Жанр: Драма
Чертухинский балакирь
...кого вышита, лучами с зари утренней
унизана, так золотым колесом и обкатилась вокруг всей его грузной фигуры,
розданной далеко в стороны, нарукавники золочёные, передник золотой, до
полу, кисточками лежит на половице. Как и у настоящего попа — вся сряда, и
не дешёвого сорту, и всё от этого ризного золота зноится вокруг ещё больше и
ещё быстрее плывёт, как недовиденный сон, растекаясь в призрачное, еле
различимое марево.
"Миром с... миром! — думает Пётр Кирилыч про себя. — Мир — первое
дело... потому вера — мир!.."
— Оспу помомся! — протекло опять из-под ризы.
Спиридон вместе с возглашением тихо, неторопливо склонялся в поклон
перед алтарём, и последние звуки шли откуда-то сбоку его растопыренной в
стороны ризы, словно столетний дуб по осени на бурном неперестающем
запредельном ветру сгибался тяжкой спиной, пока ветки не достанут земли,
также медленно потом расправляясь и уходя кудлатой головой в седьмое, самое
синее небо.
Каждый раз Спиридон в поясном поклоне рукой касался земли, как это
делают от важности молодые соборные протопопы, когда надо бы по чину земно
бухнуть на оба колена. Спиридон же думал лучше переложить в молитве, чем не
доложить: не долг соседу платишь, когда молишься богу. Хорошо он разглядел
за свою странничью жизнь с братом Андреем церковную богопоставность и чин:
как и где надо перед образом встать и как повернуться, и теперь ото всей
неутолимой и жадной на бога души вершит свою мужицкую требу.
Маша тоже не спустит глаз с отца, руки у неё сложены крест-накрест на
чахлой груди — у столоверов нельзя во время молитвы в карманах щупать, --
губы чуть приоткрыты, видно, что повторяет за отцом неслышно каждое слово, и
на лбу чуть заметными бисеринками выступил пот, должно быть, от жаркой
молитвы и от непрошедшего ещё страха перед отцом.
Кажется Маша Петру Кирилычу в этом сиянье лампад и свечей с каждой
минутой всё ближе и роднее, словно сколько уж годов вот он так с ней
простоял здесь за широкой спиной Спиридона; изредка взглянет он на неё
вбочок вполглаза и диву сам дастся:
"За что, спрашивается после этого, захаяли девку?"
Кажется она ему теперь в белом своём платочке на небольшой аккуратной
головке и в этом синем Феклушином сарафане столь прекрасной и какой-то
незримой, на глаз нелегко дающейся красотой; тонко под матовой бледностью
разлит у Маши по щекам еле уловимый румянец, и даже ямки, кажется, тоже
проступили чуть-чуть, как у Феклуши, около шепчущих губ. Если бы не Спиридон
Емельяныч и не эти святые, которые изо всех углов уставились на Петра
Кирилыча и Машу, сгрёб бы её Пётр Кирилыч в охапку, как у оврага, и впился
бы в горячие, воспалённые губы. Правда, что девка не больно товарна — грудь
по-прежнему падает бессильная вниз, без малого какого овала и круглости у
подбородка, опущенного перед поклоном... Ништо: на костях мясо слаще... и
меньше ситцу пойдёт... Зато так сини, так светлы у Маши глаза за большими
ресницами, поводочными и влажными, и если взглянуть в них сбоку, то горит у
Маши в глазах ещё больше лампад, чем сейчас в молельне перед образами.
"Как ангелка стоит!" — улыбается Пётр Кирилыч на Машу.
Кланяется он усердно за Машей и Спиридоном и украдкой пробует во время
земного поклона на палец подол Машиного сарафана, и шёлк хрустит у него в
пальцах, и отдаётся этот шёлковый хруст и шелест где-то глубоко в сердце,
должно быть, в том самом месте, где живёт и человечья молитва, и то самое
чувство, которое на мужичьем наречье обозначается неопределённым словом:
страданье!..
Сиречь речь говорится: любовь!..
