Жанр: Драма
Чертухинский балакирь
...ридоном как на ладонке, всё, что видел за свои скитанья по белому свету,
где когда побывал, где что прознал, вдруг воскресает перед глазами и
сходится к нему в одно место: и скиты, и монастыри, синие моря и белые горы,
и даже сама гора Афон теперь будто сошла с места и встала посреди
чертухинского леса, как крепкую грудь, напружив над ним висячий обрыв, с
которого некогда Спиридон Емельяныч тайком богу молился.
Весь мир для Спиридона обращался в радостный клир... поутру риза...
заря... ввечеру заря... риза!..
Хороша была риза у Спиридона — вся в узорах, в райских цветах, — целый
возок с дёгтем и маслом Спиридон в своё время на эту ризу ухлопал!..
Спуталось всё в душе Спиридона, и, если б кто в такую минуту застал его
на чердаке с верёвкой в руке от корчаги, легко могло бы случиться, что
такого дозорщика Спиридон на ней... удавил или зашиб бы мутовкой: страшился
Спиридон потерять своё счастье!
* * * * *
Но снова помрачнел Спиридон, и ещё суровее сошлись у него над носом
пушистые, как волчьи хвосты, брови, когда созрели девки и к Феколке стали
гурьбой свататься женихи.
Потому и тянул Спиридон с выгодным ему сватовством Авдотьина сына Митрия
Семёныча: боялся старик, как бы помимо него с дочерьми кто-нибудь ещё не
пронюхал, куда Спиридон Емельяныч на зиму убирает картошку.
Ты наденешь ризу, а попы те напялят арестантский халат!
Но с Митрием Семёнычем обтакалось.
Жалко было Спиридону расставаться с Феколкой, больно было хорошо на неё
смотреть, когда она подходила в конце обедни к кресту, в голубом своём
сарафане, с колокольчиками по подолу, светло у Феколки светились на
Спиридона глаза, самому ему от этих Феколкиных глаз становилось в глазах
светлее, но нечего делать: не в прок девок копить! Не огурцы!..
Самое же главное: человек как-никак свойский, по старому всё же закону,
хотя не совсем, а с другой стороны, по деревне ещё не устроен, живёт пока на
чужине и потому на глазах много болтаться не будет. По дому же и по мельнице
хватит и Маши. Тяжёлую работу справлял всю сам Спиридон: лих был человек на
работу, другому с каким делом надо бы день провозиться, а ему и упряжки
много.
* * * * *
В этой самой подызбице и помолился Спиридон Емельяныч последний раз
перед дорогой с Феклушей, когда она разбудила его поутру.
Сам он вставать, видимо, и не думал: спал как опоенный!
Феклуша долго сперва не решалась тревожить отца: первый случай, что
Спиридон солнышко пропустил. Несколько раз она подходила к отцу, спит и
спит, разинувши рот, и борода вся кверху торчком, горшок уронила как бы
невзначай с залавка, думала, может, проснётся, громыхнула самоварной трубой,
а ни отец, ни сестра и не думали просыпаться.
"Чтой-то такое?" — дивилась Феклуша.
Подошла она к изголовью и дотронулась чуть-чуть до плеча Спиридона
рукой:
— Батюшка!..
Спиридон так и вскочил, словно его холодной водой обдали.
— О... заспался... боговнику нанюхался!
— Чтой-то, батюшка, тебя никак не разбудишь?
— С самого вечера словно кто, Феклуша, налил в ноги свинцу... Это всё
боговник проклятущий!
"Как же это выходит так?" — думает Феклуша.
— Ты, батюшка, ночью до ветру... али ещё куда... не выходил?.. --
спрашивает она осторожно отца.
— Говорю, спал без задних ног! — улыбается в бороду Спиридон. — А...
что?
— Да так... должно, мне почудилось!
— Почудиться может... на то и ночь-матушка, — сказал спокойно Спиридон
Емельяныч, но так поглядел на Феклушу, что она отвернулась и против воли
своей покраснела.
Вздрогнула Феклуша от этого взгляда, но рассказать обо всём не решилась.
