Жанр: Драма
Чертухинский балакирь
...з, остановилась луна...
"Отчего это только луна круглая? — спросил сам себя Пётр Кирилыч, --
ишь ведь какая, словно обточенная!.."
— Есть о чём подумать, нечего сказать!.. Эх ты, балакирь! — услышал
вдруг Пётр Кирилыч совсем рядом с собой насмешливый голос.
В лесу тихо, рядом никого нет, и не видно, чтобы и поодаль кто-нибудь
был, а голос...
"Что бы это такое? — озадачился Пётр Кирилыч. — Ведь это...
пожалуй..."
Упёрся Пётр Кирилыч против себя и в темноте скоро разглядел муравейник,
а возле муравейника мохнатую кочку, из кочки этой идут по земле большие усы,
на манер травы белоуса, над усами шапка, а под шапкой то ли зайчики от луны
играют, то ли горят на Петра Кирилыча в самый упор большие да зелёные такие
глаза, как у рыси, когда она на человека с ёлки засмотрится...
— Ты что за пыхто? — отважился Пётр Кирилыч спросить. — Ты что,
говорю я, за человек будешь? — повторил Пётр Кирилыч погромче, потому что
ответа никакого не получил...
В лесу стало ещё тише, и по небу запрыгали звёзды, и месяц стронулся с
места и покатился под синюю гору, во всю мочь обливая еловые лапы
зелено-искристым светом...
— Я... не чело... век! — вдруг отвечает кочка.
— О-о!.. Что же ты, баба, что ли? — опять спрашивает Пётр Кирилыч.
— Нет, Пётр Кирилыч, и не баба... — говорит опять кочка, — я не баба
и не мужик, — говорит, — а что-то вроде того и другого!
— Ну, уж это ты немного... того!..
— Ничего даже не того... Я — твой сват!..
— Вижу, что сват... потому больно... усат!..
— Как хочешь... Только такого свата тебе не найти...
— Где тут!
Пётр Кирилыч приподнялся на локтях, чтобы получше разглядеть, и стало
почему-то ему ни капельки не страшно, потому что голос такой умильный да
ласковый, а откуда он идёт, пока хорошо не поймёшь...
— Я, — слышит опять Пётр Кирилыч, — вижу твоё положение и готов тебе
поелику помочь... Вот только если ты будешь согласен...
— Вот мать честная!..
— Тогда мы это дело живо обделаем... Чего проще — найти тёщу? Так
хочешь?..
— Да как же не хотеть: от меня все девки морды воротят!..
— Это что... будешь, Пётр Кирилыч, не балакирь... а кум королю!..
— Только вот невестка говорит, что жар упустил — ничего, пожалуй, не
выйдет!..
— Выйдет... {{Я хочу тебе посватать... дубенскую девку!..
— Что ты?.. Да она ведь утопит!..
— Не утопит у нас... я скажу, так не утопит!..}}
— Ну, если так, — говорит Пётр Кирилыч, — тогда нешто бы... А она...
то есть эта самая девка... как?... Ничего?.. Красивая?..
— Как кобыла сивая... Да ты разве ничего не знаешь про... дубенскую
девку?..
— Слыхать вроде как слышал, а чтобы наверное что-нибудь, так не скажу,
потому что не люблю много врать, как другие!..
— Правильно, Пётр Кирилыч, говоришь: у людской породы язык нехороший,
вранливый... Ну-ка, вставай, да пойдём, Пётр Кирилыч, а то скоро на
Чертухине будут петухи петь!..
Пётр Кирилыч вскочил с земли и тут-то и разглядел хорошо, кто это ему
собрался высватать дубенскую девку и какие они на самом-то деле бывают. Пётр
Кирилыч потом говорил, что много про них в деревнях идёт пустой болтовни и
что совсем они, совсем на самом-то деле бывают другие...
ДУБЕНСКАЯ ДЕВКА
Что у мужика деревенского язык, что у серой коровы на шее ботало, всё
едино!..
