Жанр: Драма
Чертухинский балакирь
...ычу, и Маша ясно различила слова:
— Полно тебе, Пётр мой Кирилыч, горе такое, как ребячья слеза: смахни,
и снова глаза чистые!
Маше даже понравилось это! А в самом-то деле, чего же теперь горевать
Петру Кирилычу! Но тот словно замер.
* * * * *
Так всё с утра по избе и крутились дело не дело. Мавра часто выбегала в
сени, а оттуда, пугливо озираясь на избяную дверь, в чулашек, рылась там
подолгу в Машиных сундуках, и на неё сиротливо смотрела брачная постель с
непомятой простынёй; по каёмке простынной по-прежнему бежали, как живые, в
одну сторону куры с жёлтыми цыплятами, а впереди их расстановисто шагал к
Маше в передний угол большой разноцветный петух с надутым зобом, словно вот
собирался громко запеть и всё это Машино наважденье вспугнуть и рассеять.
Кой-что потихоньку совала из сундука неизвестно зачем под застреху, а
ребятишки Маврины рядком все глядели на Машу с полатей, держа у ртов
кулачки.
Инда даже всё это прискучило Маше. От усталости да какой-то непонятной
истомы у неё понемногу стало перед глазами кружиться. Люди все встали кверху
ногами, и сама изба, как старая ветла, вросла крышей в землю и подполицей в
небо глядит, по которому идут не торопясь серые густые облака, словно пастух
перегоняет сельское стадо с места на место.
Всколыхнулось же и уставилось всё по местам только к самому вечеру,
когда пришёл поп Миколай, должно уж, почитай, на третьи сутки, и у Маши в
головах и ногах затеплились тонкие свечи. Хорошо Маша разглядела отца
Миколая. Золотым парусом на нём, маленьком, вздулась будничная риза, похуже
много той, что у Спиридона, рядом с ним дьячок Порфирий Прокофьич частит,
словно набрал за обе щёки и никак беззубым ртом не прожуёт трудные молитвы,
отчего глаза у него закрыты, как у кота, и усы немного стопырились вниз.
У отца ж Миколая, как две щелки, глаза только и видно, и в щелках этих
сидят два таракана и водят на Машу усами.
"Русаки, — подумала Маша, — а русаки снятся к несчастью, говорила
Феклуша".
Потекла жизнь перед Машей, как быстрая вода в половодье. Не успела она
хорошенько прислушаться, что это такое теперь поют поп Миколай с дьячком
Прокофьичем, как над самой её головой взвилось со свистом кадило, на грудь
ей из кадила упал уголёк, и от него больно под сердцем зажгло, за кадильным
дымом по людским головам на руках, поднятых кверху, приплыла к ней золотая
долбенка, околоченная со всех сторон рясной парчой, похожая очень на те, в
которых рыбаки на Дубне по большой воде удят рыбу. Машу взяли на руки и
тихонько положили на дно, отец Миколай с дьячком ещё громче запели, и Маша
поплыла, поплыла, как на волне качаясь на мужичьих плечах. Через плечи им
перекинуты для лёгкости два полотенца, тоже с петухами на самых концах,
должно быть, Мавра успела вытащить их с самого дна сундука. Поплыло и
Чертухино мимо Машиных глаз, и избы закланялись ей, и совсем близко к
околице наклонился лес, прощаясь с мельниковой дочерью, уплывающей в далёкое
заплотинное царство, иде же нет печали и воздыхания, как пел дьячок Порфирий
Прокофьич.
* * * * *
Не в долгий срок отец Миколай управился с Машей. Занесли, по обычаю, в
церковь, там тоже малость попели, покадили, потом оттуда — за угол,
прямёхонько к тому месту, где стоит большая сосна на погосте и под нею --
словно нарыл за ночь барсук — желтеет свежим песком на травке могила.
