Жанр: Драма
Чертухинский балакирь
... тебе его покажу!..
— Наверно, это брат-келарь! У него такое лицо, словно онучей закрыто...
никогда хорошо не разглядишь и редко узнаешь...
— Да нет, уж не келарь!.. Я домекался!,.
На поверке так и оказалось: вовсе не келарь!..
Как ни толкал Андрей Емельяныч Спиридона в бока, показывая чуть рукой,
ничего Спиридон не увидел... Верно, что лампады которые гаснут, а какие
горят, а чтобы кто-нибудь невидимо их зажигал, так этого Спиридон Емельяныч,
нечего зря говорить, не увидел...
Подивились только братья такому наважденью, выйдя из церкви...
Тут-то Спиридон и рассказал брату, что и у него не всё слава богу.
— Что бы это такое значило? Вот напасть какая! — сказал Андрей
Емельяныч, выслушав брата с дрожью по всему телу и расставаясь у самой
калитки...
— Надо крепкий пост наложить!..
— Верно, что надо... Может, перст!.. Давай-ка завтра за дело!..
— Откладывать неча: у чёрта каждая минутка начеку!..
Стали они оба себя бичевать втайне от монашеской братии, чтобы
кто-нибудь не сглазил да не рассказал. В Афонском лесу нашли такой уголок,
куда ходили грешить богомолки. Чего-чего только с собой не делали: и
батогами друг дружку били до крови, и крапивой жгли по битому месту, и
древесную кору вместо хлеба жрали, молились так, что у обоих рёбра стали
глядеть на улицу, а ничего не помогает — у Спиридон Емельяныча голая девка
по-прежнему на досках лежит, и коса у неё растёт с каждым днём всё гуще и
дольше, и становится всё рыжей да отливистей, а перед Андреем во время
святой службы некий монах, для всех остальных невидимый, тушит и зажигает
безо всякой надобности перед образами лампады...
* * * * *
Долго терпели братья...
Потом открылись всё же игумену на духу, но игумен наложил на них такую
епитимью, которая показалась им пустяком.
Скоро братья решили из монастыря убежать, не видя уже ни в чём и ни в
чём не находя больше спасенья...
СОБОРНЫЙ ЧЁРТ
Разные бывают черти на свете...
...А про такого вот чёрта небось ни один поп не слыхал!..
Потому и не слыхал, что у себя под носом не видит!..
А есть и такой, и самый-то страшный изо всей их чертовской братии,
потому что самый он... хитрый... Мудрость и простота — это от бога, а
чёрт... глуп и хитёр!..
Рассказывал про такого соборного чёрта брат Спиридона Андрей Емельяныч,
когда они воротились с Афона домой и стали первое время жить как и не все
же...
Этот самый соборный чёрт и был главной причиной, по которой братья дали
с Афона тайно от монашеской братии тягу, оставивши после себя надолго
недоуменную и нехорошую славу... Случилось это всё так.
* * * * *
Не знаю, как теперь, а в то время, про которое у нас идёт речь, стояла
на самой макушке святой горы небольшая церковка, построенная в дальние поры
безвестным купцом памяти какого-то тож безыменного рода и неведомой земли
странника и богомольца Варсонофия...
По имени если судить, так мужиком этот странник, видимо, не был, хотя
после него и остался домотканый посконный армяк.
У нас, мужиков, таких имён не дают по причине их трудного на язык
произношения, а также ещё и из-за того, что с таким именем ещё в ребятишках
насмерть задразнят...
Так вот дело-то в том, что настоящего имени этого странника никто
хорошенько не знал, почему при погребении уже монахи по монашеству своему
нарекли его: Варсонофий!..
Этот самый странник Варсонофий и принёс в своё время на Афон неугасимый
в дороге огонь на копеечной свечке, которую зажёг он в светлую утреню от
лампады над гробом осподним в святой земле Палестине... Как уже сподобило
его донести в такую даль столь малый огонь, никто хорошо и наверную не
знал — тогда легче было человеку поверить, потому что куда было меньше
жулья, — только монахи так объясняли всем богомольцам и странникам: донёс
он-де, странник божий Варсонофий, святой огонь, спрятав его в рукав армяка,
а шёл-де всё время по берегу моря в обход, по камушкам по-за-одаль волны,
которая всю дорогу бросалась на него, аки тигр рыкающий, потому что с моря,
как на беду, всё время, как шёл Варсонофий, дул бешеный ветер в обе щёки, и
от ветра того много кораблей и лодок в море потопло... Святой же огонь
остался в рукаве армяка нетушимым!..