Потому-то и перестали сами же верить во все эти совсем и нескладные
враки про бороды, хвосты и рога, а они, то есть вся эта нежить и небыль,
взяли да и кончили с нами всякое дело. Доведись это и нам: кому же придёт
большая охота вязаться с разным треплом, которому только и заботы, как бы
тебя понезаметней обойти да обакулить!..
Обман — великое дело!..
От обмана нарушается вся жизнь на земле!..
Вот Пётр Кирилыч говорил нам потом, какие они с виду бывают и как эти
лешие вообще родятся на свет. Оказывается, из ничего ничего не бывает, и у
лешего, как и у всего, тоже есть корешок...
* * * * *
Разговор этот у них завёлся, когда Пётр Кирилыч поднялся с земли, а
рядом с ним стала расти у него на глазах зелёная кочка, пока не выросла
такая высокая и плечастая, что шапка на ней пришлась Петру Кирилычу в самую
ровень.
— Пойдём, Пётр Кирилыч, — говорит Петру Кирилычу леший, — нечего зря
провожаться...
При этих словах леший махнул длинной лапой в ту сторону, где лежит
Боровая дорога, и перед ним, как по команде солдаты, кусты, ели и сосны,
какие тут были, посторонились и стали ещё прямее друг против дружки. Смотрит
Пётр Кирилыч, пролегла сразу, как шнур у портного в руках, прямая тропа,
похожая очень на просек, только не просек, потому просек проложен не тут, а
гораздо правее. Эта тропа так и осталась с тех пор, хотя рощу не раз уж
сводили, пока совсем её не доконали.
Пропали лесные тропки — было их в старое время в лесу, как паутины в
углу: там зверь пройдёт, там богомолец, — заросли они травой и мхом
затянулись... Только на Антютиковой тропе и по сию пору растут один белоус
да костырь, как щетина, {{потому много позднее прогнал Антютик по этой тропе
всех больших зверей из нашего леса — куда, неизвестно!}}
Заказал, вишь, старый леший на этой своей тропке никакой съедобной траве
не расти, чтоб была она ему в вечную память!..
Вот только знают ли про это про всё Ивашка Баран да ещё Сенька Денщик?
По этой тропке они в сенокосное время теперь на лисапетах на Дубну к
Боровому плёсу ездят купаться?.. Начальство!
Наверно, что нет!..
А мы вот всё помним и знаем!..
* * * * *
Идёт Пётр Кирилыч рядом с Антютиком и разглядывает его во все глаза: как
это, дескать, леший выглядит во всей его полной натуре?
Допрежь всего у него нет никакого хвоста... Этот хвост прицепили ему
совсем противу натуры... Видит ещё Пётр Кирилыч, что леший одет вроде как
он, в таком балахоне, каких уж теперь совсем и не носят, потому что вышли из
моды, но только если по разности на него будешь смотреть, сначала на ноги,
скажем, а потом на башку, так станет чудно — ни на одном человеке того не
увидишь: будешь долго смотреть, а никак не решишь, что это — мужик стоит
перед тобой али баба...
Когда его Пётр Кирилыч об этом спросил, то есть почему это он похож то
на мужика, то на бабу, так Антютик ему только и сказал:
— Этого, — говорит, — ты, Пётр Кирилыч, сейчас не поймёшь, а вот
когда я тебе сосватаю дубенскую девку да тебя со Христом поженю, тогда и
увидишь, что это такое: это, — говорит, — оттого, что в нашей лешей
природе никакого сунгуза не бывает!..
А что это такое за сунгуз такой, Пётр Кирилыч расспросить его
постеснялся, а повёл речь издалека и о другом...
— Скажи, сделай милость, — говорит Пётр Кирилыч, — вот когда меня
мать, царство ей небесное, на этот свет родила, так Петром назвала, а как у
тебя будет имечко?..
— Как же, как же, — отвечает леший, — без имени никакой вещи на свете
не существует... Зовут, — говорит, — меня мужики Антютик, а бабы
Анчутка...
— На Анютку похоже, если как бабы!..
— Только, видишь ли, меня мать не родила!..
— То есть как же это так не родила? — удивляется Пётр Кирилыч. --
Откуда же ты на свет выскочил?..
