Жанр: Драма
Чертухинский балакирь
...ом по средине рогов и большим языком достаёт у стены молодую крапиву.
По всему было видно, что ни Спиридон Емельяныч, ни Маша ещё не вставали.
Феклуша не торопясь пошла на крыльцо. Дверь была так же чуть приоткрыта,
как оставила она вчера её за собой, потому что думала скоро вернуться.
Заглянула Феклуша за дверь, и почему-то для себя непонятно она
почувствовала большую радость, что никто не заметил, как вернулась домой, и
вчерашняя встреча с отцом на плотине, и разговор с ним, чудной и непохожий
на всегдашние их разговоры, теперь Феклуше кажутся сном, про который, не дай
бог, если узнает Спиридон Емельяныч.
С крыльца Феклуша обернулась и на минуту осталась в двери, держась за
широкую скобку: с крыльца видно далеко Дубну, и она кажется теперь Феклуше
ещё синей и роднее; в том самом месте, где вчера она искупалась, на жёлтом
песке лежал её кумачовый платок, а вкруг него бегали кулички-песочники.
Виляя хвостами и поминутно кланяясь друг дружке головками, будто поздравляя
с чем-то друг друга, тихо посвистывали они в свои тонкие камышовые дудочки,
по голосу схожие с теми, какие делают у нас чертухинские подпаски по весне
из рябины. Далеко-далеко, где поворачивает Дубна на Гусёнки, низко над нею
нагнулся русоголовый месяц, глаза у него закрыты, губы словно что шепчут
сквозь утренний сон, и облако под ним похоже на белого коня с пенною гривой,
какого видела Феклуша во сне.
"{{Надо Маше сказать... не снимет ли вода с неё худобу!}}" — подумала
Феклуша и, улыбнувшись молодой и счастливой улыбкой, скрылась за дверью.
ТЮРЯ
Не знаю, как вы, а я большой лихвы в красном слове не вижу.
Что из того, что Пётр Кирилыч к тому, что и в самом деле с ним, как
потом увидим, случилось, немного, может, прибавил, потому что едва ли...
едва ль кто поверит рассказу про этих самых русых девок с Дубны и даже в
самом лешем Антютике усумнится и заподозреет, что это просто перерядился
хитрый мельник Спиридон Емельяныч, чтобы половчее да позанятней сбыть с рук
залежалый товар — свою Непромыху, от которой по невзрачности её у парней
садилась вереда на глаза.
Теперь проверить всё это трудно... Может, и так, а может, и этак --
ревизию тут не наведёшь, а рассказать всё как было, немного привравши, --
невеликий грех: не человека убить!..
Поди сейчас на Дубну, и просиди хоть ради проверки подряд десять ночей,
и пропяль все глаза как дурак — всё равно ничего не увидишь!
Теперь уж и мельницы нет, и плотины после неё не осталось, от большого
леса на берегу торчат только пни да коряги, и сам Боровой Плёс теперь похож
на большой и нескладный мешок с прорехой в том месте, где раньше с запруды
вода выгибала крутую лебединую шею.
Только, должно быть от подводного терема, в котором некогда жила
дубенская царевна Дубравна, из воды большие сваи торчат. Али, может, и от
плотины, хотя вернее, что и не так, потому что лес в воде под песком больно
взводист, чист да кругол, таких брёвен и в старое время валить на запруду
было бы жалко!..
Ну да много спорить не стоит!..
От плотины так от плотины; теперь всё равно этих самых русых девок не
встретишь, ихнее время прошло, как пройдёт, видно, и наше, а если и услышишь
где-нибудь в стороне версты за две кукушку, так не вздумай за нею считать:
наврёт, непременно наврёт, ты за нею со счёту собьёшься, а тебя, может, как
раз где-нибудь по дороге домой и прикокошат!..
Нынче все сроки человечьему житью стали другие, можно сказать, самые
неопределённые, {{и когда тебе придёт карачун}}, и кукушка того даже не
знает.
Может, так лучше!..
Так вот с Петром Кирилычем дальше что было: рассказывал всё это он сам,
а потому остаётся только поверить, потому что проверить нельзя.