* * * * *
Но вот Спиридон Емельяныч качнулся на месте и ступил два шага вперёд, и
половицы под его ногой звонко хрястнули на всю молельню. Евангелист Лука
посторонился перед Спиридоном, отошёл в сторону на алтарной дверке, и
Спиридон, шурша ризой о косяки, боком пролез куда-то в золотистую мглу.
Отлегло у Петра Кирилыча от сердца, он глубоко передохнул, переменил руки на
груди и чуть заметно ослабил ноги в коленях.
В молельне стало тихо. Маша неподвижно стоит и, не отрываясь, смотрит на
евангелиста, за которым скрылся Спиридон Емельяныч, даже святые все,
кажется, на иконах чуть смежили веки, отдыхая минуту от спиридоновской
требы, ещё ниже склонив прокоптелые лики. Долго так стоял Пётр Кирилыч,
оглядываясь кругом и не смея проронить ни слова. По обоим бокам вдоль стены
берёзовые и еловые пеньки, обрезанные в пуп человеку, на пеньках навёрнуты
коловоротом бесчисленные дырки для домодельных свечей, и везде на пеньках
мигают согнувшиеся от жары набок вощанки, красными своими язычками
смешавшись с пламенными языками духа, сошедшими на головы двенадцати
апостолов на иконе Тайной вечери.
Вдруг не на земле и не над землёй, а на самом синем седьмом небе
раздался торжественный мутовочный звон. Спиридон шуршит ризой об алтарную
стену, видимо вовсю дёргая в углу за верёвку и выдыхая из груди большие
дышки. Из алтаря, из-под самых ног евангелистов, густо повалил ладанный дым,
Маша засияла под белым платочком, и ещё гуще зарозовели у неё щеки, ещё пуще
прошла по румянцу её смертная бледность.
"Вот она, вера христославная!" — сияет и Пётр Кирилыч.
Долго звонил Спиридон Емельяныч, потом звон стих, конец верёвки слышно
ботнулся об пол, Иоанн и Марк разошлись на стороны друг от друга, царские
врата скрипнули в петлях, и во всю их ширину предстал Спиридон Емельяныч на
пороге алтаря с чашей на голове, немного покривлённой набок, и риза на нём
вся вздулась к плечам на запредельном ветру, и сам он стал ещё на целую
голову выше.
— Со страхом бо... жи... им, — прогремело из-под чаши, и на Петра
Кирилыча грозно метнулись волчьи хвосты, и Пётр Кирилыч, не глядя на Машу,
зачастил некстати в дробные поясные поклоны, вместо того чтобы стоять, как
Маша, неподвижно, потихоньку всё ниже и ниже склоняя перед Спиридоновой
чашей голову.
Но на Спиридона Пётр Кирилыч и взглянуть не посмел.
"Со... страхом, — думает он, — первое дело, выходит, у Спиридона:
страх!.. У страха глаза велики, на большой же глаз и бог виднее!"
— ...и верою приступити! — дотянул Спиридон, подошёл к Петру Кирилычу,
снял чашу и, полуоткрывши краешек золотого воздуха на ней, достал ложечкой
кровь и тело и сунул в его полуоткрытый рот.
Маша в это время держала у него на груди парчовый плат и в полуголос
пела после каждой ложечки причастный стих:
— Тело Христа-слова при-имите — истошника нетленного вкусите!
На вкус Пётр Кирилыч мало что разобрал, но показалось ему, что это было
хорошее домашнее сусло.
Причастил Спиридон Петра Кирилыча и Машу и, отвернувшись от них, сам
после трёх крестов допил всю чашу до дна.
Странное прошло по телу Петра Кирилыча тепло, и в глазах словно стало
чище. Видит он впереди Спиридона, не затворившего двери за собою в алтарь.
Стоят там простые дворовые ясли, в яслях душистое зелёное сено, и на сене
вроде как младенец спелёнутый под золотым антиминсом лежит — Христос
рождающийся?! ...И по обоим бокам яслей на мочальных ниточках свисают с
потолка мохнатые, нахохленные, из канители шитые звёзды, путеводные звёзды,
указующие путь мужицкому глазу в новый мужичий Вифлеем.
