Жанр: Драма
Чертухинский балакирь
...ри года...
— Это что же три года? Вот уж тут не пойму!.. Скоромного не есть, что
ли?..
— Я же сказал тебе, Михаловна, что большого разумения по вере у тебя
быть не должно, хотя ты и не знаешь щепоти... Чувствуй: Христос тридневно
воскрес!..
— Понимаю: тридневно!..
— Поняла, скажем... Теперь: каково нам заповедано эти три дня хранить
нерушимыми в жизни нашей и сердце?.. Ведь спаситель был три дня в...
смертной плоти!.. Познал плотскую смерть, как и не мы же, грешные, то есть
был мёртв!..
— Понимаю: иже из мёртвых!..
— Отсюда и заповедь: не убивать своей плоти — могий да может! — а во
искупление трёх смертных дней спасителя мира искуситься во плоти три года,
когда плоть получит венец!..
— У меня, Спиридон, как дым в голове: слушаю тебя, а и, правду ты
сказал, мало что понимаю... Наше бабье дело — плакать да бить побольше
поклонов, когда страсти читают!..
— Опять же как ты не поймёшь, — уже вошёл в жар Спиридон Емельяныч, --
насчёт воздержания надо нам установиться, об нём и идёт разговор!..
— Какого, вот я хорошенько в толк не возьму... Пост наложить?..
— Пост тут плёвое дело. Три года молодые должны друг друга не
трогать... ни персью, ни естеством!..
— Вот оно что... батюшка, Спиридон Емельяныч... не вынести... подумать
только — три года!...
— Три года!..
— Может, сколько-нибудь да скостишь?..
— Эко слово: скостить!.. Не в моей воле... Видно, нам с тобой, Авдотья
Михаловна, ни до чего так не допеться. Иди-ка ты лучше малину сбирать.
Феколка тебе тут наши места покажет! Она у меня — ох, ягодница!..
— Что ты, Спиридон Емельяныч, взъерошился?.. Я ведь по-бабьи сказала...
нельзя, так и ладно, — испуганно заспешила Авдотья, оглядываясь по комнате:
не слыхал ли кто?..
— Согласна?..
— Ты лучше ведь знаешь, как надо по вере, чтобы всё было по уставу да
по правде...
— Согласна или нет, тебя последний раз спрашиваю ? — привстал с лавки
Спиридон Емельяныч с лицом строгим и непреклонным, с бородой, так и
напружившейся вокруг порозовевших его щёк.
— Сог... ласна! — тихо ответила Авдотья и сама привстала.
— Ну, если согласна, сватья, давай становись под икону, положим для
крепости начал, а потом об руки стукнем!..
Выкатила Авдотья на Спиридона Емельяныча глупые бабьи глаза и ничего ему
больше не сказала, встала под икону. Спиридон бросил ей под ноги подрушник,
тонкую подушечку, покрытую сверху парчой и с шёлковым подбоем, перекрестился
и {{выбрал себе толстую и длинную, а Авдотье лестовку, какую поменьше...}}
Долго Авдотья Михайловна и Спиридон Емельяныч молились...
Авдотья во время молитвы одним глазом косила Спиридону Емельянычу в
спину и, сжавши тонкие, чётко прочерченные губы, думала про него, что такого
борового медведя и боровой медведь не переломит: вспомнила она старую
историю про Спиридона Емельяныча — был у него один такой случай с
медведем!..
В тайне своей бабьей души, далёкой от мудрости веры, она решила сама про
себя, что ничего путёвого и прочного с её сыном из этой заповеди не выйдет,
но что всё же Феколка девка им подходящая: не городская шаромыжка и не
деревенщина — серая голь!.. Потому-де на деле там будет виднее...
"Никто же, как бог!" — не раз сказала она про себя, кланяясь за
Спиридон Емельянычем в землю и глубоко вздыхая — столоверки во время
молитвы все часто вздыхают: вот-де, какие мы грешные! — потом снова
внимательно начинала следить за широкой спиной Спиридона, чтобы не
пропустить какого поклона, и когда кланяться в землю, и когда только в пояс,
потому что сама поклонного устава не знала, а поклоны спутать в молитве нет
того хуже: зазря пойдёт вся молитва!..