— Я же тебе говорил, Пётр Кирилыч, что у нас всё по-другому... У нас
всё касательно того-сего идёт без сунгуза... Трудно мне тебе объяснить: мы
родимся совсем по-другому!..
— Вот бы послушать! — говорит Пётр Кирилыч...
— Э?.. Разъело губу?.. Любопытна же эта ваша порода, страсть... Только
себе на погибель, потому человеку... многое лучше не знать!..
— Нет, уж ты, Антютик, мне рассказал бы... Если тебя там сумление какое
берёт, что, дескать, потом всем разболтаю... так, ей-ей, во мне, как в
могиле!..
— Да мне-то што... тебе и так ни в чём не поверят... скажут:
балакирь!..
— Верно, Антютик! — печально согласился Пётр Кирилыч...
— По этому самому: слушай...
Лес, кажется, так и наклонился к земле, низко распушили свои подолы
столетние ели, сосны взбучили шапки, и берёзы выставили на ветер меленькие
ушки, которые только-только обозначились в ветках, слушают они, видно,
вместе с Петром Кирилычем своего лесного хозяина и никак наслушаться не
могут.
— Родимся мы не в естестве, а от молоньи... Вот когда молонья ударит в
какую-нибудь ёлку в лесу или сосну, только в такую, у которой непременно не
меньше ста поясков на комле... Знаешь, по чему у дерёв считают года?..
— Понимаем! — отвечает Пётр Кирилыч.
— Так вот, когда в такую стогодовалую ёлку ударит молонья, и расщепит
её напополам, и сожгёт её по самую землю, так в горелом пне после неё долго
потом сидит небесный огонь, как в материнской утробе... Наподобие как и у
чаловека: семя жены, по писанию!..
— А-а-а... — протянул Пётр Кирилыч, — семя жены?..
— Да... Проходит так год, а может, и больше, и два, и десять лет может
пройти — какая погода, — пень этот стоит и стоит, пока у него, у пня, не
вырастут руки и ноги и в самом верху из-подо мха, которым он за эту пору
весь обнесётся, не прорвутся гляделки с зелёным таким огоньком, каким горят
все гнилушки в лесу... Только опять надо тут различать... разбирать надо так
же, как и в человеке, — один человек гожий, а другой такой, что, кажется,
сотню раз лучше бы было, если бы он совсем на свет не казался, — так и с
каждым пнём в лесу: один пень и пень, ни на что другое не годный, как только
подкуривать им в подовинье, а другой пень годящий — его в печку не сунешь и
голыми руками не возьмёшь...
— Н-нно! — не удержался Пётр Кирилыч.
— А что? Не веришь? Никакой вагой такого пня не скорчуешь, когда на
него, то есть как это сказать: пень — значит, уже не на пень — а на нашего
брата на вырубке где-либо наткнёшься...
— А ведь это вот как часто бывает... семь потов сгонит, а хоть бы с
места.
— Да ты, Пётр Кирилыч, лучше слушай... Известно, будешь даром потеть и
наутро зря пораньше придёшь: никакого пня на этом месте тебе не найти,
потому пенёк за эту ночь... убежит!..
— Убежит?..
— Убежит!.. А тут увидишь совсем гладкое место, и на этой плешине будет
цвести земляника, сиречь ягода, которая только там и растёт, где леший
погреет на месяце спину... Пригреется леший, заснёт, а заснувши под месяцем,
и не заметит, как стукнет об землю золотое кадило и поплывут по полю и лесу
туманы, и в этом кадильном дыму леший будет на этот день уж не леший, а...
пень!..
— Пень? Скажи, сделай милость! — дивится Пётр Кирилыч...
— Только опять про то же: надо его различать, а то в лесу разведёшь
землянику, а печку зимой будет нечем топить!..
— Не знаю уж доподлинно кто, а кто-то мне про всё это рассказывал в
полной подробности... — замысловато закинул Пётр Кирилыч, до того ему всё
было интересно выпытать да разузнать. Благо такой случай...
— Не знаю уж, какой Фрол тебе плёл... только, Пётр Кирилыч, слышишь ты
это впервые... потому этого человеку не дадено знать... У человека и разум
человечий, а у зверя — звериный... а у нас вот ни то ни другое, но... если
то и другое сболтать... да ты, я вижу, мало что понимаешь?..
