыч, задаром!
— Батюшка! — всполохнулась Маша из угла, словно курица оттуда
прокудахтала, протянула она руки к отцу и то ли просила простить её,
пощадить, то ли благодарила за такое быстрое решенье отца, которое было ей,
судя по всему, по душе.
— Молчи! — грозно топнул Спиридон, обернувшись к Маше, инда под ногой
половица погнулась и звонко отдалось в стекле: молчи! Занёс было руку, потом
опустил, с минуту подумав, снова поднял и, сложивши крест высоко над
головой, как будто крестом хотел Машу ударить, подошёл к ней и...
благословил.
— Поди нарядись, полудурье... Чего ты на сговор вышла фефелой, иль за
ночь сестрин сарафан износила?
Грохнулась Маша Спиридон Емельянычу в ноги, схватила его за сапоги и
стукнулась громко в них лбом, потом поднялась с опухшими глазами и с большой
слезой на левой щеке, поклонилась снова в пояс сначала отцу, потом Петру
Кирилычу и, не разгибаясь от поклона, бросилась к двери. Пётр Кирилыч не
знал, как ответить, и потому неловко только мотнул головой на Машин поклон.
* * * * *
— Что ж, Пётр Кирилыч, дело оно неплохое, — начал Спиридон совсем
другим голосом, как будто ничего не случилось и на Машу он совсем не кричал,
а так уж это и нужно: отцовский обычай. Только брови лежали над глазами
словно волчьи хвосты, на которые Пётр Кирилыч не мог глянуть без страха. --
Ты садись, Пётр Кирилыч, в ногах правды нету... Что ж... говорю... вместе
небось мельничать будем, не всё же тебе молоть языком!.. За это хлебом не
кормят.
— Да разве я прочь от дела, Спиридон Емельяныч? — оживился Пётр
Кирилыч.
— Пора!
— И Маше хорошо будет со мной, — прибавил Пётр Кирилыч, не зная, что
дальше сказать Спиридону, когда у него над глазами от каждого слова волчьи
хвосты так и растут... и из глаз зелень идёт...
— Доброе слово! Только вот с тобой нам как будет обоим?..
Пётр Кирилыч не сразу нашёлся ответить. Потом вспомнил, что про него
стороной судачат в деревне, и тихо ответил:
— Я не разбойник, Спиридон Емельяныч!
— Разбойников я... не боюсь, — вскинул голову Спиридон Емельяныч. --
Чего я боюсь, — сказать тебе, так не поверишь, пожалуй! — хитро сморгнул
Спиридон и улыбнулся.
С водонос непомерные плечи, руки, — говорили, Спиридон ими безо всего
выворачивал пни и таскал из земли молодые деревья, как ребят за вихры, --
ещё чего Спиридону с такою силищей бояться!
— Боюсь я пуще всего, Пётр Кирилыч, знаешь кого?.. Отца Миколая!.. На
ведмедя голый выйду... а на эту гниду... пожалуй, что нет!..
С этим словом Пётр Кирилыч припомнил странный звон, который он слышал с
обрыва, когда они с Машей шли по берегу недалеко от моста и Маша обмолвилась
о Спиридоновой вере, вспомнил всё, что болтали в своё время про брата
Спиридона Андрея, и без дальних слов обо всём догадался.
"Так вот оно что!" — смекнул Пётр Кирилыч и немного думая выпалил как
из ружья в Спиридона:
— Спиридон Емельяныч... возьми меня в свою веру!
Спиридон даже немного шатнулся.
— Человек — не кулёк, под мышку его не ухватишь, а вера в человеке --
вот здесь! — Спиридон Емельяныч показал на пупок. — В самой серёдке!..
— Ну, так тогда... научи богу молиться и верить... Сделай милость
такую!.. Я ещё по-хорошему-то... ни в одну веру не верил!
— Молись, Пётр Кирилыч, так же, как и живи, а живи так, будто читаешь
молитву... вот и вся недолга!..
— Молитвы я знаю, Спиридон Емельяныч...