Спиридон же молился истово, с расстановом, как только одни старые
столоверы умели молиться, с осанкой клал широкие и большие поклоны: пока
рукой грудь обведёт! В землю кланялся сразу на оба колена, как конь к воде
на крутом берегу, не как мирские: одной ноги не донесёт, а уж снова как
столб! Читал молитвы ирмоса и псалмы, не глядя на подставку с толстой книгой
в кожаном переплёте, по краям с медными большими, как засовы у ворот,
застёжками, так и оставшейся не раскрытой, потому что клал её Спиридон
Емельяныч на подставку для-ради порядку, читать же был не особо горазд и
больше брал всё по памяти: любой богослужебный чин знал Спиридон Емельяньгч
на память до последнего слова!..
"Не хуже любого попа отчитат!" — думала про него Авдотья...
Потом Авдотья упрела и наполовину уже не слушала Спиридон Емельяныча.
Стала она, переминаясь затёкшими ногами на месте, поглядывать часто на окна
и думать о том, что так, пожалуй, Спиридон домолит её до скотины... Держала
Авдотья лестовку в руках, забывши уже перебирать на ней ремённые шарики,
чтобы отсчитывать амини и поклоны, и думала, взглянувши, из какого добра
лестовка сплетена, что шарики на ней крупные и похожи они на овечьи
говёшки... Потекли так в голове Авдотьи мысли привычные и тёплые, как будет
хозяйство с молодухой расти, хорошо бы внука поскорее, дом выстроить
потеплей, и скоро заметила, что за окнами в опущенных низко ветках берёз
начинало чуть розоветь!..
Как-то мелькнули перед Авдотьей в окне два больших синих глаза и
полыхнули кумачовым полохом две круглых румяных щёки, на стекле будто
осталась нежная девичья улыбка, на которую Спиридон Емельяныч, не прерывая
молитвы, только сурово махнул для креста занесённой рукой; то ли это
Феколка, заждавшись решенья отца, дотянулась до оконца с завалка и украдкой
заглянула в него, то ли это уже заходила за рощу заря, — только Клиниха
улыбнулась еле заметно Спиридон Емельянычу в спину и положила не по правилу
глубокий поклон.
Скоро Спиридон Емельяныч перешёл на частые поясные кресты, читал молитвы
не вслух, а про себя, отчего борода быстро подымалась краешком и опускалась
на грудь, и с последним земным поклоном поднял свой и захватил Авдотьин
подрушник, потом положил ещё три поясных и, повернувшись к Авдотье,
поцеловался с нею три раза, и оба поклонились в ноги друг другу...
— С богом, сват! — сказала Авдотья.
— С богом, сватья! — ответил Спиридон.
Долго ещё Авдотья просидела потом со Спиридоном на лавке, покрытой
вышитым полотенцем, в красном углу и обо всём — где венчаться, чтобы попы
про веру не пронюхали, где свадьбу играть, какое будет всё же за Феклинькой
приданое, цацы да вацы, — наговорилась досыта!..
* * * * *
Спустя две недели, в конце красной горки, у Авдотьи Клинихи была весёлая
свадьба. Спиридон Емельяныч сидел рядом с Авдотьей и пил холодную воду,
потому другого чего себе не позволял. Избёнка у Авдотьи хоть и немудрящая, о
два окна у самой земли, но зато у Митрия Семёныча паили дела в городу,
человек мастеровитый, одет как барин, карман с отворотом. Собралось,
почитай, всё Чертухино, из Гусёнок немало наехало всякой родни, столы
вынесли на улицу и тут же на улице уставили четыре бочки из-под капусты,
пропаренных перед свадьбой с можжевелкой, и в бочках шапкой пенилось и
выбивало за край густо захмеленное на изюме пиво...
На этой свадьбе был и Пётр Кирилыч...
Первый раз в своей жизни Пётр Кирилыч набрал в рот мёртвой воды, молчал,
сидя в углу, и сперва не шёл ни на какое веселье, инда всем глядеть на него
было чудно...