— Как не понять? Понимаем!.. Только дивлюсь вот, как у тебя всё это
выходит кругло!..
— Не-е-ет!.. Ничего ты, Пётр Кирилыч, я вижу, не понимаешь! В мире,
Пётр Кирилыч, всё круглое. Недаром же ты сам дивился на месяц: выплывет в
иной раз — как от хорошего токаря большое блюдо кто вынесет... Да, брат,
делали всё это не плетари какие-нибудь, а золотые умелые руки: без ошибки!..
Потому круглый месяц, круглое солнце, кругло и колесо... у телеги, потому
что телега иначе не стронется с места, а на то она и телега, как на то же и
месяц, и солнце, чтоб не стоять на одном месте, а катиться и катиться по
небу. Куда?.. Вот этого, брат, никто уж не знает, потому у этой дорожки
нигде нету конца.
— Астроломы знают!..
— Астроломы — дуроломы: не знает никто... Мир, Пётр Кирилыч, как
большая кадушка, и в этой кадушке засол без прокиса... Знаешь, как бабы
солят огурцы?
— Ну вот бы не знать... Сперва воду до ключа греют, а потом соли
кидают...
— То-то и дело, что соль... А сколько вот, чтобы огурцы не прокисли?
— Не мало, не много, а так... чтобы враз...
— Ну вот, по этому по самому любая баба больше знает о мире, чем
астролом... потому астролом огурцов не умеет солить... И как бабы солят их,
тоже не знает... Всё дело в яи... чке...
— А... а! То-то Мавра солит с яйцом...
— Видел: яйцо в рассоле плавает, вниз и вверх само по себе, куда ни
захочет... само.
— И верно, хороши у неё огурцы...
— То же самое вот, к примеру, и наша планида. Плавает она в рассоле в
кадушке, большой зелёный такой огурец, и жизнь на ней как огуречный душок:
потому хороший... рассол...
— Так же значит и... звёзды?..
— Полно, Пётр Кирилыч, какие там звёзды: клюква это растёт... Это нам
отсюда кажется: звёзды!..
— И блюдо круглое...
— В мире, Пётр Кирилыч, всё круглое... потому, Пётр Кирилыч, человек,
если ты сам на себя поглядишь хорошенько, к примеру сказать, тоже круглый...
— Круглый?..
— Круглый... Только, Пётр Кирилыч, круглый дурак... потому думает про
себя, что он оченно умный, а на самом-то деле, что и к чему у него всё перед
глазами, — не понимает и никогда не поймёт...
— Где понять... — согласился Пётр Кирилыч, взглянувши на небо.
— Да, не поймёт, — повторил Антютик, тоже пощурившись кверху, --
потому у того, кто это всё делал, остался... секрет...
— А кто это... будет?.. — хитро спрашивает Пётр Кирилыч.
— Не знаю, Пётр Кирилыч, — ответил Антютик, — ей-богу, не знаю!..
"А вот отец Миколай, верно, знает!" — подумал про себя Пётр Кирилыч...
— Ну вот, Пётр Кирилыч, как у нас с тобой всё это складно вышло, --
вдруг заговорил Антютик весёлым шепотком, — потрепались малость и незаметно
пришли...
Взял Антютик Петра Кирилыча за руку и остановился...
— Ты пригнись-ка к земле... послушай хорошенько, как твоя краля поёт:
голосок у неё соловьиный!..
Пётр Кирилыч пригнулся и по росе услыхал, как в прибережных кустах
защёлкал первый, должно быть, только что прилетевший на Дубну соловей, --
водилось их на Дубне в старое время, сказать теперь — не поверят!..
Запел соловей и разлился весь сразу, словно серебристый горох на воду
рассыпал, а потом опять причмокивать начал и словно на маленьких хрустальных
пальчиках прищёлкивать: дескать, хорошо!.. Хорошо, чёрт возьми, на Дубне!..