Плывёт ладанный туман всё гуще и гуще, напирая в нос Петру Кирилычу и
связывая ему губы душистой еловой смолкой, хитро подмаргивает в нём уголёк
при каждом взмахе кадила над яслями своим золотистым глазком, моргнёт и тут
же потонет в гущёном облаке дыма, юркнув снова в широкую полу Спиридоновой
ризы... Плывёт-плывёт ладанный туман, как утренний туман на весенней заре, и
в глазах Петра Кирилыча рябит, словно тесовый пол поплыл под ногами, и стены
молельни отходят всё дальше вглубь и лежат теперь как далёкие берега
Тигр-реки, за которыми уже не чертухинский лес и не село Чертухино в этом
лесу, а душистые гущи райского сада, под которыми луговина никогда не вянет
и с цветов не опадают листы... Если и есть там мужики, так и на мужиков они
мало похожи, а похожи больше на князей да попов, такие ризы на них горят и
блестят кольчуги, и глядят они сейчас с этого берега на Петра Кирилыча и
манят тихо занесённой для молитвы и сложенной в благословенный крест рукой.
"Хороша же вера у Спиридона", — думает Пётр Кирилыч, а Спиридон снова
вышел из алтаря и перед самым носом кадит на Петра Кирилыча, вот-вот зацепит
кадило, но, видно, не учить этому делу Спиридона — только большими колёсами
так и валит из кадила еловый дух, смешанный для-ради с ливанским ладаном.
Загородил теперь Спиридон своей ризой, кажется, весь мир перед Петром
Кирилычем — такая у Спиридона широкая риза и столько золотого света льётся
в глаза с её райских цветов!.. Слышит только Пётр Кирилыч, как по лбу у него
катится к носу маленькими дождинками вода с берёзового веничка, машет им
Спиридон на него со всего размаху, словно ухлестнуть им хочет, и в бороду
себе шепчет, как заклинанье:
— В свете и силе крещается раб божий... в свете и силе... в свете и
силе!..
Жмурится Пётр Кирилыч от веничка и от Спиридоновых слов.
— Да кланяйся ты, чуня, по-нашенски, — вдруг разобрал Пётр Кирилыч
негромкий, но строгий Спиридонов голос. — Чего ты, в сам деле, пуговицы
чистишь? Клади крест: не бойся себя ушибти!..
Спиридон положил веничек на алтарный приступок в хлебную чашку с водой и
показал Петру Кирилычу, как надо по-столоверски креститься:
— Во как!
— Слушаю, батюшка!
— А то крестишься, сынок, словно пробить дырку во лбу боишься.
— Слушаю, батюшка! — ещё раз покорился Петр Кирилыч, хорошо зная
стариковскую слабость: лишний раз поклонись — и дело с концом.
Потом во всё плечо вытянул руку, сморгнул туман с глаз и прочертил перед
Спиридоном широкий круг для креста.
— Во! Это — по-нашему, а... не по-монашьему!..
— Слушаю, батюшка!
Маша в это время незаметно подставила Спиридону подставку с толстой
книгой, и он отвернулся от Петра Кирилыча и запел вместе с нею таким
утробным, из самой глубины сердечной идущим голосом, что Петру Кирилычу
хотелось бы им подтянуть, но ни на голос, ни на слова, как он ни старался
попасть, ничего у него не выходило.
Долго Спиридон с Машею пели. Голос у неё сейчас стал хрустальный и
весёлый, смотрит она в книгу не отрываясь, и в книге, раскрытой на самой
середине, разными хитрыми загогулинами и финтифлюшками выписаны столоверские
крюки, по которым столоверы поют свои протяжные и, на голос если взять,
очень хитрые духовные напевы. Только Петру Кирилычу на его неискушённый глаз
показались они похожими на загогулины и завитухи, которые так ловко Пётр
Кирилыч откалывал у Феклуши на свадьбе.
Спиридон тыкал в них, перескакивая с одного на другой, обгоревшей
свечкой. Понимала Маша иль нет, Пётр Кирилыч не мог разобрать, только
заметно было, как зорко она следила за чёрным хвостиком огарка, опасливо
покашивая на самого Спиридона.