Да и трудно было Петру Кирилычу подыскать себе подходящую компанию: с
парнями он век не водился, до девок был неохоч, а с мужиками ему тоже
неловко, потому неженатый; все сидят с жёнами, как и люди, один Пётр Кирилыч
не как человек — ни в тех ни в сех!..
Сидит Пётр Кирилыч сычом за столом и то и дело тишком поглядит на
середину стола, где рука об руку с Митрием Семёнычем, таким же чёрным, как
Петька Цыган, покрыта вся белой кисеёю Феклуша, и на её подвенечном
сарафане, плотно облегшем упругую грудь, голубые цветочки...
"Раздуванчики какие!" — подумал про себя Пётр Кирилыч и почему-то
покраснел.
И Феклуша тоже взглянет как бы ненароком на Петра Кирилыча из кисеи и
неизвестно с чего так и зальётся вся краской... Что уж у них там допрежь
этого было, никому хорошо не известно, а может, и ничего не было, а...
так...
Ну да этого никто и не заметил: деревенский глаз не очень дометлив!..
* * * * *
Только к утру Пётр Кирилыч словно сорвался...
Схватил он Ульяну в охапку и прошёлся с нею такого круга, что у всех
глаза вылезли на лоб: больно уж Пётр Кирилыч мастер был отрабатывать ногами
и языком в скороговорку разные хитрые завитухи.
Я не сам пляшу:
Меня черти трясут...
Чертеняточки
За пяточки
Подяргивают!
Отбил Пётр Кирилыч все каблуки у сапог и своими балачками надорвал
подпившим мужикам животы: никогда ещё в Чертухине не было такого веселья,
бабы и мужики нализались все вповалёху, и когда продрали глаза, чтобы
опохмеляться и опохмелять жениха, так на самой лучшей тройке Петра Еремеича
Авдотьин сын Митрий Семёныч уже катил во весь дух возле Чагодуя, а может, и
дальше, а с ним вместе, прижавшись к нему, и мельничья дочка Феклуша...
ДВУИПОСТАСНАЯ ТВАРЬ
В тот вечер, в который Пётр Кирилыч встретил Антютика в лесу, сидела
Феклуша одна на плотине...
Спиридон Емельяныч рано залёг. Маша, должно быть с устатку, загнавши с
луга корову, тоже заснула, захрапевши наперегонку с отцом... Феклиньке
сделалось от этого скучно...
Спать ей не хотелось, как бывает всегда перед дорогой, потому осторожно,
чтобы не побудить отца и сестру, вышла сначала посидеть на крылечке, а потом
что-то вдруг потянуло на реку, и она, не притворивши хорошенько дверь за
собой, пошла за ворота...
Кружилась у Феклуши голова и в глазах ходили туманы...
Должно быть, тоже устала день-деньской с утра бить поклоны и читать за
отцом большие молитвы: Спиридон Емельяныч сегодня её причащал...
Три года прошли, как Феклуша тут же из-за свадебного стола уехала с
мужем в Москву и прожила их ни разу и во сне никого не увидев: боялась
Феклуша проклятья отца, которое он посулил ей на последнее слово при
расставании...
Митрий Семёныч за все три года сильно стал в мастеровом своём деле в
гору идти, держал немало чужого народа, сам только кроил да фасонил,
одевался как барин, по-городскому, и не обращал на Феклушу никакого
вниманья... Зачастую Митрий Семёныч пропадал по целым ночам с городскими
приятелями, Феклуша плакала сначала, тайком богу молилась, потом обтерпелась
и скоро ко всему приобыкла.
— У Митрия Семёныча вон какие дела — с тем надо посидеть, с тем
поговорить, на одном мозоле только хлеб в поле растёт!..
Митрий Семёныч обувал и одевал её срядно, зря не строжил, хотя по целым
дням подчас не говорил с ней ни слова...
Выучилась за это время Феклуша тачать заготовку, кроила по любому фасону
не хуже другого; вообще хорошо обрукалась и стала заботливой и терпеливой
женой...