И под его щёлканье шумит в плотине вода, и заворожённый лес шумит, и под
соловьиные пересвисты и перечмоки вдруг в самых ушах у Петра Кирилыча запел
нежный и печальный девичий голос, как бы издалека зовущий и плачущий
вдалеке, отчего и у Петра Кирилыча, должно быть, больно заколотилось в
груди, в глазах потемнело и всё заволоклось в весенний душистый туман:
Над серебряной рекой, на златом песочке
Долго девы молодой я искал следочки...
А следов как будто нет... Их и не бывало...
На кого же, дева-свет, меня променяла?..
Не с того ль легла тоска в сердце молодое,
Что златой песок река унесла водою?..
Что серебряной рекой увёл по песочку
Барин, парень городской, мельникову дочку?..
— Хорошо поёт, Пётр Кирилыч! — говорит Антютик, так и расплывшись
своей скуластой рожей.
Смотрит Антютик на Петра Кирилыча, и не может Антютик понять, что это
такое творится с Петром: весь он согнулся и припал к земле, и руки рвут чуть
заметную травку на ней, и в глаза ему словно кто налил чистой дубенской
воды, отчего они стали ещё светлее и чище, и синева в них переливается такая
же глубокая и густая, как и у Антютика зелень...
— Пётр Кирилыч, — говорит ему Антютик, — вот теперь и ты мне скажи,
потому что и я теперь не понимаю... Я, видишь, знаю, отчего у вашего брата
бывает под носом мокро, это и у зверей тоже, когда сопливая болезнь у них
заведётся, а также в звериной старости это бывает, но вот почему и кто это
тебе в глаза сейчас налил такой чистой воды, убей меня — не пойму!..
Антютик пригнулся к Петру Кирилычу и лизнул ему по глазам языком. Такой
у него язык тёплый, большой и шершавый, как лошадиный...
— Ба!.. Да она, эта вода-то, солёная!.. Отчего это, Пётр Кирилыч,
скажи?..
— Не знаю, ей-богу, не знаю... вспомнилось что-то, а что... и сам я,
Антютик, не знаю, — тихо говорит ему Пётр Кирилыч в самый его ноздрятый
нос.
— Вот, — говорит Антютик, — эта самая дубенская девка и есть...
Теперь нам бы только её половчее засватать... Тебе полно лежать, ну-ка,
вставай... вставай, а не то я...
Пётр Кирилыч обмахнул глаза рукавом и поднялся.
— Ты тут, Пётр Кирилыч, постой за кустами, а я... сейчас... живою
рукой!..
— А ты её, Антютик, не испугаешь?.. Уж больно ты... того... неказист!..
— Это нешто: ночью нам даден зарок — войти в любой образ, хошь в
овечий, хошь в человечий... На то и луна, Пётр Кирилыч, по небу плывёт...
Стой тут, Пётр Кирилыч, а я сейчас... живою минутой.
Сказавши это, Антютик сначала присел до самой земли, словно уминал что
под собой, потом вдруг припрыгнул выше самой высокой ёлки в лесу и оттуда
гукнул на всю округу так, что семивёрстными шагами далеко по лесу загугукало
перекатное эхо, и на него длинным мыком отозвался, словно в большую трубу
протрубил, старый чертухинский лось, зовя к себе заблудшую на жировке
лосиху, гукнул ещё раз так, что ели пригнулись над головой Петра Кирилыча и
по кустам прошёл тихий ветер и дрожь, потом со всей высоты грохнулся оземь и
у самых ног Петра Кирилыча ушёл в землю...
Пётр Кирилыч боится и рукой пошевелить, и каждый сучок в лесу тоже
присмирел, и не шелохнётся ни одна ветка, стало в лесу в этот час тихо и
затаённо, как в церкви в двенадцатый час...
— Вот он как леший кричит... Ррррррях! — прошептал Пётр Кирилыч...
Вдруг лес зашумел, прошёл по нему из конца в конец лёгкий и весёлый
ветерок, листва на берёзах раздулась, как мехи на гармони, ветки замахали
рукавами на Боровую дорогу, в кустах опять защёлкал во все пальцы соловей, и
Пётр Кирилыч, обернувшись назад, увидал в темноте, что по дороге идёт старик
в длинной поддёвке с полами ниже колен, с чуть тронутой проседью скобкой
волос под валяной шапкой, подпирается старик палкой и ещё издали, видно,
чтобы не пугался, машет Петру Кирилычу свободной рукой...
