Жанр: Драма
Чертухинский балакирь
...чало у
всех: как-никак, а за столом без попа куда просторнее! Бабы встряхнулись,
поправили на головах цветные шаленки, а мужики ещё шире распустили
соломенные бороды, сидят за столом со своими бабами, тесно сжавшись боками,
как скирды с омётами в молотьбу возле риги.
Ульяна продралась сквозь девок к столу и хлопнула себе по бёдрам:
— Ба!.. Молодых-то мы совсем и забыли!..
— Пра, пора, Ульяна Митревна, — кланяется ей Мавра, — стаканы
замёрзли... Наливайте, сватушки, золовушки, не жалейте-ка головушки!..
Мужики сразу встряхнулись, забулькала в кумочки заливуха, а бабы,
жеманясь и опасливо смотря на других, нацедили в стаканы пенистого пива:
приготовились все слушать, как колдунья будет величать жениха с невестой.
Ульяна отпила из резной чаши глоточек, облизнула губы, крякнула и
поклонилась в пояс молодым.
Я не пашеньку пашу
Да не полосу,
Уж я холю да чешу
Князю волосы!..
Уж и как же ты, соха,
Столько вынесла?..
Уж и где же ты, сноха,
Только выросла?..
Вот уж князь так князь,
Не видали отродясь:
Станом — клён!
Нравом — лён!
Не простого царства ён!..
Ульяна поджала губки бантиком и поклонилась Маше. Маша чуть привстала
возле Петра Кирилыча, отпила из Ульяновых рук небольшой глоток и вытерла
губы шёлковым платочком; опалила её Ульяна прищуренным кошачьим глазком,
холод у неё пошёл от этого глотка к самым пяткам. Маша ещё пуще побледнела и
с опущенными руками опустилась на лавку.
Я не поле бороню
Да по скороду,
Уж я холю да ровню
Князю бороду!..
Уж и как ты, борона,
Столько вынесла?..
Уж и где ты, борода,
Только выросла?..
Вот уж князь так князь,
Не видали отродясь:
Что умён!
Что холён!
Не простого царства ён!..
За столом лица у всех посвежели от песни, зацвели улыбкой бабьи круглые
щёки, и на всякую теперь любо смотреть, даром что корявы и нескладны. Хорошо
выходило у Ульяны потчеванье молодых. Всякий мужик бывает раз в жизни, когда
женится, таким князем, на которого все глядят во все глаза и которому каждый
рад услужить... Да где только это царство, в котором и взаправду идут мужики
за князей, а бабы и девки за королевен? Видно, и впрямь это царство --
Сорочье!..
Отпил Пётр Кирилыч глоток и поклонился.
Ульяна скривила на него тонкие губы в незаметную улыбку и поставила
поднос с птицей на стол против Спиридона. Взяла одной рукой сарафанный
подол, другой одним махом сорвала с головы красный платок с большими кистями
и закружилась с ним на одном месте: помолодела она, кажется, в тот миг на
двадцать годов, выпрямилась, как старая берёза на весеннем ветру, глаза
округлели от света, и по впалым щёкам заиграл плотный румянец, смешавшийся с
вечерним отблеском солнца.
Неживая Маша сидит, украдкой взглядывая на Петра Кирилыча.
"И впрямь, какой он мужик? На барина больше смахивает, — думает Маша,
перебирая глазами кольцеватые кудри на голове Петра Кирилыча. — А может,
это мне всё, дуре, грезится да снится?"
Пошелохнулась Маша на лавке, тронула Спиридонову полу, в угол поглядела:
не сидит ли в пазу таракан, который каждую ночь снится ей не знамо к чему.
Усинки даже тараканьей не видно... Хочется Маше, чтобы Пётр Кирилыч к ней
обернулся да опять ласково поглядел, но и Спиридон, и Пётр Кирилыч, да и все
за столом совсем будто и забыли про Машу: с притопыванием, с прищёлкиванием,
с красным платком над головой допевает Ульяна поздравную песню, и Спиридон
только всё дальше забирает бороду в рот и щурится на Ульяну.