Только бы вот ещё, грехом, чего не прибавить!..
* * * * *
Протосковал весь этот день Пётр Кирилыч страсть как!..
До самого вечера пролежал он на полатях закрывши глаза. Кругом ни на что
глаза не глядят, грязно в избе и неприветливо, как в пустом амбаре. Хоть и
не была Мавра грязнухой, но до всего, видно, руки не доходили...
Каждый день уходит она после печки на огороды, ребятня вся с собой,
маленький в корзинке под куст, чтоб не бегать каждый час к нему с грудью. А
тут на солнышке разоспится, и не разбудить!..
Мавре же только это и нужно: рассада от такого тепла может завиться,
надо спешить хоть как-нибудь перевалить землю на испод и оббить её сбоку
лопатой, чтоб люди не осуждали: "Ишь, дескать, Мавра волохон каких
напахтала!"
Аким с утра уходил с большой ковригой в кармане и возвращался только к
сутеми: взял он подряд у отца Миколая всё перепахать и посеять.
Своя пашня в лес не убежит, и руки на неё дармовые!..
* * * * *
Когда все из дому ушли, Пётр Кирилыч слез с полатей, пошнырял немного в
залавке: ничего такого, ни яблочника, ни просяничка, одни только засохлые
корки, скопленные Маврой корове.
Только кринки стоят все с верхом, по сметанным снимкам морщинки идут,
как на первом ледку по ранней зиме. Отпить — будет заметно, один разговор
опять заведёшь.
"Маленький, что ли? Побойся-ка бога! — вспомнил Пётр Кирилыч, как его
недавно Мавра оговорила. — Ребятишкам мало хватает! Поп-валтрёп, а любит
скоп!.."
Потому Пётр Кирилыч до молока и не доченулся, а отломил большой ломоть
свежей краюхи, густо посолил его, помазал куриным перушком из масленки и с
матицы, где висит вязанками над печкою лук, выдрал крайнюю луковицу — лук,
как и мужик, любит тепло, в холоду от него такого вкусу не будет!..
Эх, да известна наша мужичья еда!
В обед — тюря, а на ужин — мурцовка!
Едал?..
Ну, если не знаешь, что это такое за тюря с мурцовкой, так объяснить,
пожалуй, и трудно... то есть чем отличается мурцовка от тюри... Это то же на
то же!..
Тюря — хлеб, крошеный лук, квас вожжой и конопляное масло.
Мурцовка — тот же хлеб и тоже лук, только с водой и без масла.
Варят, правда, и у нас, по пословице, с вершковым наваром серые щи,
жарят на сале картошку, инда плавает в нём, как корабли по заливу, томят с
кишечными шкварками кашу... но это бывает не круглый год, а больше, почитай,
в каждом дому только по осени, когда по первому снежку пастухи наладят домой
и перед домом половину стада на дворах перережут.
В такую пору мужик ходит как именинник, без довольной улыбки мимо бычка
не пройдёт, по загривку потреплет, по хребту проведёт и пощупает у него под
пахами: дескать, жирён ты, бычок, али так себе, незадашник?.. Скотина
радуется, когда на ножик идёт!
К весне же мясо у мужика только во рту!..
* * * * *
Хорошо знал Пётр Кирилыч братнин достаток; долго он вертел, лёжа на
полатях, хлебный ломоть, словно хорошенько хотел приноровиться, с какого
боку ловчее его укусить, а потом почему-то вздохнул и забрал на белые зубы
за обе щёки, съел враз добрую половину и, не доевши, с ломотухой в руках --
хлеб в сон клонит, как и вода, — скоро заснул.
Приснилось Петру Кирилычу, что сидит он на берегу дубенского плёса, как
барин, против него Боровая мельница, и мельницу эту будто получил Пётр
Кирилыч за дубенской девкой в приданое. Через плотину льётся то ли вода,
покрытая белою пеной, то ли молоко парное, с такими пузыриками, каким бывает
оно перед погодой, и от этих пузыриков во рту даже немного шипит.