— Знаю, что знаешь... небось не татарин... надо вызнать в человеке
самое главное.
— Ну вот и скажи: что же в человеке, по-твоему выходит, главнее...
всего?
— Всего главнее, Пётр Кирилыч, плоть в человеке.
— А ведь и верно... пожалуй, — простодушно согласился Пётр Кирилыч.
— Плотен мир, Пётр Кирилыч... Во-вторых же, и главнее всего, самое
главное — дух!.. Только что есть плоть в человеке и что в человеке есть
дух?
Пётр Кирилыч так и впился в Спиридона. Спиридон же в плечах будто ещё
шире раздался, на лицо весь просветлел, словно невидимые руки зажгли большую
лампаду, у которой стоял Спиридон, опираясь в оконный косяк, борода заходила
волной, и, как у молодого, от широкой улыбки в бороде сверкнули белизной
крепкие зубы.
— Сказано бо в книге "Златые уста": "Плоть в человеке крепка и упорна,
как зимний лёд на реке, дух же прозрачен и чист, как вода речная под ним,
бегущая по золотому песку чисел, сроков и лет!.. Растает лёд на реке и
сольётся в виде стоялой и отяжелевшей за зиму воды с весенней весёлой водою,
тогда придёт на землю весна и поднимет над головой высокую чашу, до края
налитую светом и радостью, и из чаши Вечный Жених отопьёт только глоток!..
Сотлеет упорная плоть и сольётся с духом текучим, рассыпавшись прахом,
смерть с дороги под окно завернёт и подаянья попросит, и никто ей в куске не
откажет и даст самый лучший кусок! Вот что плоть в человеке и что в человеке
есть дух!"
— Д-у-у-х! — зачарованно передохнул Пётр Кирилыч, схватившись рукой за
глаза, будто больно им было от света, идущего от Спиридона.
— Сказано бо было и то: "Человек в землю уходит, чтоб сбросить в земле
истлевшую плоть и жить в плоти плоти, сиречь в нескончаемом духе, ибо дух
есть — нетленная плоть, но человеку не легко расставаться с землёю и с
земною любовью, как и змее вылезать из старой обшарпанной кожи. Значит, дух
в человеке и плоть, лёд и вода, суть два закона одного естества, и оба их
надо исполнить, и ни одним нельзя пренебречь".
Спиридон обмахнул лоб рукавом и замолчал.
— Поэтому... по этой книге выходит, монахи стараются... зря? --
спрашивает Пётр Кирилыч.
— Здря... потому: лёд и... вода!..
— То есть как, Спиридон Емельяныч? — переспросил Пётр Кирилыч.
— Да так...
Хотел Спиридон Емельяныч ещё что-то прибавить, но за спиной у него чуть
скрипнула дверь, Спиридон на слове запнулся и опять замолчал... Замолчал и
Пётр Кирилыч: в двери показалась Маша в голубом сарафане, который ей
подарила Феклуша, в белой шёлковой косынке на голове, на которой цвели
хитрым рисунком цветочки.
Пётр Кирилыч уставился на Машу и сначала глазам не поверил: уж то ли
сряда на человеке такую силу имеет, то ли ещё совсем не пришёл в себя Пётр
Кирилыч, только таких девок Пётр Кирилыч не видел сроду-родов... разве вот
когда в первую ночь Антютик показал ему дубенское дно и у плотины ворота
раскрылись... Только там было всё ночью, в луну, да и... было ли в самом-то
деле?.. Угораздился же сказать Спиридон: не было вроде, а... было! А тут:
белый день, Машу можно за руку взять, колокольчики по подолу и спереди
падают вниз по каёмке, белый платок из чистого шёлку, индо хрустит от него
на зубах, на плечах расфуфырка, а в расфуфырках известно — девку можно
понять и этак, и так, а какая она на самом-то деле?..
— Девка вроде как ничего?! — шутит Спиридон Емельяныч, оглядывая Машу
и подводя к ней Петра Кирилыча за руку. — Только что же это ты сама-то
нарядилась, а жених так и будет в рубахе? Небось не пастух... Поди
принеси-ка армяк!