Теперь, спустя три года, по наказу отца приехала она на последний пост и
молитву, и от этой последней молитвы, от едкого ладана, который любил
Спиридон Емельяныч, как иные мужики любят только одну заливуху, от полыханья
свеч в их тайниковой молельне плывёт у неё в ушах, откуда неведомо, звон...
Сделалось ей в этот вечер, как никогда ещё не было, грустно... На сердце
как ком, и в глазах ещё синей заколыхалась водяная прозрачная зелень и синь,
когда она повернула от ворот на плотину...
Первый раз она спросила себя, для чего это отец наложил на неё такую
тяготу и утому... От отца она ни слова никогда не слышала в объясненье, а
спрашивать было не в домашних порядках Спиридона Емельяныча...
Тут-то и пришло ей в голову песенку спеть, которую слышал Пётр Кирилыч с
Боровой дороги, когда они шли с Антютиком сватать дубенскую девку...
* * * * *
Сидит Феклуша у самого края плотины и на воду смотрит.
И впрямь, должно быть, хорошо в этой воде... Какой только малявки в ней
нет, какие мягкие растут по берегу травы, и как зелено в этой траве чешуится
вода, когда со всей силы сине-зелёным лучом хватит по берегу месяц!..
Сидит Феклуша и не замечает уже, как вокруг неё всё гуще и гуще плывёт
дубенский туман, расстилаясь под самые ноги, как дым из подовинья...
Преображает он прибрежные кусты и деревья в диковинные дворцы и палаты,
каких и в Москве не увидишь за высокой кремлёвской стеной, и саму убогую
мельницу скрыл совсем с глаз, как рукой смахнул...
Не заметила она и того, когда вышел из дому Спиридон Емельяныч и по
какому-то делу ходил на другой берег Дубны. Увидала Феклуша его, когда он
уже домой возвращался, шёл неторопливо по мосту и ещё издали махал ей из
речного тумана рукой...
Очнулась совсем Феклуша, когда на плечо ей легла широкая и большая
ладонь, а за собой услышала такой ласковый голос отца, какого она ещё
никогда от него не слыхала:
— Ну вот, милая дочка, и прошли все три года, ровно три дня... Небось
хорошо теперь и на сердце привольно?..
— Мне, батюшка, всегда хорошо!..
— Доброе слово!..
— Какой ты, батюшка, ласковый!..
— Люблю тебя очень... Как же: завтра провожать тебя будем... Поутру
Пётр Еремеич тройку пригонит, поезжай, значит, с богом и уж теперь спи с
мужем как ни захочешь...
— Батюшка!..
— На доброе вам обоим здоровье!.. Только, Феколка, непременно сына
роди, с девчонкой ко мне и на глаза не кажись...
— Что бог пошлёт... как загадать!..
— Доброе слово!..
В это время туман ещё гуще заволок берега, и по берегу так и залились,
как на заказ, соловьи, просыпав сразу на воду тысячу серебряных и золотых
колокольчиков...
— Важная эта птичка... птица-повада!.. Птица эта мужичью стезю
стережёт!.. Спать не даёт ни молодым ни старым...
— И то, тятенька, что-то не спится... должно быть, это перед дорогой...
— Перед дорогой... и перед счастьем, Феклуша!.. Какая ты стала,
Феколка, подбористая да видная, как я погляжу!.. То-то небось Митрий Семеныч
теперь ждёт не дождётся!..
Феклуша уронила глову на колени и боится на отца взглянуть: больно ей по
сердцу ударили его последние слова.
— Нет, тятенька, — тихо говорит она, — Митрий Семёныч меня нисколечко
не ждёт!..
— То есть как же это такое — не ждёт?.. Выдумаешь ещё!..
— Да так и не ждёт... Никакой выдумки моей нет... говорить только тебе
побоялась!..
— Чего же бояться? Вот дура... а в городу ещё пожила!..
— Боялась, что проклянёшь... меня с Митрием Семёнычем!.. Да всё равно
про него люди давно судачат, услышишь и сам!..
— А ты, что люди говорят, слушай, только не больно... на то у людей и
язык, чтобы мазать им чужие ворота...