Соберу я во лесу
Росу мокрую,
Поднесу я, поднесу
Чашу до краю!..
Чтобы князю да пилось...
Спелось колосу!..
Чтобы мне, младой, спалось,
Не кололося!..
Вот уж князь так князь,
Не видали отродясь:
Уж и чем не угощён,
Чем не потчеван?..
Не простого царства ён,
А... Сорочьева!..
Отродясь не слыхали чертухинцы такой песни. У баб слюнки в зубы
пробились, мужики поширели на лица, а девки у двери вытянулись, на Ульяну
разинули рты и ещё пуще зарделись.
— Ну-ка, Спиридон Емельяныч, пусти дурачка в голову!
Взглянул Спиридон на пенную птицу, и словно большая волна ударила в него
с разбегу, в голове закачалось, и в ушах звон пошёл: дон... дон... дон!..
— Пей, пей, Спиридон Емельяныч! Не выпьешь, молодых счастья лишишь,
долю убавишь!..
Спиридон взял в руки со стола свадебную чашу, встал с лавки и не
замечает, как кончик его бороды окунулся в шипучую пену. Ульяна махнула
девкам платочком, и те, словно сорвались, сразу взяли на полный голос
последнюю песню на отцовский пропой невесты:
Заиграла в непогодушку волна,
Заневестилась молодушка одна...
Он, засватана, сговорена она,
По охоте, доброй воле отдана!..
За волной, волной от лодочки волна,
За подруженькой подружка от окна.
Ой, да воля, воля девичья вольна,
Ой, да доля, доля бабья солона!..
Не круши души, чужая сторона,
Не топи, волна, на донушко челна,
Не пролей ты да не выплесни вина!
— Пей, Спиридон Емельяныч, пей! — поклонилась Ульяна.
Спиридон поднял деревянную птицу к губам и потянул через крыло, только
на донышке оставил.
— Батюшка! — испуганно шепнула Маша, видя впервые, как Спиридон тронул
хмельное, но Спиридон и не взглянул на Машу, передал он пиво Акиму и
осмотрел стол чудными глазами:
— Глотни, сват! Доброе пиво!..
Аким заворотил голову и выплеснул в рот всё без остатка, ударил чашкой
по маковице, выскочил через стол и — в присядку: ноги под потолок, замахал,
словно в драке, большими руками по сторонам, должно быть, перехмелила Мавра
свадебное пиво.
Эх, мать твою вошь!
Хошь рупь,
Хошь грош.
Приголубь!
Приворожь!..
Ульяна встала с Акимом в пару, Мавра было высунулась из-за сварбишников
одёрнуть Акима за офтоки, но тот только ещё выше ногами саднул: мужика в
таком виде только ножом остановишь! За столом застукало враз, запершило в
мужичьих глотках от заливухи, поднялась чихотня, гоготня, вилки, ножи
скрестились в чашках с годовалым бычком, словно на битве, стаканы, кажется,
сами заходили по столу из рук в руки, гомон, и бабий визг, и девичья песня
вскружили, подняли кверху всю избу, и она на больших колёсах покатилась по
большой чертухинской улице догонять упавшее в это время за лес хмурое
солнце.
Мужики, бабы, девки — всё кишмя-закишело в глазах у Маши, и от
сарафанных подолов ни Петра Кирилыча, ни Спиридона, ни света божьего,
кажется, ей больше не видно.
Глава девятая
КУПИНА
СОН-ТРАВА
{{Пропала в нашем чертухинском лесу сонная травка}}, и в самом народе
перевелись колдуны и колдуньи...
Красивые цветы у сон-травы, посмотришь на них, и словно это смеются со
стебля лукавые девичьи губы, и меж розовых губ дразнит тебя язычок, и белеет
два ряда, как кипень, зубов... Этой травой колдуны и колдуньи девок лечили
от худобы, от засухи сердечной, да и от разных болезней трава помогала,
только редко кто с травой умел обходиться...