Тут-то, должно быть, и поняла Маша, куда она приплыла в своей парчовой
долбёнке, потому что бабы, которые поглазастее да на язык поспорей, после
всем говорили, что когда поднесли Машу к могиле, то им явственно всем
показалось, будто она на один миг в гробу немного привстала и рукой
шевельнула, словно хотела тоже проститься, — мало кто это явственно видел,
потому что и бабы и мужики по большей части были в головах и глазах ещё со
свадьбинкой, с хмельком, который после свадьбы сидит в человеке, как чад в
закрытой избе.
Ничего такого невдомёк было и Петру Кирилычу, потому что всё время в
землю смотрел, словно боялся обо что спотыкнуться, ни сам Спиридон, жевавший
бороду, не заметил, что, может, и в самом-то деле хотела в последний час
Маша с ними со всеми по-доброму проститься, перед тем как навсегда с людских
глаз уплыть в парчовой лодке в холодную яму, похожую на западню, через
которую Спиридон ходит в свою тайную церковь.
Заколотили крышку, спустили Машу на дно, и скоро Маша причалила к
чёрному берегу, с которого прямо на грудь ей прыгнула большая холодная жаба,
уселась промеж девичьих грудей, уставившись на неё своими неморгливыми,
неживыми глазами, отчего под сердцем у Маши стало ещё холоднее и ещё темнее
в глазах.
ЯВЛЕННАЯ ЕВА
По-разному осталась память и о последних днях Спиридона, который не на
долгий срок пережил Машу: прожил век человек, можно сказать, как мёртвый
узел завязал, всю жизнь, кажется, через пропадину шёл по тонкой кладинке, а
тут... на последнем шагу, и спотыкнулся...
Спотыкнулся же он всё о тот же чёртов торчок. Ульяна довела его до
дела... Говорили про это тоже кому что вздумается, потому про одну вещь двух
одинаковых слов люди не скажут: один так, другой по-другому. Такая уж наша
порода.
Достоверно только одно, что Спиридон вскорости после Машиной свадьбы или
после её похорон, что теперь то же на то же выходит, свою мельницу сжёг и то
ли и сам сгорел вместе со своей верой и со всеми своими святыми, то ли и
впрямь ушёл вместе с Петром Кирилычем после пожара. Куда — было в ту пору
мало известно.
Как там никак, а мельница и вправду сгорела, пенушка теперь после неё не
осталось.
Место глухое, совсем от деревень на отшибе, пока с ведром да багром
добежишь, угольков не останется... Да и пожар-то случился в самый что ни на
есть сладкий утренний сон, незадолго перед рассветом, почему и зарева никто
не увидел: издали да из-за леса можно было подумать, что это месяц перед
утром садится или рыбаки на Дубне у Борового плёса развели большой костёр,
подзывая к берегу рыбу.
Сгорела мельница до последней гнилушки. Долгое время никто и не сведал,
а когда кто-то поехал на плёс с умолотом, так ни мельницы уж, ни самого
Спиридона на плесу не застал, только одно колесо накренилось к воде, вот-вот
гардарахнется на самое дно. Долго оно так провисело над притихшей водой, а
провисело так, знать, потому, что под ним в то время жили русые дубенские
девки.
И посейчас ещё в том месте на берегу, где стоял мельничий дом, если в
земле хорошенько порыться, так можно по удаче найти богородичный венчик или
иконный оклад с пустыми глазками, в которых сияли когда-то в лампадном свету
в тайной молельне Спиридона мелкие разноцветные камни, как песчаный
дубенский берег в лунную ночь, — солнышко там светит как-то иначе, может,
оттого, что место как пригожая девушка...
Заросло оно всплошную кустами, словно что хоронят и прикрывают они от
людского глаза зелёной полой, пожалуй, стало ещё глуше, чем прежде. Такая
пустыня, и в пустыне этой вечерние лучи, отражаясь в росе, по кустам висят,
как дорогие оклады.