— Нет, батюшка, на этот раз, кажется, правда!..
— Ну-ну!.. Несь какие-нибудь девичьи придумы?..
— Ох, тятенька, не до придум мне, сама видела... как он на девке
лежал... Мы мастерицу держали — ряба-ая!..
— Это нешто: человек ряб, годился бы в ряд!.. Только это он, девонька,
так... ради баловства, может, какого!..
— А со мной спал все эти три года... спиной... ни разу и не
повернулся...
— Так, дочка, и надо!.. Так и надо!.. Так лучше... Зато теперь ты
вернёшься в Москву, на тебя не наахаются люди: откуль, дескать, такая краля
в Москве?..
— Ты, тятенька, шутишь, а мне инда до слёз...
— Нет, не шучу: поглядись на себя хорошенько!..
— Не приучилась, батюшка... я мимо себя в зеркале прошла... Только вот
теперь бы поскорее доехать...
— Чего теперь спешить?.. Доедешь!..
— Я бы уж сумела прилучить Митрия Семёныча, за мной вины нет никакой!..
Накрепко бы к себе привязала!..
— Только захвати, дочка, верёвку потолще!..
— Ты, тятенька, надо мною смеёшься или жалеешь? Я не пойму!..
— Придумы!.. Полно, дочка, всё хорошо в этом мире!.. Разве может быть в
нём что-либо плохо?..
Смотрит Феклуша на отца во все глаза и не узнаёт его по речам, по всему;
вроде как отец с виду всё тот же, как и всегда, а говорит такое, что и
слыхом раньше не было слышно... да ни о чём и не говорил допрежь Спиридон
Емельяныч с дочерьми никогда, окроме как по дому да по хозяйству, с виду был
всегда суров и неприступен, хотя дочерей, знали они, сильно любил...
— Батюшка, — спрашивает Феклуша, улыбаясь отцу, — чтой-то ты седни
сам на себя не похож?..
— А что? — улыбнулся и Спиридон Емельяныч...
— Да так, больно речист... и... какой-то чудной, я тебя ещё никогда
таким не видала!..
— Так, Феклинька, молодость вспомнил!.. Уж и не думаешь ли ты, что я
вас с Машкой в тёмном лесу под ёлкой нашёл?..
— Мамки мы обе не помним!..
— То-то и дело... а она сильна... Плоть в человеке всего на свете
сильней!..
— Плоть?..
— Она самая... Сядь-ка, дочка, подвинься поближе ко мне!..
Пролетела низко ночная сова и задела было Феклушу крылом, но увидала...
и как камень упала за куст... Феклуша вздрогнула, отцу пугливо заглянула в
глаза и подсела поближе...
— Хочешь ты попригожеть?..
— Ой, батюшка, как же мне не хотеть... Ты ведь сам знаешь теперь про
Митрия Семёныча.
— Это нешто!.. Так слушай: пост и молитва для души как румяна лицу...
Теперь знаешь ещё что тебе надо?..
— Нет, батюшка, сама я ничего не знаю, я всегда слушала, что ты мне
прикажешь!..
— Доброе слово!.. {{Вот что теперь, дочка: поди сейчас и окунись на том
вон склону в лунную воду}} и плёс обплыви... ты ведь у меня плавать
горазда!..
— Ой, что ты, тятенька, боязно!..
— Ничего, не бойся... я постерегу на плотине, а если кто и набредёт на
тебя, так я так отшугну — своих не узнает!..
— Боюсь, тятя!.. Тятенька, страшно!..
А месяц так и бьёт, так и сыплет зелёное золото в то место, куда указал
Спиридон Емельяныч, и в том месте Дубна так и поёт, словно что-то хочет
сказать своей говорливой струёй, да на человечьем языке у неё ничего не
выходит...
— В жизни человека всё по двум дорожкам идёт, потому и сам человек как
бы на две половинки расколот!.. Одной половиной человек в небо глядит, а
другой низко пригнулся к земле и шарит у неё на груди огневые цветы!..
— Ты, батюшка, мне попонятней... я что-то мало тебяв толк возьму, до
того ты сегодня чудной!..