Корнем сон-трава уходила в землю на три аршина, и волшебную силу имели
не листья, похожие на расставленные по сторонам руки — так вот и хочут,
кажись, тебя за ногу схватить, когда ты с корзинкой по лесу идёшь за
грибами, — и не цветы, а самый последний в земле корешок, похожий на
пальчик с ножки младенца.
Секрета этой травки и тогда простые люди не знали, а если знали колдуны
и колдуньи, так передавали они его только в смертный час вместе с жизнью.
С этой травой во рту можно было сходить на тот свет и назад воротиться,
только трудно было тогда приладиться к ней и всё довести до конца.
С этой травы человек засыпал и по видимости своей мало чем отличался от
мертвеца... Холодел снизу кверху, холод шёл по телу, как вода по ветле, с
корня к вершине, ни рукой, ни ногой не шевелился, а лежал, как положишь, и
только блуждал на щеках чуть заметный румянец да из устён шло еле слышно
дыханье...
Всякий подумает: умер!..
Потому никакими силами такого человека уже не разбудишь, пока-то он по
тому свету всё не исходит и не обглядит!..
Надобно было, чтоб месяц в небе три раза родился.
А за это время кого же десять раз не похоронят. Терпенье надо столько
проплакать: за спиною работа!
Просыпались, значит, от этой травки в могиле... Потому, должно быть,
когда у нас в Чагодуе на городском кладбище в третьевом году разрывали
могилы (решило начальство чагодуйский погост оборудовать под сад для
гулянья, так и зовётся теперь: Мёртвый сад!), так много покойников нашли
вниз головой и с руками не на груди, как у всех, сложенными в крест, а в
волосах или у рта, зажатыми в грозный кулак: захотел не в срок в Чагодуй
назад воротиться, да где тут, ни псаря, ни царя оттуда назад не пускают!..
Теперь у нас нет этой травки, да и слава богу, что нету!..
К полночи мужики и бабы от пива и заливухи совсем ахламели, начали
вытворять такое, что если бы видел да слышал, так, кажется, и лопух бы на
огороде завянул... Не часто это в деревне и не со всяким бывает, но, надо
правду сказать, всё же бывает!..
Даже староста Никита Родионыч и тот свалился под стол, тащил к себе за
ноги баб, не разбирая, какая своя, какая чужая, а тем то ли любо, то ли
страмотно — визжат и ноги подолом укрывают.
Видит Мавра, что молодых пора из-за стола выводить, хотя и пиво не
допито, и гости ещё не всё разошлись. Аким то и дело выводил с почётом на
огород мужиков, хотя сам тоже шатался. Ульяна к полночи как провалилась.
Сказала, что пойдёт на минутку домой, и назад не вернулась. Песни у девок не
ладились, от хрипоты петухи в горле начали кричать, парни, какие потрезвее,
подались на улицу да в гумны — догуливать свадьбу, и в избе стало
просторней. Мигнула Мавра Спиридону на молодых, и Спиридон под Мавриным
глазом словно проснулся.
— Пора? — говорит Спиридон.
— Пора, Спиридон Емельяныч.
Спиридон встал из-за стола и вывел молодых на серёдку, благословил их
широким крестом по-столоверски, {{а Мавра принесла из кухни большой совок с
белой мукой и посыпала к ногам Петра Кирилыча тонкую бровку}}. Поклонились
Пётр Кирилыч с Машей Спиридон Емельянычу в ноги и за руки пошли по мучной
дорожке в сени, где из-за тёплой погоды была приготовлена новожёну
постель... {{Возле чулана девки осыпали молодых хмелем}} и простились,
поваливши стадом на выход, а Спиридон у самой двери ещё раз обоих
перекрестил...