Пётр Кирилыч встал и нерешительно пошёл ему навстречу...
— Ты, Пётр Кирилыч, — шепчет старик, — посиди тут... отдохни... а я
сейчас... одною минуткой!..
И снова, едва поравнявшись, исчезнул из глаз.
* * * * *
Сел Пётр Кирилыч на пенёк возле дороги и стал терпеливо дожидаться...
"На кого он только похож? — думает Пётр Кирилыч про себя, зажавши
кончик бородки в зубах. — Вроде как я его где-то видел, а где... и
когда?.."
Но так и не вспомнил, потому что памятен был не на людей, а на побалачки
и прибаутки, отчего и прозывался: балакирь!..
Глава вторая
ДУБРАВНА
БОРОВАЯ МЕЛЬНИЦА
Кто не знает нашей Боровой мельницы!..
Не смотри, что стоит она в таком захолустье, откуда ни одной купольной
луковинки хорошо не видать, разве только услышишь тёмный грудной звон нашего
чертухинского колокола и заливистый на бабий лад шалтай-балтай гусенской
колокольни.
Зато нигде так голосисто не поют соловьи и так заунывно не кукуют
кукушки!.. Будто жалуются они с высокой берёзы, что день ото дня по земле
коротает мужичья дорожка и что над этой дорожкой год от году и кукушечья
песня короче...
Эти две птички у мужика всегда на примете: одна считает года и провожает
в могилу, а другая весной в полуночь мирит со сварливой женой.
Также и то ещё: нигде не водятся такие большие сомы, как на Боровом
плёсе возле мельницы!..
Часто по осени, когда вода в реке присмиреет, попрозрачнеет и всё видно
в Дубне до самого дна, поглядишь в неё и не поймёшь, что там лежит на песке:
бревно или сом?..
И нигде в другом месте — эх, видно, и на свете-то есть только одна
такая река! — под вечер так не полощутся шелеспера, самая быстрая рыба, у
которой серебряные плавники, а зубы острей, чем у кошки...
А уж окуней да плотвы — про тех и говорить нечего!..
Инда подчас дурно на воду взглянуть, когда окуньё со всего плёсу
подойдёт к колесу на быстрой воде половить хлебную пыль и обмётки...
Мужик же всё это любит, хотя он тебе того и не скажет, а ты сам не
заметишь, потому ты к нему подойдёшь, а он первый от тебя отвернётся,
особливо если его застанешь, когда он, дожидаясь очереди на жернова,
бессмысленно будто на воду глядит: ты не подумай, что это он _так_, от
нечего делать!
Нет, брат, ему всё это любо!..
Только тебе он не скажет, а если и спросишь, так равнодушно ответит:
— Ну что ж, она вода и вода!.. — и отвернётся с такой сердитой
серьёзностью, которая к этому случаю совсем не подходит!..
У него уж такая повадка!..
* * * * *
Выстроил эту мельницу барин наш Махал Махалыч Бачурин и долгое время сам
на ней промышлял, пока не разбогател и от богатства своего не оплешивел...
Потом и совсем её продал гусенскому масленику Спиридон Емельянычу... Как и
на каких условиях перешла она масленику во владение, хорошо никому не
известно!..
Разное про это болтали. Что кому вздумается, тот то и плетёт.
По нашему же крайнему разумению, барин наш Махал Махалыч на мельницу
Спиридон Емельяныча просто прельстил, потому что сам-то был, может, как про
него говорили иные, хоть и жулик большой, но к тому и {{большой книгочей и
волховник}}, а также умел глаза отводить: сменял барин Спиридон Емельянычу
мельницу на какую-то очень редкую книгу!..
Всё это хорошо не известно, зарубки ни на чём не осталось!.. Доподлинно
правильно то, что мельником на Боровой мельнице был Спиридон Емельяныч и что
у этого мельника после смерти второй его жены Устиньи Васильевны остались
две девки...