— Слушаю, батюшка, — пропела Маша тонким голоском и неторопливо пошла
за печку.
Прозвенели с неё колокольчики на всю избу... и вот теперь уж чуть
слышно, как из самой земли, золотым звоном звенят они под ногами, а под
ногами в этом месте, по всему, должно быть заплотинное царство, где, хоть
всё и так же, как и у нас, но живут там не по-нашенски, а... совсем
по-другому!..
Не хотелось Петру Кирилычу больше ни о чём говорить со Спиридоном,
хитрый он всё же, выходит, мужик, да и сам Спиридон, видно, любил больше
молчать. Стоят они возле печки и смотрят под ноги...
Не скоро Маша вернулась...
* * * * *
— Прими, батюшка! — поклонилась Маша отцу.
Спиридон осенился широким крестом и развязал узелок.
— Крестись, Пётр Кирилыч, только крестись уж по-нашему, а... не
щепотью... Так будешь нюхать табак... вот как, — сложил он Петру Кирилычу
пальцы, как благословляют попы, — в двуперстие. — Крестись на одёжу: вишь,
какой армячок... В ём один мужик на тот свет, было, собрался, да... его не
пустили!
Пётр Кирилыч принял слова Спиридона за шутку.
— Скажешь ещё, Спиридон Емельяныч!..
— Право слово... Что ты такой за... Фома? Срядили монахом и вместо
Ивана... назвали... Петром!..
— Диковина! — усмехнулся Пётр Кирилыч и неловко полез в рукава.
Пришёлся ему армяк в самую пору, словно стёган по мерке. Спиридон
перекрестился, глядя на Петра Кирилыча, перекрестилась и Маша, и Пётр
Кирилыч почуял в своей руке её холодную руку.
— С богом! — сказал Спиридон и, откинув полог у печки, на глазах Петра
Кирилыча стал... опускаться... Оттуда заголубело, крепко ударил Петру
Кирилычу ладанный дух, и дневной свет смешался с неживым меркотным светом.
СЕДЬМОЕ НЕБО
Пётр Кирилыч сходил за Машей по крутым ступенькам на ощупь, зажмуря
глаза и держась за сердце и в самом деле немного ослепши от этой быстрой
смены тусклого непогожего света на призрачный, больно бьющий в воспалённые
глазницы свет от разноцветных лампад.
Сквозь дрожащие от полыханья огней ресницы видятся они Петру Кирилычу
везде в памерках подполицы в великом множестве, голубые и синие, жёлтые и
розовые, все на золотых витых цепочках, тонких, с широкими бантами из
разноцветных лент, какими девки в Троицу себе повязывают косы перед
хороводом. Чувствовалась в этих лентах и причудливая девичья рука,
отведённая от Машиного сердца строгой отцовской рукой.
Мерцают лампады с обоих боков на Петра Кирилыча, уходя в самую глубь
подызбицы, и там синь густеет и мглится, как в глубокой плотине вода.
Проморгались у Петра Кирилыча изумлённые глаза, только когда Маша
остановилась и больно зажала в погорячевших пальцах его правую руку.
— Сложи, Пётр Кирилыч, руки на сердце, — слышит он Машин шепоток, --
сейчас тятюшка службу служить будет.
Пётр Кирилыч улыбнулся, взглянувши на Машу, с какой строгой важностью
она это сказала, и по-столоверски сложил на груди руки. Радостно и необычно
было для него это меркотное лампадное сиянье, мельканье и подмигиванье изо
всех уголков. {{Куда ни взглянешь, спереди и с боков играют огоньки, словно
в гулючки}}, и сама подызбица кажется такая большая.
"Должно, что во весь дом хватит", — хозяйственно прикинул Пётр Кирилыч,
еле различивши в темноте заднюю стену.