А вот ещё совсем в недавнее время брали в том месте неподалёку глину на
пробу — хотели большаки там ставить кирпишный завод, — так инженер из
Чагодуя приехал, но только под ноги плюнул, потому что всего на аршин от
подошвы пошла неудобная земля, белозобина, в которой только мёртвым разве
хорошо лежать — такая сухая, а так она ни к чему, а Сенька, главная у нас
головёшка, когда сам было копнул поглубже на штык, да не пошёл заступ, о
что-то упёршись, так матюкнулся, что, кажется, родная мать его, косоглазая,
царство ей небесное, Домна, высунулась с погоста и покачала на сынка
головой... Одним словом, большаки в том самом месте вместо глины нашли после
Спиридона большое кадило!
Над Сенькой потом пытали смеяться, потому что некто, как он, повёл туда
инженера.
— Я, — говорит, — укажу тако-ое место!
А всё оттого, что любил всё же Сенька к Боровому плёсу на лисапете
ездить купаться!
* * * * *
Так вот и догадывайся теперь обо всём...
Что Спиридон Машу с чертухинского погоста украл, это доподлинно верно,
потому Спиридон Емельяныч никак не мог помириться, чтобы Машу и провенчали
так себе, кой-как, а пуще того, схоронили не как следует быть, так, чтобы
поскорее в ад с лопаты спихнуть.
По Спиридонову же смыслу так выходило, что ежели при Машиной жизни всё
справить как можно лучше, не торопясь да ничего в молитвах не пропуская, так
Маша непременно если уж не в самый рай, так к вратам подойдёт, потому что
умерла в первую ночь на брачной постели христовой невестой и не нарушила,
хоть и убогую, плоть.
"По всему теперь, — рассуждал сам с собой Спиридон, — душа у неё
должна быть ангельского чину..."
К тому же, как узналось потом, Ульяна созналась Спиридону в грехе и всё
ему рассказала про сонную травку, от которой Маша вовсе не умерла, а только
крепко заснула.
Спиридон будто Ульяну простил и даже... взял её в свою веру, потому что
Ульяна тут же, почти после Машиных похорон, перебралась на Боровой плёс на
жительство. Так они все трое и сошлись под одной крышей: Пётр Кирилыч,
Спиридон Емельяныч и наговорная баба Ульяна!
Как уж они там управлялись про между собой, хорошо никому не известно,
да и недолго тянулось это житьё: во первой статье Спиридон Ульяну всё же
турнул, да если бы и не так, то всё равно вскорости случился грех, и
мельница сгорела вместе со Спиридоном, с его верой и со всеми святыми, а
теперь уж выходит и с Машей, которую он перед этим вырыл с погоста, спрятав
в ту же молельню от человечьего глаза, пока не проснётся.
Обо всём этом старики наши будто потом, задолго спустя, узнали от самого
Петра Кирилыча, потому что Ульяна, хоть и осталась жива после пожара, потому
что чуть ли даже не накануне Спиридон с мельницы её протурил, но от неё
никто слова не мог додолбиться.
Да ей и нельзя было обо всём много рассусоливать.
По всему судя, она и тут не обошлась без кромешного дела. К году спустя
после пожара Ульяна на старости лет стряхнула девчонку и от людского стыда
подкинула её на крыльцо к дяде Прокопу, который в ту пору только что
оженился и жил с краю в отделе, почти у самого леса.
Дело вышло такое, что Ульяне, конечно, обо всём лучше было молчать...
Долго ещё потом канючила, побираясь под окнами нищим куском. Нос отрос у
ней совсем в сторону и когтем заворотился вниз: ребята плакали, когда она
проходила у окон. Сама говорила, что рада бы смерти, да и смерть, видно, от
неё отступилась. Только как-то был такой год в нашем месте: волки всю
скотину с дворов перетаскали. Так в этот-то волчий год Ульяна шла по нашему
лесу из Гусёнок в Чертухино, по старости припозднилась в дороге, набежала на
неё волчья стая и у самой Антютиковой тропы загрызла.
Остались после неё только чуни да дырявая нищая сумка.
Туда ей и дорога!
Пётр же Кирилыч рассказывал так.
* * * * *
После поминок по Маше вышло само всё как-то так, что Пётр Кирилыч безо
всяких сговоров пошёл на мельницу со Спиридоном.