Будто сидит Пётр Кирилыч у этого молока и макает в нём большим куском
белого ситника, и в ситнике этом на мякоти выпеклись ямки, и ямки похожи
очень на те, какие он видел вчера у Феклуши на круглых и розовых щёках...
Привиделись они ему потом, когда она сбросила с себя сарафан и станушку, по
всему её созревшему телу, белому и пышному, как хорошо подошедший и в удачу
спечённый кулич.
Проспал так Пётр Кирилыч до самого вечера.
* * * * *
К вечеру, когда Мавра вернулась с ребятнёй с огородов и тут же уложила
ребятишек в постель, Пётр Кирилыч раскрыл отяжелевшие за денной сон глаза и
не сразу понял, как же это вдруг — Мавра...
Мавра же перетирала потималкой ложки, и перед ней на столе были
рассыпаны прозрачные перья с луковичной головки.
Долго глядел Пётр Кирилыч на них, в животе словно кто за сон дыру
провернул. Видно, человек во сне и ситником сыт не бывает.
Пронька, старший сынишка, сидел за столом и глядел в чашку с мурцовкой,
как большой. Потом возвратился к сутеми с поповой десятины Аким.
Не скоро Аким рассупонил чуни в углу, сполоснул руки над лоханкой, и,
когда крестился на образ, Пётр Кирилыч хорошо разглядел — Аким немного, как
от тихого ветру, шатался...
— Насилу, видно, бедный устал! — укоризненно сказала Мавра, тоже
заметившая это лёгкое пошатывание Акима и его осунувшееся за день лицо. — А
Петра вон на полатях блохи никак не разбудят. Храпит и храпит!..
А Пётр Кирилыч и вправду храпел, глаза отводил.
— Не трожь, спит! — сказал Аким и сел к столу за мурцовку.
* * * * *
И не заметил никто из домашних, как слез Пётр Кирилыч с полатей и вышел
на улицу.
Только когда стали укладываться спать, хватились, что Петра Кирилыча
нет.
— Вот ты говори, как провалился! — сказала Мавра, сложивши руки на
животе. — Видно, опять под мост ушёл!..
— Ты бы, Мавра, немного... того... язык прикусила... а то, видно, ему
как нож возле глотки: как-никак всё же брат!
— Ну-к что ж!..
— Вот женится... тогда дело другое!..
— Да на ком?.. Покажи пальчиком... Полно рассусоливать зря: женится,
женится! А кто за такого пойдёт?.. Верея с изгороди да и та надумается.
— Шут с тобой. Мавра, тебя не переговоришь... Только видишь — на нём
лица нету.
— А уж у тебя больно кругло!.. Вот кругло-то! Кругол, как поднос, один
только нос!..
— Работа, Мавра... работёнка!..
— То-то и я-то про то же про самое! — тихо и боязливо говорит Мавра,
показывая Акиму на спящих на полу вповалку детей.
— Знаю, Мавра... Вижу не хуже другого... Как-нибудь...
— Задерёшь вот каряжки, что с ними мне делать?..
Аким ничего ей не ответил, повернулся к стене и тут же захрапел.
* * * * *
Мавра ткнулась было в передник, поплакала по бабьей привычке, потом
поглядела на прожелтевшие офтоки Акима, из которых, как палки из осохлого
горошника, смотрели Акимовы ноги, махнула рукой и стала стелить себе на полу
рядом.
"Хоть всё плачь! Слеза лица не умоет!"
Легла она на пол, положила под голову руки и тоже заснула.
Изба потонула в зелёном свету от луны, бьёт он в окно и сыпет зайчиков
по стенам, отражаясь на медном брюхе стоящего в углу самовара.
За печкой чуть чиликнет сверчок, всё тонет в захлипистом храпе... Трудно
было бы спать мужику после тяжёлой работы, если бы не дана была ему свыше
эта богатырская поводка храпеть! Вся нечистая сила мужичьего храпу боится
больше, чем какого креста, крест сумеет всякий на лоб положить, кто и знать
не знает и знать-то не хочет, на чём мужицкий хлеб растёт.
Растёт он у него на спине.