— Значит, то ли приснилось... то ли...
— Маша-то спит? — прервал её Спиридон.
— Спит, батюшка. Будить? — спросила она тихим голосом.
— Неужли ж всё дрыхнет?.. Буди, буди... да скорее, слышь: эн Пётр
Еремеич въехал на двор. Живо буди!
— Пусть бы, батюшка, до самовара ещё поспала.
— Буди, тебе говорят. Еремеичу скажи, чтоб обождал. Пусть лошадей
обиходит. Дескать, сряжаемся, Еремеич, обождь маленько... Хотя пугаться его
очень-то нечего...
— Слушаю, батюшка!
Пошла Феклуша на другую половину и невольно улыбнулась, когда отворила
дверь в горницу, где спала Маша.
МАШИНЫ ТАРАКАНЫ
В горнице было темно: окно заросло со двора кустами, яблони в небольшом
саду на задворках подошли к самой стене, густо прислонились к ней ветками,
на окне прозрачная занавеска висит, и в углу у иконы пречистой девы
чуть-чуть лампадка теплится. Дом по лицу кажется маленький, а как войдёшь в
него — сколько комнат больших и комнатушек. Не любили раньше форс чужим
людям под нос пускать без толку!..
Маша спала враскндку, и на щеках у неё горел непривычный румянец.
Странно было видеть этот румянец у Маши: всегда она бледная, испитая, серая,
словно испугана насмерть с самой колыбели.
"Как копеечная свечка горит!" — подумала Феклуша.
— Маша! — тихо прошептала она, наклонившись вплотную к сестре.
— Ой! — в полусне повернулась Маша.
— Вставай, сестринька! Батюшка велел!
— Штой-та? — протянула Маша, раскрывши глаза.
— Батюшка велел подыматься.
Маша вскочила на постели и торопливо стала натягивать на себя станушку.
Станушка съехала с неё за неспокойный сон, как на палке от ветру.
— Феклинька! Как теперь я останусь? — заговорила Маша, придя в
себя. — Сны мне снятся больно страшные: все будто меня сватают да венчают
кажинную ночь...
— Сон, сестрица... хороший!..
— ...а ни гостей, ни жениха не вижу. Одни, Феклинька, монахи кругом...
— Монахи снятся к... удаче. Попы — те больше к греху и убытку!
— Потом как запоют, так и монахов сразу не будет, а поползут на меня
тараканы... Я кричать, а они всё ползут, и всё больше... да всё чернее...
Чернущие таки!.. Страшнущие таки!
— Ну, Маша, полно: чёрные тараканы снятся к богатству. Вот если
русаки — те к несчастью...
— Нет, видно, у меня все тараканы... к несчастью. Чувствую, Феклинька,
под крылушком... вот тут... что-то вроде как должно непременно со мною
тако-ое случиться...
— Полно, Маша, надумывать на себя разную всячину. Ну что в лесу с тобою
случится?..
— Скушно мне, Феклуша!.. Убогая я... Зато на тебя посмотреть, и самой
легче будет! — Маша положила голову на коленки и за колени схватилась
руками. — Лучше тебя, Феклуша, нет никого!
— Полно, Маша, убиваться, ничего не видя... Ты бы лучше от худобы что
поискала...
— Болесть у меня утробная: её ничем не возьмёшь!
— Вот, говорят, речная вода в луну помогает... Работу поменьше ломи...
парься пожарче!..
— Девки! — раздался грудной окрик Спиридон Емельяныча из передней
избы, и обе сестры испуганно заторопились: никогда Спиридон особенно их не
строжил, а страх на них шёл от каждого его взгляда и слова неизъяснимый.
Маша тут же выбегла в сени и наскоро сполоснулась водой, прибрала косу
под платок, и обе они после недолгой Машиной сряды пошли к западне, — как
во всякой избе, была она между залавком и печью, такая дыра в квадратный
аршин, закрытая крышкой, через неё ходят в подызбицу.