Как ни старался Пётр Кирилыч, но так и не разобрал, о чём поют Маша со
Спиридоном. Да и как тут разобрать, не знаючи дела: поют, словно жуки жужжат
к тёплой погоде, все слова в этом пении сливаются в одно какое-то, должно
быть самое важное, слово, в котором сразу сказано обо всём: о земном и
небесном... В нём весь мир, может, раскрывается до самой последней его
подноготной, всё разрешающей сути. Но что это за слово такое, так Пётр
Кирилыч и не уловил, хоть и усердно следил за Машиными сложенными в бантик
губами и за буйно скачущей свечой Спиридона.
"Это, должно быть, то самое слово, от которого мир пошёл!" — подумал
Пётр Кирилыч в тот самый миг, когда Спиридон ткнул куда-то в угол книги и
оборвал сразу голос. Маша испуганно взметнула на отца глаза, ещё продолжая в
одиночку тянуть, потом схватила подставку и отнесла её в глубину моленной.
Спиридон зачастил на алтарной ступеньке, быстро и про себя шепча молитвы, --
клал концовый начал. Два раза поклонился в землю, потом обернулся и с
поклоном в пояс сказал Петру Кирилычу и Маше:
— Богу молясь, христославные!
— Спаси Христос, батюшка! — тихо ответила Маша, и Пётр Кирилыч неловко
мотнул головой.
Словно сама порхнула на гвоздь со Спиридона тяжёлая риза и завился в
свиток золочёный передник, замотавши в серёдку золотые нарукавники. Стоит
Спиридон перед Петром Кирилычем в той самой поддёвке, в которой он видел
Антютика в памятную ночь весеннего полнолунья.
— Ну как, сынок?.. Как? — говорит весело Спиридон Емельяныч, хлопая по
плечу Петра Кирилыча. — Уразумел?
Маша оглянулась из угла на них и довольно затаила улыбку. Пётр Кирилыч,
однако, не нашёлся ответить, смутился и сначала долго глядел на сапог
Спиридона, потом что-то надумал, но ничего опять не сказал и только бухнулся
Спиридон Емельянычу в ноги.
ПТИЦА-КУКУШКА
Поехал как-то Аким на Боровую мельницу жито молоть и по дороге от нечего
делать стал перебирать в памяти, у кого и где есть на выданье девки...
Думает Аким об этом предмете, сидя верхом на мешке с прошлогодним
зерном, и за недолгую дорогу додумался он до того, что набилось ему этих
девок в башку больше, чем на поселки...
Такая пала мечта!..
То сидят они в глазах у него все, как на смотринах, то, как на
чертухинской горке в Троицын день, ведут перед Акимом девичий круг, и Аким
стоит посреди их голосистого круга и выбирает брату жену: девки все как на
подбор, одна другой лучше, веселей и нарядней. Словом, никогда ещё такой
блажи с ним не приключалось, инда плюнул.
Смотрит Аким: лошадь стоит на одном месте и щиплет с хомутом у самых
ушей с канавки траву.
— Ну, ты, балунья!.. — крикнул на неё Аким и хлестнул хворостиной.
"Девки стали ноне фыркуньи... в женихах роются, как поп в кадилах..." --
начал Аким рассуждать сам с собой, зная хорошо, что без изъянца и не
вековуху им за Петра Кирилыча теперь не дадут...
"Потому — поздыш!... — думает Аким. — А поздыш хуже в сто раз
вековухи... Да уж, Пётр Кирилыч, не спрашивай теперь: сколько те лет? — а
спрашивай лучше: велик ли подклет?.. Жар упустил!.."
В это время телега свернула под горку, которая, как зелёная подушка,
лежала на выезде из большого елового леса; на горке стоял молодняк, такой
частый, что сквозь него на аршин, кажись, ничего не увидишь; за молодняком
пошли береговые кусты, на кустах первые листочки, отчего и за Дубной
берёзовый мельничный бор стоит как в зелёном дыму.
Повеселел Аким на лицо, когда на повороте гулко ударил ему в уши шум от
падающей за плотину воды, и за этим шумом из берёзовой рощи вдруг громко
закуковала кукушка.
