Жанр: Драма
Чертухинский балакирь
Сергей Клычков
ЧЕРТУХИНСКИЙ БАЛАКИРЬ
ЛЕСНАЯ СТОРОНКА
ПЁТР КИРИЛЫЧ
Не знаю, с кого начать, с чего начать!..
Садитесь, друзья мои, садитесь, товарищи, родня и знакомыши, не войдёт
всё Чертухино — тесно у меня в избе, зато широко у хозяина сердце!..
Буду я глядеть на вас с печки брюхатой, вспоминать всю нашу судьбу, как
на поминальном обеде, всё вспомню, ничего не забуду и навек закреплю, как
торжественный дьяк челобитню!..
Сторона наша лесная, дремучая, тёмная!..
Век по заоколице ходит солнце за облаком, сощурившись на болота и гати,
и редко выпадет час, когда, словно странники, упёршись в дальние взгорья
дождевым кривым подожком, уйдут облака в полуночи на самый край
чертухинского всполья, где, огибая покатые груди холмов, вьётся наша лесная
шептуха — Дубна; тогда-то поплывут над рекой вдоль дубенского
зелёно-муравного берега соломенные и тесовые крыши, и вознесётся высоко, под
самый месяц, колокольный купол чертухинской церкви, и с непомерной своей
высоты поведёт приподнятой бровью и моргнёт хитрым глазом месяц, круглый,
как именинный пирог!
Хорошо в этот месячный час выйти на двор из избы или спросонья взглянуть
из окошка: кругом всё как и днём, только теперь всё будто плывёт, от земли
оторвавшись, только туман накинул на всё свои прозрачные тени; лес подошёл к
самой околице и машет широким рукавом на крыльцо, а по другую сторону поле
тихо дышит еле заметными перекатами бугорков, убаюканное в своей большой
колыбели!
Тогда-то и придёт на разум наш, блаженной памяти, чертухинский враль,
Пётр Кирилыч по фамилии Пенкин, у которого всё в жизни было так же, как и у
всех, только ему всё казалось иначе, как, может, никогда и нн у кого не
бывает, отчего мужик часто, для себя самого невдомёк, завирался.
Да и то надо сказать: иной проходит по лесу весь день, а и ёлки хорошо
не увидит, и ничего с ним в лесу не случится...
Скушно у нас теперь без Петра Кирилыча стало!..
* * * * *
Давно это было...
Лет, может, тридцать, а то и поболе...
О то время всё наше Чертухино стояло всего только на два порядка...
Жили, значит, не очень обширно, не то что теперь... В Чагодуй ещё ни шоссе
не было, ни железной дороги, стояли кругом леса, каких теперь больше не
вырастет на этом месте, и в этих лесах чего-чего только не шушилось...
Мужики были домоседы, без нужды за околицу его не выгонишь, да и страшно
было отходить от родного дома.
Один Пётр Еремеич — был он тогда молодой да фартовый — куда только не
гонял свою тройку, да Пётр Кирилыч на своих на двоих измерил, почитай, всю
землю липовым лаптем: один был ямщик, а другой — побирушник.
Эх, нет теперь ни того ни другого!..
Пётр Еремеич в песне живёт, а Пётр Кирилыч в людской поговорке.
Говорили про Петра Кирилыча, что он в год своей смерти умирать всё же
домой воротился: будто нашли его мёртвым возле церковной ограды и погребли в
том самом месте, где наше кладбище даёт в поле большой завулон; завулон
потом, когда клали ограду из камня, решили спрямить, и Пётр Кирилыч
навсегда, знать, ушёл из памяти ближних своих и родных...
Да мало ли что говорили!..
Может, Пётр Кирилыч и впрямь тогда умер возле церковной ограды, а может,
и нет, может, Пётр Кирилыч жив ещё по сю пору!.. Кто его знает?.. Наверное
сказать что-либо про Петра Кирилыча трудно, потому что и сам он в меру любил
загибать, сиречь — речь говорится — приврать, и всё так повернуть, что
можно было дивиться, а не поверить нельзя!..
На то и прозывался: балакирь!..