Только и сказал всего Спиридон, когда Мавра поклонилась на оба конца, на
которых стояли пустые чашки после медовой кутьи:
— Спаси Христос, сватья!.. Пойдём, сынок... И так загостились!.. Ты,
Мавра, сундуки себе разбери, что годится, возьми, что негожавое — нищим
подай! Добрым словом помянут!
Так было это решение Спиридона необычно в мужицком быту, чтобы зять
после смерти жены к тестю жить уходил, оставляя приданое сварливой невестке,
что Мавра без слов повалилась в сапоги сначала Спиридону, а потом и Петру
Кирилычу, не глядя на обоих, потому что было Мавре стыдно, сказать же и
повиниться, что добрую половину из сундуков она уж давно рассовала на дворе
по разным углам, — не решилась.
— Ты, сынок, возьми рази с собой один армячишко, который я тебе
благословил перед свадьбой, а прочего у меня всего будет вдоволь.
Аким от большого удивления тоже рта не раскрыл, смотрел, моргая глазами,
и перестал кланяться им только тогда, когда они повернули на выгон, и Мавра
сзади его одёрнула за офтоки:
— Что тебя, завели, что ли, Аким?
Всю дорогу до мельницы Спиридон с Петром Кирилычем не сказали ни слова:
Пётр Кирилыч потому, что боялся снова заплакать, а знал хорошо, что Спиридон
лишних слёз не жаловал, Спиридон же потому, что вообще любил больше молчать.
* * * * *
Вернулись они на мельницу к самому вечеру, и весь двор встретил их
радостным криком: куры кудахтали, рассаживаясь на нашесты, индюк
расфуфырился возле телеги с поднятыми к небу оглоблями, и на ней так же
безучастно выщипывала из-под крыла, томливо отставленного вбок, белая
индюшка. Доёнка сама пришла с небольшого луга за частоколом и терпеливо
дожидалась хозяина, облизывая от комаров грузное вымя и часто помахивая
хвостом по обоим бокам. Спиридон перекрестился, сам подоил корову, в минуту
всё по хозяйству управил, на мельницу заглянул, всё ли в порядке, и только
после вечерней молитвы подошёл ради разгулки к воде и долго смотрел,
засунувши бороду в рот, под колесо, откуда зеленели травянистые пышные косы
и щерились на тихой вечерней ряби влажные водяные глаза. С самого края за
лесом у низко осевшей тучи садилось большое багровое солнце, и плёс весь на
минуту окатило искристым светом, каждая тростинка у берега чётко
отпечатлелась в воде, преобразилась, и сама мельница в тот миг словно
рухнула в воду и на самом дне перевернулась...
— Жизнь у нас теперь, сынок, с тобой пошла совсем скитская! — сказал
Спиридон Петру Кирилычу, когда солнце совсем скрылось за лесом и оттуда
протянулись вплоть до мельницы большими лапами тени от тучи. — Скитская,
говорю, жизнь!
— Что ж, батюшка, это ведь хорошо! — улыбнулся довольно Пётр Кирилыч.
— Плохо ли, сынок, плохо ли... ничего не скажу! Плохо только без
бабьего глаза: кривой он, а и то лучше нашего в хозяйстве!..
Так и пошла с первого же дня жизнь на мельнице по-прежнему, вся и
разница, что вместо Маши теперь к жерновам за засыпку встал Пётр Кирилыч. По
счастью, и мужики не докучали с помолом, знали, что Спиридону после смерти
Маши надобно немного оглядеться, а то не равно так потурит. Приехал к нему
как-то в праздник один мужичок — сшибшись с числа, — так он ему всё зерно
в Дубну высыпал и самому по загорбу наклал.
* * * * *
Как мы уже знаем, к Спиридону с того света приходила первая его жена
Устинька.
По крайности, так самому Спиридону казалось, будто это он с Устинькой
говорит, как с живой, и она на всё ему отвечает, как живая, даже спать
иногда остаётся, только не заметил Спиридон, как ни старался, в какой час
она от него сонного уходит.