* * * * *
"Эх, и подызбица у Спиридона, — думал Пётр Еремеич, охаживая лошадей:
отвязал язык большому колокольцу перед дорогой, поправил гужи на хомутах,
похожие на сильные руки, согнутые в локтях, седелки оправил и переложил
нужной стороной потнички. — На три венца больше, чем у меня... Зато
картошка небось хороша. Дух она просторный любит... и убрать можно
побольше!"
В это время на крыльцо вышла Феклуша в голубом сарафане, с пунцовой
лентой в косе, а по голове в чёрной шаленке, видно, что перед дорогой
срядилась богу молиться. Махнула она Петру Еремеичу и звонко на весь двор
прокричала:
— Еремеич, обождь Христа ради маленько у лошадей. Поспеет самовар, я
тебя крикну!
— Добро, добро, Фекла Спиридоновна! — ответил Пётр Еремеич и встал
взад к кибитке, потихоньку сплёвывая по сторонам и перекладывая ножку на
ножку.
Красивый мужик был Пётр Еремеич!
Только жена у него Аксинья, не тем будь помянута, такая была злющая
баба, никогда её солнцем не грело!
* * * * *
Славно повалил туман с дубенского берега!.. Не видать сразу ворот, от
мельничьего дома и звания никакого не осталось, только крыльцо сбоку чуть
голубеет сквозь туман, как седьмое небо, да с чердака, на котором высоко
занёсся железный конёк, то ли голуби так по-особому перед тёплой погодой
воркуют на застрехе, то ли ещё что, Пётр Еремеич не может хорошо разобрать,
а пойти посмотреть поближе не в обычае Петра Еремеича, потому сказано:
крикнут!
"Ну как на Машку в станушке наскочишь... сядет веред в дорогу! Бог с
ним... пусть оно!..." — кивнул Пётр Еремеич в сторону странного гула и
отвернулся к воротам: высоко перед ним закинула оглобли телега, словно тоже
молится богу, а индюк по-прежнему кружится возле телеги, ещё пуще надувшись
каждым пером и разложивши хвост на самую землю, и на телеге так же лениво
пощипывает перья индюшка, в тумане она на орлицу больше смахивает, а
индюк... на орла.
БОЖЬЯ СТАРУШКА
Подарила Феклуша сестре при расставании свой голубой сарафан, потому что
поехала по-городскому, и Маша долго проплакала навзрыд у ворот, припавши к
ним головою. Спиридон рядом стоял, глядел на середину плёса, поглаживал
бороду, изредка взглядывая строго на Машу, и, видно, тоже был мало чем
доволен.
Когда же замолк за берёзовой рощей большой колоколец, он подошёл к Маше
и силком оторвал её от воротной колоды:
— Будет, Машух... Глаза так выльешь: Москва слезам не верит!
Пришла Маша сразу в себя от строгого голоса отца и от его насмешливых
слов. На лице Спиридона так и плавал, кажется, ладанный туман... Немудрено:
прокоптел человек!
— Работа не волк, в лес не убежит... а надо... надо работать. Я те там
мешков натаскал, подсыпай только!
— Спасиба, батюшка, — покорно ответила Маша и вытерла подолом
последние слёзы.
Маша пошла на мельницу, а Спиридон... отбирать картошку.
Работёнка была у Маши пыльная, хотя и не тяжёлая: надо было всё время
стоять с большим совком и подсыпать в воронку зерно из мешков, а остальное
уж само всё делалось: из жерновов торчал язычок, и с язычка в большой
приёмник бежала тонкой струйкой мука. На жерновах Маша стояла, значит, по
мельничному делу, засыпкой.
Круглый год мололи бачуринский хлеб, окромя зерна мужиков. Столько барин
добра за год переведёт, кажись, жернова все зубы источат. Скупал Бачурин
зерном у мужиков по осени, а весной им же мукой продавал. Везли ему со всей
округи, кто по нужде, кто по корысти — ворованное также принимал.
"Руки с ногой никто не оставил... эко дело: украл!"