* * * * *
Чудна наша мужицкая жизнь!..
Подчас и не поймёшь, для чего заведена вся эта ваторба?..
Живёт, живёт человек, переломает на веку столько, что впору двум
медведям на бору, а толку от этого — грош!..
Один крест на кладбище, под которым в родительскую субботу кутью клюют
воробьи... Для этих воробьёв человек, может, весь век свой хлопочет, и если
кто мог бы — да встал из могилы, да посмотрел на тех воробьёв, так тогда
сам себя семь раз бы назвал дураком!..
Оттого, знать, Пётр Кирилыч очень-то и не зарился на работу.
Сызмальства был он материн сын, большой лыня и увалень, — до казённых
лет пролынили они с братом Акимом за отцовской спиной, большого горя и
недохватку не видя... Когда же смерть подобрала стариков, Аким сразу, после
ставки в солдаты, тут же женился — обоих их занегодили, была у них грыжа в
природе, — по маковку завалился работой, как медведь в берлоге сучьём, Пётр
же Кирилыч как был жердяем, так и остался!..
Любил он по зимам лежать на печке у локового окошка и читать по целым
дням на тусклом свету от него книгу "Цветник" (читать Пётр Кирилыч дошёл
самоучкой по псалтырю и бакалейным пакетам), а летом больше провожался в
лесу: любил Пётр Кирилыч вольный берёзовый дух.
— Да здесь-то, — говаривал он, — каждый кустик ночевать пустит...
* * * * *
Прожил так Пётр Кирилыч, не делясь, первые годы после женитьбы старшего
брата в полном с ним и хорошем согласии... Невестка Мавра Силантьевна
попалась баба страх работящая, с утра до тёмной ночи кружилась она с
подоткнутым подолом, из-под подола непривычно белели голяшки, отчего у Петра
Кирилыча первое время колотило в виски и в глазах немного рябило... Потом
обошлось, да и с Мавриных ног скоро сошёл девичий снег: от неухода они
покрылись красными цыпками, сжелтели и, должно быть с работы, стали сильно
тощать; каждый год Мавра ходила как с кузовом под передником, туго набитым,
и не знала никакой передышки, не поспевая поутру лба как следует быть
перекрестить.
Пошли дети один за другим у Акима, хотя первое время были они всем в
немалую радость... Пётр Кирилыч, если дома случался, с ребятишками возился
за няньку, врал им на печке, что в голову влезет; Мавра круглый день
сбивалась с ног со скотиной и зыбкой, а бессловесный Аким тянул и тянул
мужичье тягло на горбу... Жили первое время, инда люди дивились...
Потом пошли нелады... Семья у Акима стала расти не по дням, а по часам,
стало в избе тесновато и ещё теснее в красном углу под божницей за дубовым
столом.
* * * * *
Качает Мавра в зыбке благого ребёнка — какую ночь напролёт ревёт и
ревёт, инда до хрипоты обревелся, и сами у неё слипаются веки.
"И не один ведь обрёвыш не сдохнет!.." — думает она про себя...
Подумала так и сама испугалась.
"Наверно, брюшко!" Спохватившись, нагнулась она над малюткой, и в это
время ударил ей в уши здоровый, раскатистый храп, который, как колёса,
катился с полатей, где всегда спал Пётр Кирилыч.
"Вот человек зарождён, — в первый раз подумала Мавра, с завистью слушая
Петра Кирилычев храп: — В парнях не гулял, жениться не женится и палец о
палец не стукнет... не то что мой дурак!"
В стороне, на тесовой кровати спал, как бездыханный, Аким. Одна рука у
него свесилась вниз, и в окошко на неё бил полный месяц: будто рука Акима
крепко зажала в мозолях месячный луч, переливаясь вздутыми синими жилами и
пугая своей худобой.
"Осподи-бог-батюшка, — тихонько говорит Мавра, крестясь на тёмный образ
угодника Миколы в углу, — кожа да кости, куда что девалось! Какой был
ведмедь!.. Да и не диво: с утра до тёмной ночи как на точиле!.."