В самом-то деле, может, и не было около него никого, а так... одна
только мечта!
Ночь как-то на третью случилось всё по-иному!
Спиридон всё по вере и по дому управил, улеглись они спать, а спали на
разных половинах: Спиридон — у себя, а Пётр Кирилыч — где раньше Маша, с
окнами в сад. Устинька боялась людей!
Пётр Кирилыч сразу заснул как блаженный, а Спиридону что-то долго не
спалось: ждал...
Но напрасно прождал Спиридон Емельяныч на этот раз.
"Должно, сёдни и ей недосуг", — подумал так и скоро сам не заметил, как
заснул, словно сразу с постели шагнувши в тенистый неведомый сад.
В саду растут деревья изумрудные, с серебряными листьями, с золотыми
цветочками, похожими на колокольчики, которые у Феклуши на причастном
сарафане. Колокольчики ли эти звенят, птицы ли невиданные и невидимые вокруг
Спиридона поют — не поймёшь; никто к Спиридону у врат янтарных не вышел,
никто не окликнул.
"Экий же рай божий!" — с широкой улыбкой подумал Спиридон, оглядываясь
вокруг себя. Огляделся Спиридон, видит, бежит в самую гущу садовую прямо у
него из-под ног дорожка, лёгкой стопой нахоженная, словно парчой
разноцветной вышита, и цветы на ней как раз такие же, как и на Спиридоновой
ризе.
"Цветы!" — улыбнулся Спиридон и пошёл по дорожке не спеша и ничего не
боясь.
Пришёл он в скорое время в такое место, что глаз от свету слезой стал у
него затекать, ничего сперва Спиридон перед собой не разберёт: свет впереди
золотистый, и ничего за этим светом не видно!
Сморгнул Спиридон Емельяныч слезу, сморгнул другую, приставил руку к
глазам, глядит, перед ним пушистая яблоня, под сучья подпорки золотые
приставлены, и с каждой ветки яблоки нависли вплоть до земли, и яблоки эти
тоже золотого налива, словно до самого зернушка налитые соком, прозрачным
сквозь тонкую кожурку на свет.
— Доброго добра, Спиридон Емельяныч, — вдруг услыхал Спиридон возле
самого уха, обернулся он к боку и понял, откуда это такое сиянье по саду:
всего-то шагах в пяти от него стоит прекрасная наша праматерь, благодатная
Ева, во всей сияющей своей наготе, еле прикрывши только стыд отнесённой
лёгким ветром косой.
— Тебя уж давно тут Устинька ждёт!
Опустил глаза к земле Спиридон перед праматеринской её наготой, боялся
он ослепиться от пресветлой улыбки, учуял он только руку в руке и по
привычному теплу догадался, что подошла к нему Устинька и взяла за руку,
крепко зажавши в своей.
— На, Спиридон Емельяныч, яблочко, съешь! — говорит строго
праматерь. — От сего яблока пошёл к жизни весь род человеческий!
— Нишкни, Спиридон, не гляди, — слышит Спиридон Емельяныч Устинькин
голос.
Опустил он ещё ниже голову, ещё крепче сомкнул веки до боли, до того,
что голова закружилась, и только руку вперёд протянул... яблоко ли чудесная
Ева Спиридону вложила в дрожащую руку или только слегка притронула ею
крепкую Устинькину грудь, от которой некогда яблоком пахло, Спиридон мало
что разобрал, — под ногами у него закачалось, в ушах пошёл золотой звон, и
только у самого уха слышит он шепоток:
--Нишкни, Спиридон Емельяныч, нишкни!
* * * * *
Проснулся Спиридон в этот день, как никогда еще с ним не случалось,
поздно и сразу, как только поднял с подушки отяжелевшую голову, хорошо учуял
всем телом, что лежит он на голых досках совсем не один.
Подумал сначала, что всё ещё грезит, чуть рукой шевельнул, оглянулся на
окна: бело, вспомнил рыжую афонскую девку, и торопливой струйкой побегли по
Спиридону мурашки. Долго он не решался откинуть от стены одеяло, так бы и
просидел с лёгкой дрожью, не смея пошевелиться, если бы всё не разрешилось
само — одеяло взметнулось, и в одной станушке, держась за сохлую грудь,
встала перед Спиридоном на колени Ульяна.