Зато по ночам вся нечисть и воет в печной трубе, и потому-то ни одна
баба на ночь незакрытой печь не оставит... Пусть чёрная сила треплет на
крыше солому, стучит по застрехе крылом — на мужицкую душу повешен
семифунтовый замок, и в неё уже не пролезешь...
Один только бес — навной кусает баб по ночам.
От его зубов остаются у них на грудях синие метки.
А бывает это к несчастью...
* * * * *
Сладко спят Мавра с Акимом, крепко спят Акимовы дети... только в углу,
где стоит лунный лучок, притулился маленький бесик и чистит себе тонкие
лапки... Очажный бес, бес-домосед, на улицу он никогда не выходит, а если
случится пожар, так сгорает вместе с избой. Живёт он под печкой, где ухваты
и клюшки, и похож на ухват, а потому и попадается часто хозяйке под руку
вместо ухвата...
Схватит этого беса хозяйка за хвост и не заметит, а он в человечьих
руках от испуга разинет рот до ушей, как у ухвата развилки, подхватит
хозяйка этими развилками горшок с кашей или со щами чугун и не успеет до
огня в печку донесть, как бес немного в бок потулится, потом от жары сильней
шевельнётся, хозяйка дёрнет беса за деревянный хвост, думая что поправляет
за ручку ухват, а в это-то время замечется красными крыльями огонь по опечью
и потянет далеко в трубу тонко выгнутую красную исчерна шею, обвитую паром,
горшок выскочит из бесьих зубов, а хозяйка на всю избу чертыхнёт.
В этот день будет драка наверно и на обед за столом разрядится в
луковичные перушки тюря, а на ужин в том же наряде — мурцовка!..
Недаром мужики говорят, что еду эту выдумал бес, чтобы мужик меньше
верил в оспода-бога, а сон... считал спокон веку вкуснее белого ситника,
потому что ест ситник и по сие время только во сне...
БОБЫЛЬЯ ПУСТОШЬ
Прошёл Пётр Кирилыч задами, боялся, чтоб кто-нибудь не увидел да перед
дорогой не сглазил, дошёл до сельской изгороди по огородам и долго простоял
около неё. Прислонился Пётр Кирилыч к изгородной верейке и низко на поворину
опустил голову: куда теперь идти и за что теперь приниматься после того, что
с ним приключилось?
"Небесная царица, что со мною творится?.."
Вспомнил Пётр Кирилыч последний Антютиков наказ постеречь на Дубне.
Авось на удачу опять выйдет купаться... тут тогда... Самое главное — в
рот ворон не ловить!..
Было всё вокруг Петра Кирилыча по-вечернему тихо, с Дубны, покачиваясь и
клубясь, нехотя на тихом ветру опять плыли завёрнутые с головою туманы, и за
чертухинским лесом на Красном лежала низко заря, как кумачовый платок на
голове у Феклуши.
Всё притихло и затаилось, словно спряталось с глаз. Должно быть, к утру
ударит последний холодок на сорокового мученика. Только невдалеке на поляне,
расправивши хвост, похожий на лиру, на которой играл царь Давид до той поры,
когда ещё не умел слагать псалмов и поститься, на одном месте кружился
черныш и чувыкал.
"Чфу-жой!.. Чфу-жой!.." — выговаривал черныш, а Пётр Кирилыч
подговаривал:
— Свой!.. Свой!.. Болбонь себе... на доброе здоровье!
Потом черныш вдруг привскочил над землёй, расправил к земле крылья,
зачертил ими сердито и на всю округу заболбонил: "бфл-бул-бул-бул-бул",
словно из большой бутыли вода полилась, и за ним на многие версты
забормотала сквозь сон сырая весенная даль.
Заслушался Пётр Кирилыч птицу.
Только когда всё село потемнело и завернулось в туман, он осмотрелся
вокруг и увидел, что стоит на братнином огороде, где он в прошлом году с
Пронькой чучело ставил, чтоб пугало воробьев от гороха. Чучело широко
расставило балахонные руки, хочет в темноте поймать Петра Кирилыча, да,
видно, сослепа никак не поймает.