Залегла с той поры в ней тайная нерушимая злоба на Петра Кирилыча, долго
прятала она сначала её в себе, а потом, когда шестым затяжелела, решила
поставить всё на своём и Петра Кирилыча от дома отшить...
* * * * *
— Слушай, Аким, — завела она в глубокую полночь однажды разговор после
мужниной ласки, — долго так будет?..
— Чего ты ещё, Мавра?.. — не понимая, тихо спрашивал Аким.
— "Чего, чего"!.. Кажись бы, и сам мог догадаться!.. Насчёт брата!
— Ну!..
— "Ну-ну", как безголовый... На лихву нам, видно, бог послал такого
братка... вот что... — шепчет Мавра Акиму под одеялом, — вот про него что
добрые люди судачат!..
— Полно, Мавра, не греши, как другие! — ещё тише шепчет Аким. — Брата
язык его губит!
Приподнялся Аким и уставился на полати, где стрекочет сверчок и
безмятежно Пётр Кирилыч задувает в обе ноздри.
— Это всё душегубная кровь... толкает она его от работы и от всякой
думы... Добро бы, что приносил...
— Мавра!..
— {{Да ну тебя — офеня!.. Офеня и есть!..}}
"Не услыхал бы, — думает Аким про себя и опять взглянул на полати, --
баба дура, ей что взбельмешится в голову, самому чёрту не выдумать!.."
— Диво ли, мужик гладкий, ничего не делает! — глубоко вздохнула Мавра
и повернулась к мужу спиной, зацепила привычно ногой за верёвку от люльки и
скоро заснула.
"Да. Оно что правда, то правда... да поди ж ты!" — не раз сказал Аким
сам себе, после разговора с женой не сомкнувши досвету глаз.
* * * * *
Стала Мавра на Петра Кирилыча сильно коситься и куском его попрекать...
Сидели они как-то раз за столом, Аким и Мавра молчали, а Пётр Кирилыч
забавлялся с рыжим Пронькой.
— Вырастет Пронька, непременно разбойником будет! — сказал Пётр
Кирилыч, вздумав пошутить.
Мавру всю обдало жаром.
— Разве ты окрестишь, — ответила она через минуту, поглядела на Петра
Кирилыча — рублём подарила и отодвинула от него чашку с мурцовкой. — Разве
ты окрестишь да научишь, братец родимый!..
Пётр Кирилыч так и осёкся, недоуменно глядя на Мавру и брата, который
сидел и, как не его дело, зобал ложку за ложкой.
— {{Аким, чтой-то седни навной, что ли, Мавру укусил?}} — попробовал
Пётр Кирилыч перевести всё на шутку.
— Эх ты, балакирь!.. Валтреп Иваныч!.. — пропела укоризненно Мавра под
самый нос Петру Кирилычу. — У какого воробья, и у того есть дело, а ты вот
сидишь да за ложкой потеешь!..
— А и верно это, Аким?.. А?.. — заглядывая брату в глаза, спрашивает
Пётр Кирилыч.
— Совершенно! — буркнул Аким.
— Ты бы хоть, хахаль, женился, а то ни семьи в дому, ни свиньи в
двору!.. Какой же ты мужик после этого? Смех один да слёзы, а не мужик!..
— А твоё как рассуждение, Аким?..
— Совершенно! — опять тихо и смущённо промолвил Аким, не глядя на
Петра Кирилыча.
— Ну, коли по-твоему так, и по-моему эдак: ищи, Мавра, невесту...
Нарядим подклет: буду мужичить!..
— Нешто кабы... Только что же это ты думаешь: под окном они у тебя
сидят, дожидаются... Упустил жар из печки — борода в колечки!.. Теперь за
тебя ни одна дура не пойдёт!..
— Не чешись забором, Мавра! — весело ей говорит Пётр Кирилыч.
— Чего уж тут, не мужик, а картина, не язык, а колоколец... Только,
братец родимый, кто на руки-то спор, тот на язык не скор!..
— Полно, Мавра, от одного слова весь мир пошёл!..
— Валтреп!..
— Наладила!..