"Должно, это она мне считает года! — подумал Аким про кукушку. — А
может... кому и другому: любят кукушки возле мельницы жить!.."
Думает так Аким, и с его широкого, обросшего густой щетиной лица не
сходит добрая улыбка, отчего мужичье лицо всегда делается словно умнее. Чтит
мужик птицу-кукушку и мельницу чтит, потому что птица-кукушка знает хорошо,
сколько мужик проживёт, а мельница кормит его, мелет зерно на муку, а может,
ещё и потому, что под мельничным колесом живут водяные русые девки, и когда
эти девки выходят на свет, они обращаются в птицу-кукушку!..
Присвистнул Аким и, чтоб проворней бежала, хлестнул кобылу под ляжку в
пахи.
Скоро кусты на берегу Дубны поредели, сошли поближе к воде, чтоб
прополоскать в ней свои захолодевшие за зиму руки, и на другом берегу, тут
же около моста, горбато согнувшего спину, Аким увидал Боровую мельницу,
крытую в щётку соломой; по соломе зеленела по скату мелкая травка; на
князьке — покосившийся набок шпиль с вырезанным из железа коньком, и тут же
большой открытый сарай с коновязью по боку.
Звонко запела вода в ушах у Акима, когда вкатил он на горбатый мост
через реку: у мельницы жерновое колесо, нехотя и лоснясь ободом, вертелось
со скрипом, и водянистая пыль столбом поднималась под крышу.
* * * * *
Вот если долго глядеть на то колесо и слушать в нём пенье дубенской
прозрачной воды, то и земля поплывёт у тебя из-под ног, и мельница сама
стронется с места, и за мельницей берёзовый бор, да и ты сам и всё вместе с
тобою поплывёт неизвестно куда вслед за Дубной: такая уж это река и таких-то
зевак и любят её водяные русые девки!..
Только одна здесь беда: нельзя за мужика этих девок посватать.
Добро, как такая дубенская девка приглянет тебя средь белого дня, тогда
ничего: где-нибудь неподалёку ты увидишь берёзу с расставленными набок
ветвями или осину, на которой ни один листочек не будет покоен в эту минуту,
а на самой верхушке будет куковать во весь голос кукушка: "ку-ку, ку-ку,
ку-ку!.."... Ты только стой да считай, тогда будешь знать без ошибки,
сколько лет ещё проживёшь, а вот если ночью, да к тому же в луну, ну, тогда
берегись: наутро кукушка не будет сидеть на берёзе и куковать тебе на дорогу
не будет, да тебе и самому это уж будет не нужно — тебя на дне у самой
плотины будут сторожить две дубенские щуки или самый большой сом. Сом этот,
милый, в воде может хвостом убить человека, вот у него какая силища!..
Так и будешь, значит, до скончания века сидеть.
Такая уж эта птица-кукушка: она и в настоящем-то своём виде, то есть
когда она не дубенская девка, которая обернулась, выйдя из воды. в
птицу-кукушку, а самая что ни на есть и на самом-то деле серая лесная
кукуха, так и тогда она свои яйца кладёт не как все птицы-домовницы, а в
чужое гнездо.
Значит, так и выходит: не каждому и не всякая кукушка верно кукует, надо
их уметь различать.
Верно кукушка кукует только тому, кого полюбит дубенская девка, потому
что у этих девок тоже есть свой закон и над ними есть набольшая, самая,
значит, главная девка, на манер как бы царицы...
Пётр Кирилыч даже и звать как её потом говорил, потому что он сам её
видел своими глазами... Конечно, теперь вот сказать, что была на Дубне-де
такая царица, жила она под плотиной и звали эту царевну Дубравна, так едва
ли... едва ль кто будет слушать и, наверное, уже не поверит!..
Ещё в те поры один Пётр Кирилыч всё это знал и кукушек умел хорошо
отличать, потому что Петра любили дубенские девки, а любили, должно быть, за
то, что наши деревенские дуры брезговали им и называли: балакирь!..