Потому мельница у Спиридона молола, почитай, круглый год, не было
недохватку в работе, разве только в большие морозы, когда холод к берегу
воду прижмёт — и она в корыто с русла бежать перестанет; тогда мельничное
колесо обрастёт всё сосульками и долгое время стоит недвижимо, мельница по
утрам вся подёрнется инеем и издали станет похожа на колесницу, на которой
Илья выезжает в первую весеннюю грозу из-за чертухинского леса на небо.
Находил, значит, Бачурин немалую выгоду.
Зато как хватит тепло, отындевеет колесо — и пошла писать до нового
хлеба без останову.
Спиридон Емельяныч с утра уставит камни на мелкий размол, наворочает
мешков и рассадит их вокруг Маши, как женихов, а сам в подызбицу. Если же
кто приедет из мужиков на помол да спросит: сам-то, дескать, где же? Чтой-то
глаз не покажет?
Маша только улыбнется:
— В подызбице картошку отбират! Коли нужно что — крикну!
Так круглый год и отбирал Спиридон Емельяныч картошку. Когда кто ни
приедет, всё отбирает!
"Откуда это у Спиридона столько картохлю?" — дивились мужики, но
заподозрить что-нибудь такое в голову никому не приходило.
* * * * *
Закружилась Маша за сегодняшний день и так ещё никогда не уставала. Сила
у Маши была вся в кости, работала за мужика, у печки и по мельнице, а
сроду-родов никогда не хворала, зато и была такая сухня!
Заперла Маша воду в корыте, сосчитала мешки, перекрестилась и хотела
было уже на выход идти, да, повернувшись, так и осталась: в широко раскрытую
дверь входила старушка, вся с ноготок, улыбалась Маше, как давно знакомая, и
за ней сразу в двери стало темнее, а вдали зарозовело, и от берёз легла до
мельницы тень. Вечерняя дымка кружилась у неё под ногами, и всю её кутала
болотная дрёмная хмарь.
— Бог помогай, девонька... Поможи тебе боже, красавица!
— Спаси Христос, баушка!
— А шла я мимо да думаю: дай зайду, навещу, — говорит старушка, тыкая
перед собой палкой и подходя неторопливо к мешкам. — Бог поможи!.. Доброго
тебе добра, трудолюбица!
— Спаси Христос, баунька. Ты же откуда?.. Откеда идёшь, говорю? --
повторила Маша, видя, что старуха приставила сохлую ручку к ушам.
— Дальная, матушка... ты моя, дальная!..
"Должно, нищенка", — подумала про себя Маша.
Старушка села возле Маши на мешок и охнула.
— Дальная... дальная... с самого села Горы-Понивицы...
— Горы-Понивицы?..
— Несь такого села и не слышала?..
— У нас мать понивинская... Ты её не знавала?..
— Ну, вот ещё, как же Устинью не знать!.. Бывало, в девках в одном
хороводе за руки ходили... Только я постарше немного...
— Постарше? Так сколько же тебе годов?
— Сколько годов, столько рублёв... как за восьмой десяток перевалило,
так и со счёту сбилась... А ты мать-то помнишь ли?..
— Сироты мы...
— Лядавая баба была, не сплошь тебя, не тем будь помянута, лёгкое ей
лежание... Сиротинка ты моя круглая, как яичко петое! — запела старушка,
приложивши ручку к морщинистой щечке и глядя умильно на Машу, словно плакать
над Машей собиралась.
— Какая ты, баунька... жалостливая... Сама несь нищим куском
побираешься, а меня вот жалеешь...
— Коли нечем куснуть, весь свет пожалеешь, девонька... Я, вишь ли,
травы собираю... травы разные... от запора, от худобы, от лихвы человечьей,
благо делать неча!
— Травы?..
— Самые травы, девонька... Тебе какой травки не надобится ли?.. Гляжу
на тебя, больно лядава ты да худа, в лице ни кровинки, как навной выпил,
грудь воры украли, не туда попали... Несь так на людей не выйдешь!
— Да я уж, баушка... завековала...
— Что ты!.. Что ты!.. Мало что кукушка накукует... Я тебе травки
дам, — шепотком, пригнувшись к Маше, говорит старушка.
— Помогает?..
Старуха моргает хитро глазками и словно не расслышит.