— В сам деле, Мавра, чего талабонишь попусту! — осторожно заметил
Аким, в искосок посмотревши на Мавру. — Тыр-быр — семь дыр, а толку
никакого! Чего тебе надо от брата? Живёт и живёт человек!..
— Молчи, коровье ботало!.. Лучше молчи у меня, а то так дёрну
ухватом...
И взаправду протянула бы Акима по спине, если бы тот не увернулся и не
выскочил в сени.
— Ну, значит, пошла заваруха!.. — сказал Пётр Кирилыч и полез на
полати.
Скоро Пётр Кирилыч на полатях заснул и что видел во сне — бог его
знает... Только во сне всё время бредил, говорил какую-то нескладицу и с
кем-то, видимо, спорил. Когда же к вечеру Мавра, смякнув, разбудила его
вечерять, он поклонился ей в ноги, не сказавши при этом ни слова, вышел тут
же и в эту ночь домой не воротился, а воротился только на другое утро
порани, и где пропадал эту ночь, и что с ним этой ночью случилось, узналось
только потом, потому что Пётр Кирилыч пришёл домой бледный и сам на себя
непохожий, с большими мешками у глаз и весь как осовелый.
Мавра взглянула на него, когда он воротился, и только перемигнулась с
Акимом.
Пётр Кирилыч полез на полати, а Аким стал улаживать соху, у которой, как
у собаки язык на жаре, на пашне от камня заворотился набок лемех.
* * * * *
С той поры всё пошло кувырком.
Пётр Кирилыч, как вечер, уходил из дома и пропадал где-то, как казалось
Мавре, безо всякого дела, потому что на деревне его вместе с парнями было не
видно.
А время шло своим чередом...
Катится время, как раскатистые сани на полозах. Уж весна прислонилась к
сельскому плетню за околицей, прибавился день на шаг человека, и работы
прибавилось втрое: надо поле перепахать и посеять, надо копать огороды, да
ещё с пузом... На всё это у Мавры и у Акима рук не хватало, и ещё пуще
подмывало Мавру на брань.
— Ишь, шатается, пёс непривязанный! — говорит она поутру, когда
промелькнут в окне Петровы русые кудри. — Найдёт же какого-то дела на всю
ночь-ноченскую.
В последнее время Пётр Кирилыч совсем было пропал, дня три подряд и глаз
домой не кажет. Аким заявку хотел подавать, да Мавра отговорила:
— Несь сидит под мостом... на большой дороге.
— Ох, только, Мавра...
— Заявишь ещё, скажет тогда братец спасибо да ещё за заботу...
задушит!..
— Мелешь, Мавра, со зла такое недело, что и слушать тебя неохота!..
— Разуешь глаза, сам увидишь!..
Аким больше молчал. В глубине своей бессловесной и миролюбивой души
касательно женитьбы Петра Кирилыча и его домоустройства он был во всём
согласен с женой, но не хотел увеличивать свары.
"Бабу надо Петру, — думал Аким про себя, — надо, надо женить, только
вот к кому бы посватать?.."
— Как, Мавра, никому не закидывала? — спросил он жену.
— Раньше называлась... Морды воротят: балакирь!.. Дуньке Дурнухе седни
на выгоне было закинула... Куды тут!.. Так и зашлась!.. "Не славьте, --
говорит, — Мавра Силантьевна, попусту, сделайте милость, потому если вы, --
говорит, — зашлёте сватов за такого балакиря сватать, так другим дорогу
закажете..."
— Дурной чёрт, — сплюнул Аким, — диви человек, а то сопля соплёй, а
тоже туда же!..
— Сряды три сундука! — поджавши губы, говорит ему Мавра...
— Что сряда?.. Девка-то чучело!.. Тьфу!..
— В одежде и пень — барин!..
Обидно сделалось Акиму за брата, и мысль о его женитьбе ещё безотвязней
и крепче засела у него в голове, не привыкшей ни о чём думать подолгу, как
только по хозяйству да о работе.
— Да нет... На это дело свата хорошего надо!.. Чтоб с языка мёд
капал...
Мавра ему на это только процедила:
— Дурафан!..