* * * * *
Когда Маша осталась с Петром Кирилычем в чулашке с глазу на глаз, она не
знала от застенчивости, куда руки девать, подошла она к стенке и
прислонилась, боясь на Петра Кирилыча оглянуться... К тому же, как вошли они
в чулашек, вспомнила она свои давнишние сны — часто Маша замуж во сне
выходила, — и кажется Маше теперь, что в снах этих она уже давно видела
такой чулашек и так же вот в дощатой перегородке, выходящей на огород, в
самом верху было небольшое окошко, и в оконце даже стёклышка нет, и небо от
этого вот тут, кажется, совсем близко висит за окном, высунь руку на
улицу — и ухватишь крупные звёзды, и висят они опять в виде большого ковша,
наклоненного немного к земле.
Чисто в чулашке, примыла Мавра и пол и потолки для молодых, Аким повесил
в угол Акиндия-Мученика, защитника удачи и тишины семейной, — в
божественном хотел угодить Спиридону, — и перед образом огонёк чуть
светится, чтобы бог молодых видел, да и так, чтобы жених в темноте скорее
невесту нашёл, когда она от стыда в какой-нибудь угол забьётся...
Оглядела Маша тишком весь чулашек: в одном углу кровать постлана под
пологом, и на кровати в головах рядом две подушки; в другом друг на дружке
стоят Машины сундуки. Радостно и боязно стало у неё от всего этого на
пугливой душе.
Петру Кирилычу, должно быть, было тоже не по себе: сидел он на Машином
сундуке, в ноги себе глядел и вздыхал, тоже не зная, что делать...
— Машь, — тихонько шепнул Пётр Кирилыч.
Но Маша не шевельнулась и только ещё ниже опустила голову.
— Машенька! — погромче повторил Пётр Кирилыч.
Хотел он ей открыться, что Спиридон на сегодняшнюю ночь запретил ему её
трогать. Маша было шелохнулась в его сторону, но в это время за чуланной
перегородкой послышался голос Спиридон Емельяныча:
— Прощенья просим, сватья... Прощенья просим, сват... Прощенья
просим!.. Сынок, выдь-ка ко мне на минуту!..
Не успела Маша повернуться, как Пётр Кирилыч выскочил в сени и возле
самой двери о чём-то зашептался со Спиридоном.
— Ладно... ладно, батюшка, не сумлевайся... как же: несь я с понятием
тоже! — слышит Маша шепоток Петра Кирилыча, а о чём с ним говорит Спиридон,
не разберёшь: в бороде у него, как во мху, каждое слово замирает...
"Должно, насчёт запрета", — подумала Маша, и у ней заколотилось по
рёбрам.
— Машь, я тятеньку пойду проводить! — весело крикнул Маше Пётр
Кирилыч.
Маша испуганно высунулась за дверку, взглянула на отца и ещё пуще
смутилась...
— Прощенья просим, дочка, до завтрева... прощенья просим, — говорит
Спиридон.
— Прощай, батюшка! — ответила тихо Маша и сама своего голоса
испугалась. Глаза у неё заморгали часто-часто, и по щеке скатилась слезинка.
"Как мати скорбящая", — подумал Пётр Кирилыч, глядя на Машу.
— Полно тебе, Машуха, что ты, ей-богу?.. — подошёл Спиридон к Маше и
погладил её по голове. — Иди с богом... Укладывайся со Христом...
Пётр Кирилыч стоял за Спиридоном и смотрел себе в ноги.
— Ну, сынок, пойдём... Прощай, сват... Прощай, сватья!..
— Милости просим, Спиридон Емельяныч, милости просим... Не обессудь,
коли что... — всполохнулись Мавра с Акимом, низко кланяясь Спиридону.
— Свои люди! — бросил Спиридон, выходя на крыльцо.
Маша чуть не упала, увидя уходящего отца. Мавра подхватила её под
локотки и ласково запела:
— Иди, иди, невестушка... Ишь, тебе уши-то как прогалгачили, на ногах
не держишься... Иди, иди с богом...
Вошли они в чулашек, и Мавра откинула дальше полог у кровати и поправила
стёганое одевало. Идёт от постели приятный сундучный душок, и по простынной
каёмке в самом низу у постели бежит вышитый красным и синим шёлком петух, и
от него цепочкой впереди с расставленными кверху хвостами куры и жёлтые
цыплята. Машина работа, сама она вышивала, когда сны ей снились про
свадьбу...