— Чудного тут нет ничего: после такого искушенья ты должна и сама всё
без слов понимать!..
— Говори мне, батюшка, ещ ё говори! — прижавшись к отцу, шепчет
Феклуша...
— Дух!.. Ты попамятуй, дочка: дух!..
— Ду-ух!.. — повторяет привычно за отцом Феклуша, как молитву.
— Плоть!.. Ты попамятуй, дочка: плоть!..
— Плоть!.. Плоть!..
— Всему своё время!.. Слушай: всё сотворено по двум ипостасям... По
одному пути всё падает вниз... по другому всё подымается кверху!.. Кверху
деревья растут и вниз падает камень!.. Потому есть луна и есть солнце, есть
звери денные, и есть звери ночные... потому и сам человек есть не что, как
двуипостасная тварь!..
— Мне, батюшка, дивно глядеть сейчас на тебя и радостно слушать, не
пойму сама почему!..
— Слушай, Феклуша моя: пришёл и тебе второй и самый радостный срок!..
Пришёл тебе час окунуться в лунную воду и познать свою плоть!.. Отныне плоть
лелей и заботься о плоти и думай о ней каждочасно и не отступайся от неё до
последнего издыхания... Иди, иди, Феклуша, омойся в лунной воде...
Феклуша встала с плотины и покорно пошла под уклон...
Там на тихом ветру у самой Дубны чуть полоскали в воде ветками
прибережные ивы.
Они расступились пред девкой, как пред какой царицей, но Феклуша прошла,
как молодая царица, и на них не бросила взгляда. В глазах у неё колыхалась
такая бездонная синь, будто сама весенняя полночь со своими звёздами и с
месяцем посередине упала ей на глаза, и она ничего уж, кроме густо
насыпанных звёзд, кроме высокого месяца да под месяцем отливающей месячной
синью воды, — ничего уж не видит!..
ДУБЕНСКАЯ ЦАРИЦА
Теперь времена вот какие: старику надо весь день пробожиться, чтобы
молодой хоть на одну минуту поверил... Так руками все и замашут, так и
засуют кулаки, и не успеешь раскрыть как следует рта, как тебя уже
столовером и дураком назовут...
Ну-к что ж? Оно, может, это и верно — ведь мы старики!..
Только и то: верить ты можешь не верить, а кулакам у меня во рту не
квартира... Можешь не слушать, а что соврать, коли доведётся, так соврать
подчас, ей-богу, — сказать больше, чем правду!..
* * * * *
Так вот, сидит Пётр Кирилыч на пенушке возле дороги, и хорошо у него на
душе!..
Какой выдался случай да счастье!..
Теперь-то он женится, нарядит подклет, в котором хоть сейчас и не очень
казисто, потому что в подклете стоят по зимам братнины овцы и весь мелкий
приплод, но для начала и то хорошо... Самому теперь Петру Кирилычу стало
чудно, почемуй-то он до сих пор об этом обо всём хорошенько не подумал: ведь
Петру Кирилычу без малого третий десяток доходит, бородка, как у заправского
мужика, закурчавилась кольчиком...
Задумался Пётр Кирилыч, закусивши кончик бородки в зубах, и потому
немного вздрогнул от этой задумчивости, когда услышал у себя за спиной в
самое ухо:
— Ну, Пётр Кирилыч, дело, как говорят, на мази!..
Оглянулся Пётр Кирилыч: опять тот же старик, только лицо всё расплылось,
как у месяца, когда он поутру садится в чащобу за чертухинский лес...
"Да на кого же это он только похож, — подумал опять Пётр Кирилыч сам
про себя, — в такой длинной поддёвке?.."
Антютик ещё ближе придвинулся к Петру Кирилычу и снова шепчет ему на
ухо, словно боится кого испугать:
— Сейчас она будет купаться... так ты можешь всю её разглядеть до
тонкости... Я уж, Пётр Кирилыч, сватать так сватать: фальши вашей смерть не
люблю...
— Я тебе верю, Антютик, как родному отцу! — тихо говорит ему Пётр
Кирилыч.