СВАТ
Теперь у нас в леших не верят, да и леших самих не стало в лесу...
потому, должно быть, их и не стало, что в них больше не верят. А было
время — и лешие были, и лес был такой, что только в нём лешим и жить, и
ягоды бьыо много в лесу, хоть объешься, и зверья всякого-разного как из
плетуха насыпано, и птица такая водилась, какая теперь только в сказках да
на картинках, и верили в них и жили, ей-богу, не хуже, чем теперь живут
мужики.
Должно быть, так уж это положено и иначе быть не должно и не может:
потому, надо думать, и такое время придёт, когда не только леших в лесу или
каких-нибудь там девок в воде, а и ничего вовсе не будет, окромя разве пней
да нас, мужиков, потому что последний мужик свалится с земли, как с телеги,
когда земля на другой бок повернётся, а до той поры всё может изгаснуть, а
мужик как был мужиком, так и будет... по причине своей выносливой натуры!..
Только тогда земля будет похожа сверху не на зелёную чашу, а на голую
бабью коленку, на которую, брат, много не наглядишь!..
Всё ещё будет!.. Всему своё время!..
Так вот, по-вашему, по-молодому, выходит: теперь леших нет! Мы с этим
очень даже согласны, но также правда и то, что лешие были! Как тут ни верти,
уж были!..
Пётр Кирилыч так говорил!..
Что правда, то правда, что Петру Кирилычу можно верить только с
оглядкой, потому что Пётр Кирилыч любил загибать через каждое слово, но
дело-то в том, что и мы не стали бы верить, если б самый их главный леший
Антютик не был у Петра Кирилыча сватом!..
Тут уж никак нельзя не поверить, потому что у нас в Чертухине живы и
посейчас старики, которые у Петра Кирилыча были на свадьбе и могут обо всём
рассказать, если только сами ещё чего не прикрасят.
Случилось это всё так.
* * * * *
В тот самый вечер, когда Пётр Кирилыч поклонился в ноги невестке, он
вышел было до ветру на двор...
— Экую весну бог посылат раннюю да тёплую! — сказал Пётр Кирилыч,
становясь за куток.
Смотрит Пётр Кирилыч: плывёт над Чертухиным месяц и словно янится, что
больно светел да высок... Слушает Пётр Кирилыч, как полощутся на бочаге, как
бабы с бельём на плоту, без счёта прилетевшие утки и узывно посвистывают в
свои тонкие дудочки на песке кулики, и под этот свист и утиный гал в самом
Чертухине, на другом конце, девки тонкими голосами выводят хороводную --
синее море...
Слушает Пётр Кирилыч, и от всего этого ёкает у Петра Кирилыча сердце...
Не заходя назад в избу, повернул он от кутка прямо на улицу и по улице,
заложивши руки за спину, как барин, пошёл неторопливо на выгон... На
выгоне — видно на месяце — кружатся девки, разметая подолами, инда от них
по сторонам ветер тихий идёт, а вокруг девок, как тетерева на заре, — вся
холостёжь!..
Прошёл так Пётр Кирилыч всё наше Чертухино, думая про себя, что невестка
говорит, пожалуй, по делу и что ему непременно — {{благо красная горка --
надо этой весною жениться...}} И невдомёк Петру Кирилычу, с каким смешком
смотрели на него чертухинские мужики, сидевшие перед сном на завалке.
— Пётр-то Кирилыч?.. А?.. — перемигнулись они только, когда Пётр
Кирилыч мимо них прошёл и никому головой не мотнул, потому что никого не
заметил.
Подойдя к выгону, на котором девки вели хоровод, Пётр Кирилыч встал
немного поодаль, под высокие липы, что и теперь ещё живы, только словно
облезли и начали от старости сохнуть; в то же время за этими липами стояла
небольшая избушка, и жила в ней бобылка, не тем будь помянута, наговорная
баба Ульяна.
Долго простоял Пётр Кирилыч под липами, прислонившись боком к стволу, а
потом сел на завалок под Ульянины окна и стал пристально разглядывать девок.
Показались они ему одна другой лучше: на месяце каждая девка царица!..