— Ложись с богом, Машенька, ложись... Дай-кось я тебе сряду-то снять
помогну!..
— Спасибо, Мавра Силантьевна... спасибушки... я немного так посижу...
богу помолюсь!..
— Ишь ты, как с богом-то свычна... а мы, должно, немолёные на этот свет
родились... Так, в лоб постучишь немного, когда на разум придёт... Оставайся
коли с богом...
Мавра поцеловала Машу, покрестила на постель и притворила за собой
чуланную дверку.
* * * * *
Но не хотелось на этот раз и Маше молиться.
Так сказала Мавре, чтобы остаться одной до прихода Петра Кирилыча...
Не раздеваясь, легла она на постель, потонула в новой перине и только
теперь почувствовала, как она за день устала... От работы так раньше не
уставала...
"Ну, да теперь слава богу", — довольно подумала Маша.
Хороший дух идёт сверху, из чуланного оконца, и ковшик золотой всё так
же висит над постелью... В поле, видно недалеко у села, пастух в ночном на
рожке играет, и на реке изредка звонко прокричит крякуха-утка, потерявши в
камышах своего селезня, и девки по селу поют:
Утка-рябушка что надумала,
На далёк отлёт тонко крякала!
"Убога я", — шепнула Маша сама себе.
Не забыла она про корешок, который висел у неё завязанный в тряпочку на
нательном кресте. Спрятала Маша тогда его как нерушимую тайну и словом
никому не заикнулась.
"А ну как и правда помочь будет?"
Вынула Маша крестик из-за ворота и развязала тряпичный узелок,
потрогала: тут... тут! Попробовала на зубок — сладкий...
Мягкий корешок, болотцем пахнет и сам в рот лезет. Подумала Маша
немного, повертела корешок на языке и незаметно проглотила.
* * * * *
Чудно Маше, отчегой-то стало всё вдруг видно да и видно-то так далеко...
Те же стены перед глазами, тот же чулашек по-прежнему, и лежит Маша на
постели, сложивши руки на грудь, как умирать собралась, а сквозь стены всё
видно: и село Чертухино, и церковь сельскую по-за селом, и видно, как ходят
по полю за церковью буланые лошади, и слышно даже, как они щиплют траву.
И лес чертухинский стоит за селом, такой тонкий, видно всё сквозь него,
и то ли это сосны вдали, то ли свечи в отцовской молельне... По лесу прыгают
перед зарёй на задних лапках весёлые зайцы, а на самой опушке против
Чертухина тихо пасётся большой лось с золотыми рогами...
И как девишенская лента, оброненная Дунькой Дурнухой, побрезговавшей
Машиным подарком, пролегла из Чертухина кривая дорога... Видит Маша, по
дороге тихонько идёт Пётр Кирилыч в белой подвенечной рубахе со Спиридоном,
и Спиридон что-то вычитывает ему, держа за рукав, а Пётр Кирилыч только
мотает ему головой и, видно, мало слушает Спиридона, потому что то и дело
оглядывается назад и вздыхает.
— Пётр Кирилыч... Пётр Кирилыч! — крикнула громко Маша, но голос её,
как камень с горы, покатился к самому сердцу и замер где-то глубоко внутри
под пупком, и по всей Маше только глухо, как от дальней грозы, прогудело...
"Не слышит", — подумала Маша.
Душистый ветерок подул в оконце в дощатой стене, в огороде недалеко от
окна черёмуха осыпалась цветом, на дворе петух от черемного духу проснулся и
пропел три раза, приставши с нашеста, с неба золотой ковшик совсем
опрокинулся краем к земле, и из него полилось голубое вино, заголубело вдали
и вблизи, полилось свадебное вино по полю за церковь, где пасётся ночное, и
чёрную спину выгнул занавоженный пар, со Светлого болота поплыли туманы, и
скоро всё перед глазами у Маши в тумане пропало.