* * * * *
Аким подкатил к коновязи, как к крыльцу хорошие ямщики подъезжают — не
смотри, что лошадёнка — хвост да грива, — стоя в возу на ногах и
протянувши руки с вожжами далеко вперёд, тпрукнул и, как молодчик, спрыгнул
с телеги на землю.
Неподалёку схоронился в старых берёзах с потресканной корой на стволах
небольшой дом, обитый по лицу широким тёсом и крашенный по тёсу в голубую
бледно-небесную краску, с окошками в белых налишинах высоко над землёй --
только достать человеку, с небольшим сбоку крылечком, у которого крутая
тесовая крышка была похожа издали на две широкие ладони, сложенные на груди
во время молитвы, как их рисуют на староверских иконах.
На застрехе сидели белые голуби по самому краю, выщипывая перья под
крыльями, на тёплую погоду хохлились, и только один голубок, сердито надувши
зоб, громко ворковал, кружась на одном месте рядом с белой голубкой.
"Столоверский скит!" — подумал Аким, глядя на мельничий дом.
В это время на голубом крыльце скрипнула дверь и в двери показался
приземистый старик в длинной поддёвке ниже колен, в дверной косяк упёрлась
еле поседевшая скобка волос, и плечи, казалось, в двери были во весь их
приступок.
Человек, разглядывая, кто это вкатил так на мельничий двор, приставил
широкую, как заслон, руку к глазам, и, только когда ему первый крикнул Аким:
— Спиридон Емельянычу... всёе наше почтение!.. Как здоровёхонек? — он
нехотя и неторопливо ответил:
— Доброго добра — там смелют!.. — постоял чуть, глядя внимательно на
Акима, словно что хотел сказать, но потом, видно, раздумал и, повернувшись,
громко хлопнул за собой обитой войлоком дверью.
— Медведина эдакий! Лишнего слова боится уронить!.. — сказал
недовольно Аким, когда зачернела широкая спина Спиридон Емельяныча и весь он
на минуту задержался в двери, словно ему назад в эту широкую дверь пролезть
было трудно.
Аким взвалил на спину мешок, согнулся по пояс, чтоб легче было нести, и
направился, переступая большими шагами, в дощатый приделок у мельницы, куда
мужики сваливают зерно, подчас дожидаясь очереди на жернова.
Когда Аким заглянул в приделок, приоткрыв наглухо захлопнутую дверку в
него, мешок сам у него выпал из рук и повалился на землю... Аким, не
разгибаясь и не поднимая мешка, стоял в самой двери, потирая вспотевший лоб:
в приделке на мешках с немолотым зерном, белый от мучной пыли — "Словно
ангел божий!" — подумал Аким, — сидел ножка на ножку Пётр Кирилыч, и рядом
с ним, к Акиму спиной, тоже вся в муке с головы до ног, какая-то девка.
"Не... кукушка ли... это?" — подумал Аким, так и не решившись первым
окликнуть Петра Кирилыча и дожидаясь, когда он сам к нему повернётся.
Долго так стоял Аким и щупал на себе рубашку.
ЖЕНИХ ВО ПОЛУНОЩИ
С мельницы Аким только к вечеру вернулся вместе с Петром Кирилычем.
Прокатил Аким по Чертухину, стоя на коленках в возу и с поднятым над
кобылой кнутом, без особой надобности дёргая в обе вожжи; немало дивились
чертухинцы, глядя на братьев, никто не знал ещё причины такой поспешности и
весёлости, с которой Аким глядел на всех попадавшихся встречу. Аким снимал
то и дело картуз, выкланивался, словно богатый. А мужики горделивы друг к
другу: так большей частью подержится за козырёк, и... довольно...
Только когда на галдарейке показалась Мавра с ребёнком на руках,
издалека ещё увидавшая Акима с помолом, Аким не мог уж больше стерпеть и на
всё село крикнул с телеги:
— Эво я, Мавра, женишка везу!..
— Чтой-то ты, Аким?.. Поди, все сразу узнают!..
— А что, разве не правда? — опасливо обернулся Аким к Петру Кирилычу.