"Как же я допрежь-то не видел? — удивился сам себе Пётр Кирилыч. --
Бывало, у той нос-водонос, у той рот наоборот, а тут и от Дуньки Дурной
никак не оторвёшься..."
С этого часа и начала весенняя луна над Петром Кирилычем шутки шутить.
* * * * *
Так и просидел бы Пётр Кирилыч, пока не кончили девки вести хоровод,
если бы не раскрылась над его головой оконная решётчатая створка: на плечи
ему — не успел Пётр Кирилыч и обернуться — легли голые крепкие руки и
завились у него мёртвой петлёй на шее...
— Пришёл ко мне Пётр мой Кирилыч?!.. Пришёл!.. Иди, иди в избу
скорее... — услыхал Пётр Кирилыч за собой задыхающийся бабий голосок, по
всему похожий на тёткин Ульянин.
Никак не может Пётр Кирилыч понять, что это тётка Ульяна вздумала с ним
пошутить: у одних она слыла за большую причудницу и прибауточницу, весёлую
бабу, другие же судачили, что бес ей плюнул в ребро, и с той поры она-де
может с тобой сделать что ни захочет: захочет тебя в барана обернуть али в
волка и... обернёт {{и сама обернётся в кого ни вздумает}}. Однажды Петьке
Цыгану высыпала за околицу столько зайцев из подола, что тот весь порох
расстрелял, а домой... ни одного не принёс! Такая после чёрта у бабы
появляется сила!..
Тут же, видно, ведьме на старости лет под хвост попала вожжа, и она
немного срахнулась: главное — рук никак не разнять, завязались они у Петра
Кирилыча на шее, как бант какой праздничный, и Ульяна всё шепчет, всё шепчет
ему в самое ухо, только что она шепчет, ничего хорошо не разберёшь.
Видит Пётр Кирилыч, что дело выходит совсем не на шутку, и потому
немного приподнялся с завалка, чтоб как-нибудь освободиться от Ульяниных
рук: крикнуть нельзя — людей насмешишь, а Пётр Кирилыч задумал жениться.
— В дом возьму, ненаглядный Пётр мой Кирилыч!.. Не гляди на меня, что
бобылка!..
— Пусти, тётка Ульяна... ради бога пусти! — шепчет и Пётр Кирилыч.
— Али брезгуешь?
— Не срами на людях... слышишь, пусти!
И вздумал было рвануться, но не такие руки были у бобылки Ульяны. Почуял
Пётр Кирилыч, что немного ещё, и он задохнётся в этой бобыльей петле, так и
не женившись на какой-нибудь чертухинской крале.
"Осподи Суси!" — сказал Пётр Кирилыч сам про себя.
Уж то ли устала Ульяна держать силком Петра Кирилыча за воротки, то ли
ещё почему, только сразу руки Ульяны словно размокли и стали покорные и
бессильные, как девичьи в первую ночь.
Пётр Кирилыч освободился от них и плюхнул вниз на завалок; оконце тут же
захлопнулось над головой, и еле слышно из-за стекла Ульяна, придерживая
станушку на бобыльей груди, пригрозила:
— Подожди, балакирь, своё я возьму!..
Пётр Кирилыч плюнул ей под окно и подошёл к девкам поближе...
* * * * *
Встал Пётр Кирилыч возле самого круга и заложил для форсу ножку за
ножку: так много красивей!.. Уставил непривычно на девок глаза, и в голове у
него от ихнего круга тоже стало вроде как немного кружиться... Очувствовался
он, когда у самого носа увидел большой, как завёртка в оглобле, Максяхин
кулак и у самых глаз его нескладную рожу с кривым ртом, с зубами на улицу, с
губами-шлёпанцами и с носом, похожим на земляную лягушку: шли у Максюхи по
носу такие пупырья, как у лягушки на спинке!..
— Что, балакирь, девок пришёл отбивать?.. А вот этого опробовать
хошь?..
— Что ты, Максях?..
— Живо получишь!..
— Я так... поглядеть!..
— Знаем мы эти поглядки... Мавра тобой девкам все глаза протыкала!..