Тыркнул его ногой Пётр Кирилыч и перескочил через забор.
* * * * *
Заторопился Пётр Кирилыч, заспешил, словно боялся куда опоздать. За
небольшой луговиной, где полднюет сельское стадо, шли пустоши, за
пустошами — Боровая дорога. Почему-то свернул на них Пётр Кирилыч, должно
быть, опять побоялся кого-нибудь встретить и навести на ненужные пересуды и
толки.
Редко бывает и в наши дни человечья нога на этом месте, не смотри что
стоит возле села... Спокон века растёт на нём чахлая ивушка небольшими
кустами, издали они словно в бабьих юбках, раздутых ветром по подолу:
болотный бредник!
Шумят эти кусты, словно бредят, никогда-то им нету покою!..
И словно на этот докучливый шум прибегли из леса похиленные набок убогие
ёлочки, с большими горбами на спине и с загнутыми в сторону ветра
вершинками, с ручками, расставленными далеко вперёд, ощупью, видно, идут по
болоту... но не найти им дороги назад к большому матёрому лесу, так и будут
всю жизнь расти в боковую ветку, с покорным поклоном суровому зимнему ветру,
завязивши в топкой земле корявые лапти, только и дожидаясь поры, когда их
подрубит под голень тупой топор бобылихи.
Оттого это место и прозывалось: Бобылья пустошь.
Бобыли из Чертухина рубили на ней безо всякой делёжки.
Только мало было охотников, рубили, что поближе к дороге, а подальше --
такие места: не вытянешь ноги... Кочки так и запихают в разные стороны.
Растут они в этом месте с сотворения мира и к нашей поре были по самый пуп
человеку.
Не любили мужики этого места!..
* * * * *
В эту-то пустошь и вломился Пётр Кирилыч, не захотевши идти по дороге.
Так и шумит со всех сторон на него прошлогодняя осока, словно грозится,
выставила она с коч колючие усы, и чудится Петру Кирилычу, что у каждой
кочки на осочной плеши сидит, завившись кольчиком, змея-медяница, и вместе с
осокой шипит на него, и тянет к нему жёлтое жало.
Почти на самой середине пустоши Пётр Кирилыч остановился и перевёл дух.
Ощупал он ногой высокую кочку, нет ли змеи, присел на неё и стал с лица
и шеи вытирать пот полою рубахи. Рукой подать, кажется, до матёрого леса, а
ещё идти — конца-края не будет болоту, и кусты дальше грудятся и сбиваются
в кучи и словно кого подолами прикрывают — распушились ветками книзу.
"Ну и место... чёртово тесто!.."
Только это Пётр Кирилыч сказал или подумал, как опять, как и тогда, под
окном у Ульяны, крепко кто-то сзади его обхватил, и не успел Пётр Кирилыч
назад обернуться и ахнуть, как почувствовал у себя на щеке знойную щёку и у
губ рот, тухлый, как куриный болтун.
— Князь мой ненаглядный!.. Пётр мой Кирилыч!..
У Петра Кирилыча мураши по коже побежали.
"Тётка Ульяна?.. Откуда её?.."
Со всех сил рванулся Пётр Кирилыч в сторону и повалился меж коч. Видит
из-за кочки: Ульяна стоит как ни в чём не бывало и чуть заметно улыбается на
него...
— Ты долго будешь... шутить, тётка Ульяна? — тихо спросил Пётр
Кирилыч, приподнявшись с земли.
— Окстись, Пётр Кирилыч, мне не до шуток... вот ведь где встретиться
довелось! Ну, да я-то и рада.
— Зато мне радости мало.
— Чтой-то, Пётр мой Кирилыч?.. С чего же?..
— Эй, Ульяна, не будет добра!..
Пётр Кирилыч присел на кочку против Ульяны. Ульяна положила возле себя
на кочку беремя и к Петру Кирилычу подвинулась ближе.
— От добра, Пётр мой Кирилыч, добра не ищут... Как уж там хочешь, а
своё я возьму... потому распалилась!..
— У... погань!..