КОНЕЦ СПИРИДОНА
Нечего и говорить много про то, что Пётр Кирилыч сильно спраздновал
труса, когда на другое утро, тоже проспавши первое солнце, вышел на улицу и
почти в дверях соткнулся с Ульяной. Он даже в первую минуту подумал, что не
лучше ли ему убежать.
Ульяна, видно, шла со двора. Юбка у ней была, как у молодухи, подоткнута
выше колен, из-под юбки белела станушка, и смотрела она на Петра Кирилыча
помолодевшими лукавыми глазами, немного скошенными вбок.
— Молочка парного, Пётр мой Кирилыч, не хочешь ли? — сказала она, как
будто давно уж жила на мельнице и Петру Кирилычу нечему было тут удивляться,
перекинула ловко с руки на руку подойник со свежим удоем, и молоко ещё
больше вспенилось и зашипело...
— Ишь оно шапкой какой: непременно к вечеру погода свалится!
Спиридон стоял посреди двора и кормил чёрного индюка хлебным мякишем,
увидал он Петра Кирилыча, и волчьи хвосты так и нависли, вот-вот упадут в
тёмные омуты Спиридоновых глаз, подошёл нехотя и, не глядя на Петра
Кирилыча, тихо сказал:
— Ульяна сёдни пришла... Корову у нас будет доить и всё справлять по
хозяйству.
— Добро, батюшка, — тоже тихо ответил Пётр Кирилыч, только на лицо
побелел, хотел было рассказать Спиридону, что это за баба Ульяна, но тут же
подумал, что и сам Спиридон без него, наверно, про Ульяну наслышан, мотнул
головой и повернул к жерновам на мельницу.
— Подождал бы ты, Пётр мой Кирилыч... Работа не волк, в лес не убежит,
а у меня сейчас живой рукой ватрушки будут готовы, — услыхал он вслед
певучий Ульянин голосок, но Пётр Кирилыч и не обернулся!
Когда же немного спустя Ульяна с крыльца снова громко крикнула к
завтраку, Пётр Кирилыч сделал вид, что не слышит.
— Ну, ничего: голод не тётя, сами придёте! — отрезала Ульяна, и Петру
Кирилычу показалось, что одинаково это было сказано и ему и Спиридону,
который по-прежнему ходил по двору и о чём-то назоисто думал.
"Чудное дело! — подумал Пётр Кирилыч. — Что бы это такое?.."
Так весь этот день и просидел Пётр Кирилыч на мельнице, ворочая мешки с
бачуринским хлебом, не решаясь и носу высунуть на мельничный двор, по
которому то и дело моталась то за тем, то за другим делом Ульяна. Спиридон
же словно про Петра Кирилыча забыл: за весь день к жерновам и не заглянул ни
разу...
"Ну, да Спиридон... известное дело: небось отбирает картошку", — решил
Пётр Кирилыч.
Только к вечеру вошёл Спиридон, словно крадучись и как-то боком пролезши
в полураскрытую дверку. В руках у него была большая лопата, толстое ужище
свёрнуто хомутом через плечо, и по виду надо было понять, что затеял
Спиридон какую-то штуку, с которой до время никому нельзя говорить, чтобы не
сглазить, почему и не решился Пётр Кирилыч спросить, куда это собрался на
ночь глядя Спиридон Емельяныч и к чему ведёт эта лопата с верёвкой, — не
давиться же задумал сам Спиридон, хотя и это можно подумать — верёвка, так
тогда к чему же лопата?.. Да и не такой Спиридон человек!
— Прости не равно что, сынок! — ласково сказал Спиридон Емельяныч,
вплотную подошедши к Петру Кирилычу, поклонился ему с этими словами в ноги,
и не успел Пётр Кирилыч ему тем же ответить, как Спиридон уже повернул,
спешно вышел за мельничные ворота, твёрдо ставя ногу на землю и грузно стуча
подковами на каблуках по кладинкам горбатого моста.