Только лось с опушки высоко вскочил на бугор, вытянулся на точёных ногах
и золотыми рогами приподнял всё небо!..
Видит Маша: низко так, совсем над землёй, идёт золотая ограда, за
оградой синий сад цветёт, и на суку в самой серёдке сада сидит огненная
птица Финуст, а у самой ограды — калиновый куст со спелыми ягодами, и под
кустом из века в век бежит живая водичка.
ПАРЧОВАЯ ЛАДЬЯ
По-разному судачили люди про Машин конец.
Бабы говорили, что Маша и в самом деле умерла в первую ночь, будто
испугавшись мужичьих порток, потому что была перестарок, а иные из них
по-другому, потому что и в самом-то деле от этакого страху вообще ни бабы ни
девки, если всё идёт по порядку, не умирают, а совсем наоборот. Маша-де
будто заснула, как мы только что рассказали, от Ульяниной травки и
проснулась, как и полагается, на сороковой день, но из могилы выйти никак не
могла, почему после долгое время на нашем погосте чудило: лет десять подряд
после Машиной смерти под праздники у её могилки горел издали огонёк, словно
теплилась перед невидимым образом небольшая лампада.
Присмотреть же за тем огоньком никто не решался — боялись!
Да может, и врали!
Правда же в том, что и в самом деле Маша в первую ночь от Ульяниной
травки крепко заснула, и её приняли за мёртвую.
На другой день Машу обмыли, одели в ту же подвенечную сряду, положили
вперёд на стол, за которым она сидела на свадьбе рядком с Петром Кирилычем,
и руки сложили ей, как на молитву... Пришёл отец Миколай, справил всё, что
надо по православному чину и обычаю, отплакали Машу всласть всей деревней,
отпели и на третьёвые сутки схоронили на том самом покате, на котором и
сейчас стоит чертухинская церковь, а вокруг неё улеглись в ряды наши деды.
* * * * *
Но редко кто знает про то, что Машу Спиридон вскоре после похорон с
погоста украл, сделавши это для всех совсем незаметно, даже холмик из
свежего дёрна как был, так и остался. Правда, тогдашний сторож Мирон был уже
слеп и мог сослепа и так ничего не заметить.
Может, это всё так, а может, и этак. Мало кто теперь всё равно в это
поверит. Ну, да люди как уж там хочут, а случилось это всё вот по какому
порядку.
* * * * *
Лежала Маша словно живая...
Обмыла её Мавра тёплой водой, в голову положила напутную молитву,
обернувши кружком по волосам. На щеках её по-прежнему, как и при жизни,
играл едва уловимый румянец, малость только нос заострился да по лицу словно
пролили воск, почему и вся она походила на четверговую свечку.
Надо правду сказать: в этот миг хороша была Маша, может, потому, что
была она живая, а её принимали за мёртвую.
А может, и потому, что вообще люди ошиблись, не заметили ни этих чётко
прочерченных губ, как у молодой игуменьи, ни красиво изогнутых бровей с
золотцой на самых концах волосинок, ни всего её лица, похожего на юный лик
богоматери, стоящей у колыбели.
Часто так бывает с людьми... Захают, заплюют, а за что?..
Лежит Маша и всё слышит, как наяву, и видит всё далеко-далеко, только ни
о чём ни спросить, ни сказать не умеет.
И то ли это ударил на землю ясный после непогожего вечера золотистый
рассвет, похожий с земли на лосиные большие рога, подпёршие небо, то ли
пролилось в сердце негаданное счастье и сердце этого счастья не вынесло, --
вернулся в чулашек Пётр Кирилыч, проводивши Спиридона за околицу, и положил
на подушку с вышитыми по наволоке цветами совсем рядом с Машей свою курчавую
русую голову.
— Машь... А Машь?.. — слышит она словно с другого берега, но о том,
как ей сейчас с ним хорошо, ответить не может, хотела бы она ему улыбнуться,
но на губах тяжёлый замок.
— Машь? Что ты, бог с тобой!..