— Травы-то твои, говорю, помогнут ли?..
— Ну вот ещё что сказала... Глаза ты мне выплюнь... Только замужним
она, трава, в пользу больше идёт. Как обкрутишься, так в первую ночь и
глотни, ряднина на грудях лопнет, надуешься сразу...
— Ужли?
— Как опара из квашни вылезешь!
— Дай, баушка, травки!
— Дать-то я тебе дам... за тем и зашла... только надо с ней, с травой,
уметь обходиться... Во-первые, беспременно никому не говорить: трава другого
глаза боится!
— Ни-ни, баушка, что ты!..
— Особливо отцу: он на такие штуки вредный человек! Вякнешь ему по
простоте — и... вся сила в траве пропадёт!
— Язык прикушу! Родимая, дай!
— А как же: третевысь гляжу на тебя на базаре — уж и худа же ты,
девка... щипнуть не за что!
— Только... помочь-то будет?.. — шепотком говорит Маша старушке,
забывши про её глухоту.
— А ты обойдись с ней как следует быть... Ты вот дома всё сидишь как на
привязи: от такой жизни большого проку не будет, ты бы на деревню сходила...
— Не примут...
— Ну, по речке бы прошлась... особливо под вечер... скупалась, где
месяц почище светит... Вода — она в крепость идёт человеку! И поспишь с
воды, как мёду полижешь...
— Ох, баушка, про воду ты говоришь... меня люди и так зовут Непромыха!
— Назовут — хуже ножа проткнут!
— Да и не до гульбы мне, баушка: каждый день так умаешься... только
сном и отходишь...
— Человек во сне зря время теряет... Говоришь ты, слушаю я, всё не
дело. Слушай, я расскажу тебе одну такую историю... — Старушка показала на
дверь, и она ещё шире раздалась у Маши в глазах.
Маша уставилась во все глаза: за крайней берёзой у самого дома поднялся
месяц с земли и поплыл, лицом немного набок... к Дубне, словно горюет о чём,
а губы у него толстые, добрые, и из губ на сторону свесился немного язык.
— Ты вот про этого мужика знаешь?..
— Что ты, баушка... это же месяц.
— Месяц-то месяц... а кто на ём нарисован? Вишь, как языком
дразнится... Несь ещё не слыхивала?..
— Где ж у нас тут слышать: в лесу одни ведмеди ревут, да и леший будто
тоже чудит, хотя сама-то я... не попадала ни разу...
— Болтают... Ну, так слушай: это — Ленивый Мужик.
— А ну, баушка, расскажи! — оживилась Маша, — Прибауточница какая!
Маша придвинулась к старушке и положила голову на руку, заглядывая с
улыбкой старухе в глаза — так слушать интересней. Старушка поправила подол
на калишках, в искосок повернулась к Маше, тонкие губы сделала бантиком и
начала нараспев, покачиваясь своей куриной головкой; месяц словно застыл,
остановился в берёзовых сучьях. Да он и всегда так: заметно для глаза, как
возле земли спешит над лесом скорей подняться, а как заберётся повыше, так и
повиснет.
ИВАН ЛЕНИВЫЙ
Ну, так и вот.
Жил это в нашем селе Горы-Понивицы, не знамо сколько лет тому назад
будет, когда, может, и села-то никакого не было, а была на этом месте в
вожжу длиной деревушка о трёх дымках, о четырёх домках, так и жил в этом
самом селе мужик с самого краю по имени будет Иван, по прозвищу будет
Ленивый...
Родила его, вишь, мать сонная, в самую светлую утреню опросталась... Ну
и выдался: мужик не мужик, а на печке лежит, ничего не делает, только пьёт
чай да обедает...
Большой мужичина отъелся!
На кулаки страшно взглянуть, в горсть полмеры ржи войдёт, на ноги лаптей
на базаре не подберёшь, а уж на голову — ни один картузник не брался...
А жил этот Иван — сыр в масле катался.
Только проснётся, свет в избу ударит:
— Жена, — кричит, — ставь самовар!