Одну звали Феколка.
За красоту и пригожесть прозвали её по местности Феклуша Красивая.
Другая — Маша.
Та пошла в худобу и неказистость, и прозвище было у неё нехорошее:
Непромыха!..
Феколка и в самом деле была девка — находка!..
Было что-то у неё в лице такое написано, что заставляло подолгу смотреть
на её свежий румянец, на круглые щёки с круглыми пушистыми ямками возле
розовых губ, когда она чуть улыбнётся, такая была во всём её лице девичья ни
к чему непричастность и ни в чём невиновность: робость красит девичье лицо
лучше карамельной бумажки...
Потому, должно быть, Феклуша и не засиделась долго на отцовской спине:
стукнуло ей на семнадцатый год, и от сватов да от свах не стало никакого
отбоя, хотя и приданого за ней большого не числилось, и слыла она за
белоручку и чистёху, потому что росла в холе и в отцовской потачке. По
хозяйству да по мельнице с отцом больше хлопотала Маша-домоседка, народу
чужого хотя и не держали: не любил Спиридон чужие глаза...
Сам же Спиридон Емельяныч глядел на Феклушку, как на картинку...
* * * * *
{{Гуляла как-то у нас Феклуша в Троицын день в Чертухине и вместе с
другими вела хоровод}}. Случись о ту пору к нам Авдотьи Клинихи сын Митрий
Семёныч, жил он тогда в городу, имел мастеров, сам был мастер первой руки и
вёл сапожное дело...
Приглянулась ему в хороводе Феклуша. Он и не думал было жениться,
приехал так больше для-ради разгулки домой, а тут сразу приколодило и
защемило сердце, как лису в капкане...
Подослала Авдотья сватов, но Спиридон Емельяныч с первого же дня стал
упираться и от прямого ответа артачиться... дескать, жених, что зря
говорить, очень хороший, даже об этом Спиридон Емельяныч не спорит, но...
городской человек, увезёт Феклушу на чужину, а она к чужой стороне не
привышна, к тому же она у него на старости лет всего и отрады...
Нечего делать, пошла Авдотья сама, хотя это по деревенским нашим старым
обычаям и не полагалось... Зазор!..
Пришла Авдотья Михайловна на мельницу и сначала то да сё, дескать, пошла
за малиной, а вышла эна куда, глядит — мельница, ну и зашла... Потом видит,
что Спиридон Емельяныч зевает и слушает её с неохотой и, видно, только ждёт,
когда она будет говорить по делу или уйдёт: чего зря трепаться! Известно,
какая это малина и где она растёт. Поняла всё Авдотья и в разговоре неловко
и ни с того ни с сего круто повернула на сватовство.
— Скажи на милость, Спиридон Емельяныч, чего ты канючишь?..
— Да я, Михаловна, — говорит ей Спиридон, — я... ничего... ничего не
скажу про жениха: жених что же, хороший, что говорить!.. Всем вышел, и
лицом, и крыльцом (польстил Спиридон Емельяныч: дом был не ахти, но Митрий
Семёныч собирался, по слухам, выгрохать двухэтажный!)... и лицом, и
крыльцом... только у нас, видишь, по вере...
— Чего же это такое, Спиридон Емельяныч, по вере? Небось мы не
щепотники какие!..
— Да не говорю ничего, по вере есть... недомолвок!..
— А ты бы сказал, небось мы не попы!..
— Ты пришли-ка назавтра сынка, я его немного пообрукаю... Он ведь у
тебя понятный... на разное мастерство доделистый!..
— Вот ещё, да что ты, Спиридон Емельяныч? Несь я ему мать!.. Говори!..
— У тебя, Авдотья Михаловна, по вере понятия мало!..
— Ну-к что, что мало. Может, пойму!.. А и не пойму, так тогда ещё
подовторишь!..
— Насчёт воздержания надо нам установиться.
— Так отчего же, Спиридон Емельяныч, можно!
— Да ты слушай сначала: на каждый день по нашей вере полагается... год.
Значит, т
...Закладка в соц.сетях