"Что бы это такое?" — подумал опять Петр Кирилыч, но окликнуть
Спиридона так и не решился. Запер за ним ворота на засов и, почувствовав
большую и непривычную усталость с работы, поплёлся к дому. На голубом
крыльце, прислонившись к дверному косяку, стояла Ульяна и словно Петра
Кирилыча дожидалась.
— Вот ведь как, Пётр мой Кирилыч, всё вышло, — встретила она его
ласково у порога. — А?.. Да несь ты малость поесть хочешь: день теперь
коровьего хвоста длиннее, не вдруг проведёшь...
Пётр Кирилыч вошёл в избу и в самом деле вспомнил, что за весь день у
него во рту маковой росинки не побывало, подошёл сам к голбице, отломил
краюху чёрного хлеба, взял кринку с молоком с залавка и, помолившись, сел
молча в передний угол.
* * * * *
Пётр Кирилыч ел большими глотками вкусную корку, запивал молоком и читал
про себя молитвы, путая их и не разбирая, где концы, где начала, а Ульяна,
поджавши губы и сложивши руки на грудь, смотрела в окошко и тоже молчала.
— Ой, Пётр мой Кирилыч, погода-то, видно, и в самом деле разгуляется.
Мотри, какие волохна ветер из-за леса несёт!
В это время наискосок окна прорезала золотая стрела. Ульяна
перекрестилась, посмотревши на образ. Пётр Кирилыч поперхнулся с испугу и
тоже торопливо перекрестился. За лесом бабахнуло, и в крышу ударили редкие
первые дождинки, предвещая бурю и ливень.
— Спиридон-то... ой, Спиридон-то, говорю! — пропела Ульяна,
оторвавшись от окна. — Ты, Пётр мой Кирилыч, закусывай, коли так, а я пойду
до дождя по двору пока всё управлю.
Вышла Ульяна, и сразу как гора свалилась с Петра Кирилыча. Не доел он
краюхи, крадливо пробрался за печку, приоткрыл наполовину западню в тайную
молельню Спиридона и, соскользнувши в её темноту, захлопнул западню за
собой: нечего было и думать оставаться с глазу на глаз с Ульяной до
возвращения самого Спиридона. В молельне только в самой глубине, у образа
Неопалимой Купины, чуть мелькал огонёк из лампады, как будто собирался
вот-вот сорваться и улететь.
Не успел Пётр Кирилыч осмотреться и встать к алтарю на молитву, как у
него над самой головой странный топот пошёл и визготня такая поднялась, что
слушать и впрямь было страшно, и долгое время, шепча молитвы и сложивши руки
по-столоверски на грудь, Пётр Кирилыч не мог понять, что это: и в самом деле
поднялась за окнами буря и ветер так воет на разные голоса в домовой трубе,
отдаваясь жутким эхом в подполице, или же вернулась Ульяна и, не найдя Петра
Кирилыча, справляет на свободе своё новоселье.
Сколько так времени простоял Пётр Кирилыч, он и сам не знал хорошенько.
Дом плясал, как пьяный мужик, и, кажется, сама земля под Петром Кирилычем
шевелилась. Должно быть, от усталости потом да от страху приник Пётр Кирилыч
к алтарной ступеньке и так, забывшись, пролежал неведомо сколько времени.
* * * * *
Когда же очнулся Пётр Кирилыч, было всё тихо.
Алтарные двери были раскрыты, по полу стлался ладанный дым, лампады и
свечи горели на полном свету, а рядом с Петром Кирилычем в подвенечном
наряде лежала Маша в парчовом гробу. Лицо чуть потемнело, и у губ
заблудилась скорбная улыбка, словно живая в призрачном свету от свечи,
стоявшей у неё в головах.
— Жди, сынок, теперь часа воскресения! — услыхал Пётр Кирилыч за собой
тихий голос и, испуганно обернувшись,
...Закладка в соц.сетях