— Да уж не обману!.. Пойдём-ка, Пётр Кирилыч, тут у самого берега стоят
большие кусты... нам-то всё будет видно, а нас... не увидит никто!..
— Ну и хитёр же ты, Антютик!..
— Полно, хитрей человека нет ничего на земле... потому и есть среди
людей дураки... Ну да нам, Пётр Кирилыч, нечего растабарывать... Ну-ка,
пойдём!..
Взял Антютик Петра Кирилыча за руку и повёл его по дороге, как ведёт поп
жениха к алтарю, спустились они под уклон, где поворот на мост через Дубну,
и осторожно пробрались кустами...
В частой ольхе, словно в большой клетке, так и залились серебряным
свистом, так и защёлкали на хрустальных пальчиках соловьи, посходивши с ума
от весенней теплыни...
Антютик раздвинул рукой частую сетку ивовых веток, и перед Петром
Кирилычем раскрылась такая картина, от которой у него всё завертелось в
глазах. Пётр Кирилыч чуть было не вскрикнул, но Антютик толкнул его в бок, и
он только глубоко передохнул и схватился за сердце...
* * * * *
Высоко плывёт луна, как дорогая корона, и, как дорогие камни из этой
короны, по всему-то небу рассыпались звёзды... И Дубна подобрала их в своей
зелёно-синей воде и унизала ими сверху донизу речные коряги и пни, заплела в
водяную траву-модарызник и положила на широкие ладони листьев от жёлтых
бубенчиков, чтоб поглядеть на них, посчитать и полюбоваться...
Смотрит Пётр Кирилыч: видно Дубну до самого дна, и по речному дну идёт,
как в Чертухине, широкая улица... Посыпана улица золотистым мелким песком,
по сторонам, в берегах, под корнями кустов и прибережных деревьев, стоят
избы по ряду, словно игрушки, и днём, верно, похожи эти избёнки на коряги и
пни, которые каждой весною смывает с плотины вода и разносит по берегу
плёса...
А сейчас у них видны сбоку крылечки, князьки наверху и застрешки, на
которых вместо голубей сидят пескари, а пескарь... известно, самая мелкая
рыба, в сто годов вырастает она всего на вершок...
В маленьких окнах горит зелёный, как месячный луч на воде, огонёк, и по
всему видать, что в этих избах живут, хотя на крылечках и нет никого, и
только сбоку каждой избы лежит по большому сому, пудов так на пять каждый, а
то и поболе, у каждого сома ус по аршину и голова с большую корчагу!..
Видно по всему, что они сторожат, и со стражи этой им ни на шаг, почему
и резвится и играет на месяце, переворачиваясь к нему и на бок и кверху
брюшком, разная мелкая рыба: плотва, как щепки, унесённые в половодье с
новой постройки; окуньё по чайному блюдцу; как частые гребни, ерши;
серебристые подъязки и язи, и в ладонь мельника Спиридон Емельяныча
ширины — караси!..
А под самой плотиной ещё светлей, чем под месяцем сейчас на лугу!..
Там стоит уж заправдашний терем: у широких ворот, в которые въедут сразу
две тройки, стоят на часах две большие зубастые щуки, важно поводят они
плавниками и хвостами чуть шевелят, завивая их полукольцом и уставя друг в
друга неподвижно свои водяные глаза, и на глаза у них по широкому носу
перекинуты за жабры слюдяные очки...
А в самом терему чистота, светлота и такое убранство!..
То ли уж это незримые для простого глаза, когда посмотришь так от
пустого любопытства под речную плотину, что их не увидишь, висят прозрачные,
унизанные бисером водяных шариков травы, то ли паутинные занавеси с
рисунками на них невиданных птиц и зверей... — только сквозь эти занавеси
за большими высокими окнами так и синеет и такая раскрывается
слепительно-синяя даль, что человечьему глазу легко потеряться, будто там за
ними уже не река, а шумит синее хвалынное море, с такими же городами и
сёлами на дне, как и у нас, только, видно, живут в этих сёлах и городах не
как мы, а совсем по-другому...
...Закладка в соц.сетях