А баба была у него страх работящая, не сплошь тебя: кожа да кости, а на
руки складная и проворная, терпугом её смургай, ни слова не скажет, — по
полю и по дому всё одна управляла, от других не отставала, а если кто и
спросит про мужа не из жалости какой, а больше подкольнуть да подтырить, так
только и скажет:
— Бог дал!
— Самовар! — кричит Иван. Земля под ним от силищи ходит...
Ну, самовар так самовар, как ослушаться мужнина слова... Тут бы,
глядишь, с работы немного вздохнуть, а мужик знать ничего не хочет.
А то голову только повернёт, если узнает, что праздник какой, а сам так
и лежит на пригретом боку.
— Баба, — кричит, земля трясётся, — баба, давай водки, сёдни осподний
праздник!
Ну, бабе, конечно, надо бы в церковь идти, на клирос свечку поставить,
а... тут в шинок беги.
Так ведь всю жизнь и промаялась бедная.
Только в одночасье проснулся Иван, и так-то ему жарко показалось,
глядит: изба будто та же, его самая собственная, только дух такой по избе
палёный, из печки свежими хлебами не пахнет, гарь стоит синим волокном на
полу...
"Жена, должно, дура, трубу рано закрыла", — подумал Иван, зевнул во всю
скулу и в потолок плюнул.
Поглядел Иван на пол, на полу горячие уголья ворохом лежат, и на угольях
сковородка дымит — на ней жена ему яичницу толкала. Только возле сковородки
теперь, видимо, чёрт сидит спиной к Ивану, и хвост из-под него в пол-избы,
как пастуший кнут, вьётся.
— Жена, — кричит, земля под ним ходит, — жена, такая разэдакая, ставь
самовар поскорее! Смотри, сколько угольёв у тебя зря пропадает.
Повернулся к нему чёрт, сковородку ему подаёт, говорит:
— Здрассте!
— Самовар! — ещё пуще кричит Иван.
— Какой такой ещё тебе самовар? — говорит чёрт. — Позвольте вас
спросить, Иван Иваныч, что вы за паныч?..
Мужик ничего сначала — не струсил.
— Угольёв у нас, — говорит ему опять чёрт, — угольёв, верно, хоть
отбавляй, только... самовара тебе ставить некому.
— Как некому? — спрашивает Иван, сам трясётся. — А жена у меня на что
такое мне дадена?..
— Жену твою ангелы... на небо живьём утащили... За правильную свою
жизнь в рай пошла... а ты вот, грешная твоя ленивая душа, садись-ка на
сковородку: я те немного пятки поджарю.
"Вота!" — дивится Маша и взглянула на месяц. Показалось ей, что он
вот-вот на землю уронит язык: такой он у него вытянулся длинный и в берёзе
полощется.
... Ну и вот... взмолился мужик, подумал малость и говорит чёрту:
— Что ж, — говорит, — что ж, что я всю жизнь мою на печке проспал...
я, — говорит, — худого этим никому ничего не сотворил, разве только вот по
моей милости баба моя в рай попала, а я сам в кромешную угодил... Может,
из-за этого послабление какое будет?
Видит Иван: сидит у него над самой головой на белом облачке жена его
богоданная, ножки словно в речку свесила и сама: в белый платочек по нём
плачет.
— Выручи, — говорит она кромешному, — сделай такую божескую милость!
Побежал кромешный к главному их, Варфуилу, а Варфуил в самой что ни на
есть преисподней на золотом стуле сидит, трубку раскуривает, и дым от него
идёт, как из кузницы.
— Что тебе? — спрашивает сердито Варфуил.
— Жена за Ленивого послабления просит! — отвечает кромешный.
Ковырнул Варфуил пальцем в трубке, подумал немного и говорит:
— Верно, — говорит, — мужику надо дать послабление... и так в раю
спокон веков ни одного мужика ещё не было... И такое распоряжение: и не
будет! Потому — в лаптях ходят!
— Правильно! — поддакивает кромешный, руки по швам.
— Ну, по нашему распорядку отпустить совсем его мы не можем, а
проветриваться на вольный дух пускать каждый день с вечера до утра, если
захочет, так оченно даже можно...