Выбираешь, поди, какая по вкусу... Видно, губа не дура!.. Только попробуй, я
те пробор-то причешу по-другому!..
А у Петра Кирилыча и впрямь по русым кудрям хорошо ложился пробор: прям,
как дорожка во ржи, и уж не так он его и холил, а видно, добрая мать ещё в
зыбке любящей рукой разгладила его навсегда!..
— Ей-богу, Максим, понапрасну!..
Парни глядят на них и смеются, что дальше будет — интересно, а девки
по-прежнему безучастно плывут по чуть пробившейся травке и поют
хороводную — синее море... Таков уж девичий обычай: девки в хороводе песни
поют, а парни возле них кольями дерутся — пускай их, лишь бы нас не
тронули!..
— Катись! — крикнул Максяха в самое ухо Петру Кирилычу и повернул его
за плечи, колонув в спину коленом, но Пётр Кирилыч не повалился, только
шатнулся немного и пошёл от хоровода не спеша, впервые почуяв, что такое
обида и горечь ни за что ни про что.
Зашагал он прямо по улице и на середине села свернул по лесному выгону в
поле, за которым в то время много ближе к селу стоял наш дремучий
чертухинский лес...
Опустил Пётр Кирилыч от этой обиды свою русую кудрявую голову и не видит
уж, как катится по небу месяц, чекая яркие звёзды: чеканёт, а они и падают
вниз, соединив золотой ниткой на один вещий миг небо и землю...
Слышит Пётр Кирилыч громкую песню, которую хоровод затянул у него за
плечами: парни запевают, вроде как спрашивают, девки подхватывают, вроде как
отвечают...
— Наш чертухинский балакирь
Распустил с полатей враки!..
— Говорит, что он мужик:
На боку весь день лежит!..
"Правду говорит Мавра: жар упустил! — сказал сам себе Пётр Кирилыч,
слушая заливистые девичьи голоса. — Что правда, то правда!.."
Идёт Пётр Кирилыч непокрытый, в одной рубашке, без пояса, под рубаху ему
весенний тёплый ветерок поддувает, и месяц смотрит на него с самой серёдки
неба, и губа у месяца будто съехала в сторону, смотрит он на Петра Кирилыча
и тоже смеётся...
Завертелась у Петра Кирилыча снова в голове разная блажь, с которой и
прожил он весь свой век, как иной проживёт его с бабой...
* * * * *
И не заметил Пётр Кирилыч, как вошёл он по большой дороге в опушку. По
опушке стояли розовым клубом прилесные ольхи, и сквозь них серебрились
изредка гладкими точёными стволами осины, рудела сосна и червонела ёлка, бог
знает зачем вышедшие сюда на прилесок из матёрого леса...
В лесу всё как помолодело с весной и теперь млеет умытое и обогретое в
весенней теплыни и расправляет в земле захмелевшие корни... Скоро лес пошёл
густой и высокий, дорога просунулась меж еловых стволов, вытянутых в
струнку, как солдаты на часах, и между ними становилось всё темней и
темнее...
Вдалеке по-прежнему ухал сыч-ухало, утки на реке заливисто крякали и
селезни дрались, трепыхая на воде за версту крыльями...
"Как бы ведмедь не заломал", — подумал Пётр Кирилыч, остановившись,
огляделся кругом и увидел, что уже дошёл до самой Густой Ёлки на просеке и
что дальше будет Светлое Болото, на котором и жил в та поры леший Антютик...
"Да чего доброго, вместо ведмедя _самого_ бы не встретить!.."
Вот в эту-то ночь как раз и встретил Пётр Кирилыч Антютика в лесу, а
может, и сам он к Петру Кирилычу вышел, потому что, как увидим потом и не
сразу, было у этого Антютика к Петру Кирилычу дело...
* * * * *
Прилёг Пётр Кирилыч на мох под Густой Ёлкой и загляделся наверх, а
вверху всё горит и сияет, как на каком празднике, звё-ёзд — до лешей
матери, и на самой серёдке неба, как напока
...Закладка в соц.сетях