Вспомнилось ей, как давеча, когда Пётр Кирилыч вошёл в чулашек
крадучись, чтобы Мавра с Акимом не заметили его возвращенья, по лицу его
сразу разлилась непонятная муть, потому что Маша ничего не ответила на его
шепоток и только минуту, показалось Петру Кирилычу, поглядела так-то чудно,
отчего у него широко раскрылись глаза и уставились прямо в угол, а руки
быстро зашарили в том месте, где под нерасстёгнутой расфуфыркой спряталась
убогая грудь и под левым соском тяжело билось сердце, словно подымалось в
высокую гору. Закричал тогда Пётр Кирилыч, хлопнул чуланною дверкой и
опрометью выскочил в сени, должно быть и сам не заметив, что одна порчина
хвостом волочится за ним, отчего Маше и стыдно, и немного смешно.
Посреди избы на полу сидели Павел Безрукий и Петька Цыган и прямо через
край из большого окоренка тянули ещё чёрное, как болотная вода, пиво.
— По чести просим... По доброй вас совести, — уговаривала их Мавра, но
они и носом на неё не шевелили.
— Известные Петра и Павла — два апостола, — безнадёжно махал рукой в
сторонке Аким, почёсывая затылок, — назюзюкались! Говорил тебе, поменьше
хмелю вали!
— Маша-а-а! — закричал на них не своим голосом Пётр Кирилыч, вбежавши
в горницу с расстёгнутым гашником.
Цыган с Павлом нехотя к нему повернулись, не понимая, зачем это Пётр
Кирилыч выскочил к ним от невесты, почему с глаз его прямо в пиво каплют
крупные слёзы. Только Мавра сразу, как увидала Петра Кирилыча, ахнула и
пульнулась в сени, а Аким сперва руки расставил, а потом подошёл к Петру
Кирилычу, заглянул ему в широкие глаза и только и сказал:
— А-а-а-а!..
* * * * *
Когда совсем рассвело, в избу к Акиму натолклось ещё больше народу, чем
вечёрась на свадьбу.
Да в нашем деревенском обиходе и всегда так бывает: подчас весь век
собачатся друг с дружкой, а как кто задерёт коряжки, так к нему не находятся
люди. Иной за всю жизнь при жизни твоей доброго слова не вымолвил, а тут уж
беспременно придёт, потому мёртвые сраму не имут, а навредить подчас могут
больше живого... Зато ещё издали каждый шапку снимет и возле крыльца слезу
смахнёт: хороший, дескать, был человек!
По тому же самому кто только не перебывал у Маши, да и было всем за
большое диво: в первую ночь!
Должно, что с дури Дунька Дурнуха желваки наплакала на глаза, и Ульяна
от неё не отставала, за их плачем долго Маше ничего не было слышно, так
словно лес под боком шумит, говор идёт со всех сторон. Только от всего этого
плача и причитаний было ей хорошо. После её одинокой и незаметной людям
жизни странно было видеть такое многолюдье в избе и такое внимание, с
которым все смотрят на неё, подпёрши подбородок руками и широко раскрывши
глаза.
— Ангелка ты наша, невестушка Маша! — то и дело всхлипывала Мавра,
подходя к ней и вплотную приникая к глазам заплаканными глазами.
"Чего они все плачут?" — не может догадаться Маша.
Только когда, как вечером говорил уходя, пришёл Спиридон и над ней,
будто ничему не удивившись, наклонился, Маша, как и при жизни не раз,
Спиридоновых глаз испугалась. Спиридон немного шатался, ни с кем не
поздоровкался, слова никому не сказал и ни о чём не спросил, словно всё сам
раньше знал и предвидел, только поцеловал крепко Машин лоб и отошёл к
сторонке, будто вовсе тут не его дело.
Зато Пётр Кирилыч так и не отрывался от Машиной подушки, всё время с неё
и головы не подымал, плакал он или нет, никому не было видно, только от
близости его Маше по-прежнему было хорошо... Как-то Ульяна припала поближе к
Петру Кирил
...Закладка в соц.сетях