— Правильно! — поддакивает кромешный, руки по швам.
— Оторви-ка ему башку, всё равно ни к чему она у него, так, больше ради
прилику болтается, да выкати её за ворота: пусть блудливых баб стережёт да
на мужиков, дураков, дразнится.
— Слушаю, отец Варфуил! — говорит кромешный, руки по швам.
Побежал он из преисподней и сделал что надо, оторвал Ивану башку и
выкатил её за ворота... Ну вот, с той поры и катится Иванова голова по небу,
а куда она, матушка, катится, нашему брату это ведать не дадено.
— Ну и складчица ты, баушка, — передохнула глубоко Маша.
— Что ты... что ты... это не складка, а... быль... в нашем селе
Горы-Понивицы всё и случилось... Только, вишь, какой грех на сонном человеке
оказался!
— А мне, баушка, и сейчас спать хочется... — сказала Маша, потянувшись
кверху руками.
— Поди... поди, девонька... Это ведь я тебе для того наплела, чтобы ты
замуж не ходила за Иванова внука... если не равно он к тебе свататься будет.
— Скажешь ещё!..
— Вот тебе корешок... на крестик повесь, до время не тронь, и будет
срок: баранью шубу подаришь!.. Прости-ка пока!
Взяла Маша корешок, стала его разглядывать: так, болотная травка
какая-нибудь и пахнет боговником, от него дурман только в голову идёт.
— Ты бы, баушка, ночевать у нас осталась, — спохватилась Маша.
— И-и, девонька... я и в лесу хорошо заночую: отца твоего больно
боюсь, — шамкнула старушка из двери. — Зайду... зайду, красавица.
Смотрит Маша на выход, а там уж никакой старухи нет, а стоит в двери
корова Доёнка, просунувши в неё свою лысатую голову, и мотает ею, словно
здоровается. Подошла к ней Маша, погладила её по загривку, за ухом ей
почесала. Доёнка лизнула Машу по рукаву.
Маша заглянула за угол: нет никого.
"Вот божия старица!.."
Только Дубна дымится и туман плывёт, завиваясь на кончике кольцами, как
тетеревиные хвосты на току, и у самого князька отцовского дома со скорбью,
удивленьем и страхом катится Иванова голова, слушает, пригнувшись к князьку
и заглядывая в маленькое окошко на чердаке, откуда это идёт такой звон, да,
видно, догадаться не может.
Глава шестая
НЕПРОМЫХА
ЗАЯЧИЙ ПРАЗДНИК
Вошёл Пётр Кирилыч в большой ельник и всей грудью передохнул после
бобыльей зибели. В лесу тихо и черно-зелено, в ветках только кой-где
качнется на остром лучике большая мохнатая звезда. Хорошо было после коряг и
колючей осоки чуять под ногой упругий мошок — тёплый он и лежит как пуховая
подушка, взбитая хорошо перед сном; пройдёт по ней зверь и за собой следа не
оставит.
Пётр Кирилыч сторожко ступает по мшистой подушке, держит левую руку
перед глазами, чтоб не напороться на сук, и глубоко в себе затаил дыханье.
Но в лесу прокружишь, как кот за хвостом. Думал выйти Пётр Кирилыч на
Боровую, а вышел на прогалину, которых в чертухинском лесу было как окон в
светлой избе... В лицо так и забил свежими побегами молодой ельник, кольцом
он закрывал со всех сторон небольшую поляну и словно от посторонних глаз
сторожил.
Пробрался Пётр Кирилыч сквозь колкую заросль — захотелось ему посидеть
на полянке: месяц на них больно хорошо светит, — но раскрыл на выходе из
молодняка последние ветки и дальше идти не решился...
* * * * *
По всей поляне рассыпан месячный свет, и вся она играет и переливается
тысячью разноцветных огней, горят в траве драгоценные камни, каким нет цены
и каких нет ни в одном магазине, потому... мимо них пройдёт человек и не
заметит, а если нагнётся да вздумает
...Закладка в соц.сетях