— Не погань, Пётр мой Кирилыч, — кабы лопать самому не пришлось! Лучше
меня ведь всё равно на всём свете никого не сыщешь!..
— Это тебе, дуре, кажется с тюри!..
— То-то и дело, что тюрю в глаза не вижу... Не гляди, что бобылка, — я
такая стряпуха!..
— Была бы курочка, сварит и дурочка!..
— Вот уж не так, так не эдак... Ты вот из житной муки ситный спеки!..
— Спечёшь оклякыш, поешь — заплакашь!..
— Да уж знаю: балакирь!.. Оттого и глаза на тебя повесила... Давай,
Пётр мой Кирилыч, решать дело по-хорошему!..
— Я от хороштва, тётка Ульяна, не прочь... Отстань от мене, и только
делов: ты — в гости, а я — домой!..
— Мой, Пётр мой Кирилыч, мой!.. Всю жизнь будешь есть один только
ситник... Знаешь, ситник кто ест?..
— Нет уж, не знаю, а врать не хочу.
— Ангелы божьи на небе да бары!
— Ну и пускай их жрут на здоровье... Намажь ты себя мёдом, и то...
Ульяна... разве что... спьяна!
— Подожди... подожди!
— У-у... я, у-у-х!.. Проклятущая!..
Пётр Кирилыч схватил сушину и замахнулся ею на тётку Ульяну, хотел было
ударить с размаху, но Ульяна вскочила на вязанку с сучками, свистнула на
весь чертухинский лес, сучки в береме зашевелились, полез из беремя сперва
лошадиный хвост, потом задние ноги и круп, потом, словно темь, закурчавилась
вороная грива, и вмиг перед Петром Кирилычем взвилась на дыбы большая чёрная
лошадь с большим чёрным пушистым хвостом до щиколоток, и на хребте у неё, не
держась, уже сидел самый заправский гусар, в залихватской шапке с плюмажем,
с саблей на боку, каких Пётр Кирилыч видел у мирского попа на картинке.
— Прощай, балакирь!.. Помни про ситник и тётку Ульяну!..
* * * * *
Заколыхалась осока перед Петром Кирилычем, и самого его понесло поверх
её колючих усов. Вот уже настороженно выстроился за пустошью лес, тёмный он
и торжественно-строгий, как столоверский поп с дарами в руках; на еловых
макушках чётко обозначились крестики, и над каждым крестом горит большая
звезда.
Пётр Кирилыч вытер пот полою рубахи и, перекрестившись, вошёл в тёмный,
пахнущий еловыми шишками ельник.
Глава пятая
КОРЧАЖНЫЙ ЗВОН
ТРИ ВЕНЦА
Вернее всего, ты не знаешь, что мужики в избе называют венцом?..
По всему, это прозвание пошло с того незапамятного срока, когда первый
мужик вздумал перебраться из землянки в избу, выбрал себе в лесу попрямее
сосну и начал её строгать и фуганить!
Венцом он назвал каждый ряд брёвен в домовой стене, или, по-нашему, в
срубе, хоть ли в лапу, хоть ли с углом!..
И так ему хорошо показалось в первой избе после пещеры, что и впрямь
иначе нельзя было сказать: мужик стал жить в сосновых венцах, стал хозяин,
рачитель и скопидом!
Воля, звёздный венец остались по-прежнему дереву, зверю и птице!..
* * * * *
Неспроста Спиридон Емельяныч выговорил у барина условие, чтобы тот
поднял ему мельничную избу ещё на три венца.
Спиридон был такой человек — ни одного слова у него зазря не проходило:
сказал — отрубил!.. Значит, и надо!..
Надо было Спиридону ухоронить от попов свою веру.
Может, потому только и поменял Спиридон Емельяныч барину медведицу (али
двух медвежат, бог его знает!) и дал книгу в придачу: дело было совсем не в
мельнице, а в этих самых венцах!
Подызбица нужна была Спиридону хорошая да такая, чтобы не было никому
заметно. В деревне лишний ряд брёвен в избу положишь, и уже разговор!