Всё Чертухино шевельнулось от этого крика, створки на окнах захлопали
кверху, бабы и девки, высунувшись, смотрят на улицу, волосы врастрёпку, и в
глазах у всех с невиданной прытью скачет Акимова телега, семеня колёсами.
"Аким с помолу едет", — решили они нетрудную задачу.
— Эй, ты... була-аная! — опять зашёлся Аким, похлопывая по мешкам с
солодом, который отпустил Спиридон Емельяныч на свадьбу, и заворачивая с
дороги к крыльцу. — Теперь шалишь-мамонишь!..
— Срахнулся! — тихо говорит Пётр Кирилыч.
Аким подкатил к крыльцу, соскочил с телеги и снял перед Петром Кирилычем
шапку.
— Ну, Мавра-лавра... сучи рукава, парь бочки!
Мавра разинула рот — солодовый свежий дух так и пёр с телеги под
нос, — решила, что дело, видно, и впрямь не за шутку.
— Добро пожаловать, братец родимый, — запела она у телеги, — где-то
это ты пропадал столько?.. Мы уж заявку с Акимом хотели подавать.
— Ваш атлас — куды от вас, — говорит ей Пётр Кирилыч, слезая с
телеги. — Высватал!..
— Где? — так и уставилась Мавра.
— На мельнице... мельничью дочку засватал!
— Непромы-ыху?.. — протянула было сначала Мавра, переложивши в
волнении ребёнка на другую грудь.
— Промоется, нам с лица не квас пить! — говорит Аким. — Эко дело --
прозвание!.. Зовут да кличут, не в зубы тычут!..
— Казак, а не девка, Пётр Кирилыч! — мигнула Мавра, переглянувшись с
Акимом.
— В дом иду, сестрица. Теперь вам без меня посвободнее будет!
— Нам и с тобой, братец, не тесно... — обиделась было Мавра направду,
но стерпела: уж больно негаданно да нежданно всё это вышло, и хоть Непромыха
не страсть какая находка, но ведь и Дурнуха тоже: рыло в мыле, нос в песке!
— Ставь-ка, Мавра, самовар на такой радости поскорее! — говорит весело
Аким, сваливая с телеги мешок, мотнул на избу посеревшей от муки бородой и,
немного ссутулившись, поволок его в амбарушку.
В избе так и уставились все на Петра Кирилыча, ребятишки, мал мала
меньше, даже присмирели, разглядывая невиданный кафтан на Петре Кирилыче:
пошёл-то Пётр Кирилыч в рубахе.
"Ишь ты, — думает Мавра, сложивши руки на животе, — ишь ведь какое
дело выходит!"
Пётр Кирилыч стоит посереди избы и смотрит себе под ноги. Чужой ему
теперь кажется братнина изба.
— Ну, братец родимый, Пётр Кирилыч, садись-ка... садись... под бога
садись!..
Мавра скользнула за печку, загрохала в спехах самоварной трубой; в избе
понемногу начинало темнеть; за околицей пастух играл на рожке, созывая в
кружок сельское стадо.
Пётр Кирилыч перекрестился на образ и сел под иконы, Аким рядом, немного
поодаль.
— На той неделе, значит, свадьбу будем играть, — в который раз
повторил Мавре Аким, — ты уж пиво-то, Мавра... пиво-то вари!
— Да что ты наладил одно и то же тридцать раз... Сварить не штука...
только вот смотрю я на Петра Кирилыча и в толк никак не возьму: как это у
него и по какому порядку всё вышло?..
— А и в сам деле!.. Ты бы, Пётр Кирилыч, оповестил бы маленько.
— Да что ж тут много говорить!.. — неохотно отвечает Пётр Кирилыч.
— Вот ещё... теперь у воды без хлеба сидеть не будешь... легко сказать:
мельник!..
— Мельник... не диво ли, Пётр Кирилыч, — хитро закинула Мавра,
высунувшись из-за печки.
— Долго рассказывать... как-нибудь опосля... да мало кто и поверит...
— Чему ж тут не верить — ведь хвакт! — говорит Аким, расставивши
руки.
— Да не то чтобы что, а... так, ежели рассказать всё по порядку...
— Расскажи, П
...Закладка в соц.сетях