В углах скопилась густая и неподвижная синь, то ли от ладанного дыму,
которому никакого выхода отсюда не было, кроме как в землю, и он оседал
сине-зелёным чадом, собираясь в неподвижные клубы, то ли от синего света
лампад, только в сини этой уходили стены перед глазами, шатаясь, и над
головой летел потолок.
Над головой раскинуто вышитое сусальными звёздами, засиненное в корыте
простой синькой домотканое небо, и по середине его катится, как
взаправдашнее, золотым канительным колесом солнце мира, и у самого солнца,
держась за него рукою, с блаженной и скорбной улыбкой смотрит вниз на землю
пречистая мати. Сокрушённо она склонила в синем плате голову вниз, и вся
тонет в стрельчатых лучах головного венца — то ли образ, то ли картина, то
ли просто бесплотное видение на прояснённый смертный взгляд Петра
Кирилыча — хорошо он и сам не разберёт... Видно, что в своё время не жалел
Спиридон ничего для этого благолепия.
По стенам угодники разные из каждой, кажется, щелки глядят, большие и
маленькие, в окладах и голенькие, в одной власянице и рясе, одни
сугорбившиеся на иконной доске с поджатыми старостью кверху плечами, другие
во весь рост и силу, с крепкими и молодыми ликами, с усиками, как у
чертухинских парней в жениховую пору, и с такими же игривыми колечками и
завитушками надо лбом. Уставились они пристально на Петра Кирилыча и будто
пристально его разглядывают.
"Ишь, тут как всё вроде как по-другому, чем у попа Миколая, — думает
Петр Кирилыч, оглядывая вокруг тёмные торжественно-прокоптелые лики, --
святые-то у него как родня какая!.."
Стоят, рукой подать от Петра Кирилыча, четыре евангелиста с большими
книгами в руках, во весь рост, глаза светом исходят, венцы огнем пышат;
справа от алтаря Микола, оклад на Миколе толстенный и весь в камушках, как в
заводине дубенский берег усыпан, вроде как с лика смахивает немного на
чертухинского старосту Никиту Родионова, строг тоже по всему, а мужик ничего
себе, не вредный и весёлый; рядом с ним то ли Иван-воин стоит, то ли Павел
Безрукий с рогатиной, лик заспанный, ленивый и дрёмный, как весь наш
чертухинский лес. Куда ни посмотришь, куда ни поглядишь, отовсюду глянет
святой и то кольчугой разузоренной блеснёт в синем полумраке, спадающей с
плеч до самых коленок, то ризой в глаза ударит, инда посьшлются от цветов и
красок из глаз тоже разноцветные искры. Видится Петру Кирилычу в этой
иконной толпе вытянутая, как на мирской сходке, через плечи мироедов и
заправил чертухинских робкая голова брата Акима и, поглядеть если
пристально, благоверная Анна, в памерках свечей лампад приставшая боком к
другим, как часто на иконах рисуют малоискусные богомазы, думая на одной
доске побольше святых уместить, исподлобья смотрит на Петра Кирилыча и, ни
дать ни взять, совсем как невестка Мавра.
Да и сам Спиридон Емельяныч похож теперь в своей неподвижности перед
алтарным входом на какую-то большую икону, вроде тех чудотворных, которые в
коровий мор годов десять тому назад возили по нашей округе. Лик у него
обращён прямо в седьмое небо и человеку незрим, к земле же — одна спина и
затылок, на котором чётко лежит масляным кружком мужицкая скобка. Только у
какого святого были такие широкие плечи? Уж больно был Спиридон Емельяныч
широк, кажись, не писал ещё ни один богомаз такой иконы, на которой бы мог
при искусстве уместить всю эту силищу!
— Миром с миром... осподу помолимся! — вдруг прогудело по моленной, и
в разных углах отдалось: "Оспу помомся, оспу помомся!"
Пётр Кирилыч одернулся в своей задумчивости и положил за Машей вслед
прямо Спиридону Емельянычу в спину первый столоверский поклон. Риза на
Спиридоне широченная, цветами с луга райс
...Закладка в соц.сетях