В подызбицу, известно, мужики убирают картошку, чтоб её в зиму не портил
мороз. Спиридон же придумал туда своего бога запрятать... самому обедню
служить и попить... потому мужиков ни на одной иконе в святых не найдёшь,
мужики все в ад пойдут, для того и лапти носят, а... Спиридону в ад не...
хотелось!..
Кому же святым не хочется быть?..
С крайку, да в райку!
Обзавёлся тайно Спиридон Емельяныч всей поповской срядой ещё гораздо
зараньше, да не приходилось ему ею пользоваться.
А тут с этими медведями как раз устроилось всё как нельзя лучше.
Вскорости, как был барин у Спиридона, Спиридон переехал на мельницу.
Мельница была благоустроена, на полном ходу, всё в полной точности, только
сам дела не порть, канители с ней в эту пору большой не было, один только
бачуринский помол, потому Спиридон с первого же дня, благо чужого глаза нет,
принялся за молельню.
* * * * *
Выстругал он в подполе почище сосновые доски, потолок, то есть по исподу
домовый пол, обил свежим тёсом, в оконца, куда кот головы не просунет,
вставил синие стёкла и завесил их тёмной дерюжкой, а икон этих навешал
разных на стены: курочке клюнуть негде! Большие и маленькие, в окладах
серебряных и золотых, и так которые голенькие, без ничего — одна доска и на
доске лик. Накопил их Спиридон за торговлю дёгтем и маслом такую уйму — в
два сундука еле влезли.
— Ишь, у Спиридона добрища-то што! — говорили гусёнцы, провожая
Спиридона глазами до самых ворот, когда он перебирался на мельницу жить. --
Сундуки-то какие знатные: телега войдёт!..
Зато, бывало, как едет с развоза, так уж непременно что-нибудь такое
везёт. Всё искал: не попадётся ли где такая икона, на коей был бы изображён
святой мужик Иван в полном его нескладном виде, в армяке и в офтоках, с
вожжами в руках, и перед ним в похиленной набок сохе достаёт головой землю
сивая лошадь, и у лошади на стороны ветер гриву раздул...
Все святые были у Спиридона, какому хочешь, тому и помолись... Не было
только одного, но сколько его Спиридон ни искал — не нашёл!
* * * * *
Всё же Спиридон Емельяныч, видимо, этой меной был очень доволен. С
помольцами стал ласков и разговорчив, отпустит иной раз такую дулю, что
другому ещё и не выдумать да и постесняется, прибаутошник такой стал, глаза,
значит, замазывал...
Мужики дивились такой перемене:
— Спиридон-то... совсем другой человек: говорит! Что значит!..
Мужики при этом подмигивали, как будто и в самом деле знали настоящую
причину такой перемены.
Попил так Спиридон немалое время. Подросли девки, с мельницей сжился
Спиридон, как с хорошей женой, и почти никуда с неё не отлучался... разве
что по грибы, да и то недалеко!..
Да и грибы-то под носом росли...
На чердаке потом даже пристроил корчагу — большая такая осталась после
Устиньи, угли она в неё из печки катала, — привесил её в самом верху на
стропиле, в корчаге замест языка болталась мутовка и от мутовки верёвка.
Спиридон в большие праздники, когда никого не случалось на мельнице и в
колесе примолкала вода, в эту корчагу... звонил. Неважный был звон, но
казался он Спиридон Емельянычу слаще всех голосов на земле: ни в одном
монастыре он не слышал такого густого, как бы из самой утробы земной идущего
звука. Урчит на весь чердак большая корчага, отдаётся в каждом уголке
дубовая мутовка, звонит-звонит Спиридон и под собой земли не слышит!
Словно уж и крыши нет для него, над головой седьмое небо висит, с неба
Христос ножки свесил, улыбается Спиридону, около него стоит в синем плате
мать-богородица, держит его за ручку, будто боится, чтобы сынок не упал;
кружатся у сыновних ног ласточки стаями, режут вкось и вкривь мимо быстрые
стрижи, горят ниже монастырские и скитские кресты... Весь мир перед
Спи
...Закладка в соц.сетях