Некий купец, пожелавший остаться безвестным, был самовидцем и свидетелем
прихода этого странника на Афон и всей этой истории, и во увековечение
памяти его выстроил храм. Странник сей в тот же день, как пришёл на гору
Афон, прожил только до ранней службы: с блаженной улыбкой во всё его широкое
и скуластое лицо тихо преставился он во время обедни, не обронивши и после
смерти горящей свечки из рук...
Смерть, объяснили монахи, поставила его пред алтарным образом в главном
соборе, вынула из него с ижехерувимною песнью убогую странничью душу, а
свечки с палестинским огнём в похолодевших руках не загасила... потому огонь
тот от последнего вздоха за мир спасителя мира!..
Остался после странника посконный армяк, и в этом армяке и впрямь был
один рукав немного прожжён. Висел он долгое время в надмогильном храме как
мужичья хоругвь и святыня... Бабы прикладывались к армяку, и под ним висела
железная кружка с замочком, в которую капали мужичьи полушки, как капли с
крыши после большого дождя...
* * * * *
Правда, если всё это и было, так было очень давно...
Сколько лет тому будет, поди, и сами монахи счёт потеряли. Теперь если
пойдёшь на гору Афон к нему приложиться, так от него уж, да, может, и от
самого странника Варсонофия, никакой памяти и следка не осталось...
Армяк — мужичья одёжа, не риза!..
Только с тех незапамятных пор на Афоне так и установилось, как
безуставное правило, сторожить неугасимый огонь в лампаде пред образом
Вознесения в главном соборе, кою зажёг в последний раз перед ранней службой
и перед своею смертью некий странник, наречённый при погребении
Варсонофием...
Каждую ночь между всенощной и ранней обедней оставался при лампаде монах
на череду...
Потом с течением времени малоразумные игумены стали налагать епитимью к
лампаде за разную провинность, монахи шли на эту сторожу не больно охотно --
как раз время, когда хоть немного всхрапнуть от молитвы и от работы. В те
времена монахи сложа руки не сидели, за день так упетаются с богом да
киркой, что ног не слышат... Тут же опять надо стоять на ногах, читать жития
и следить за огнём, подливать в лампаду деревянное масло с елеем и держать в
руках фитиль с поплавком, чтобы не упустить огонь, когда фитиль догорит и
будет мигать и мелькать, как человек перед смертью мигает глазами...
С той поры соборные двери никогда не знали замка... Во всякий час дня и
ночи можно было войти в него и помолиться...
* * * * *
В тот самый вечер, как идти Андрей Емельянычу в очередь перед лампаду,
позвал его брат Спиридон к себе в келью: хотел Спиридон испытать, увидит ли
брат иль не увидит...
После вечерни вошли они в Спиридонову келью, и оба долго не могли прямо
взглянуть на голые доски.
— Видишь? — первый спросил Спиридон...
По-прежнему у него в глазах девка лежала на досках, только лицом к стене
и будто сладко, как после любовной утомы, спала...
Но Андрей Емельяныч молчал и только головой качал в ответ, потому что и
в самом деле ничего не увидел. Он даже потрогал крайнюю доску — и ничего,
только вроде как немного все они скрипнули разом, кто-то тихонько, словно
спросонок, зевнул и на другой бок повернулся.
— Неужели ты так ничего и не видишь? — переспросил Спиридон
Емельяныч... — Спина у девки широкая и могучая, грудь как телега, щёки как
спелые дыни — одним словом, всё так, как никогда наяву не бывает.
— Ничего, Спиридон, ровным счётом!
— Вот ведь, скажи на милость!..
— Авось как-нибудь осилим. Ты ведь тоже ничего в соборе не видел?..
— Так-то оно так, а будто всё же не так! — ответил недоуменно Спиридон
Емельяныч.
— Полно, брат, — надо богу молиться!..
Помолились они и сели в другой угол как ни в чём вечерять, спокойно
повечеряли, потом пошли вместе ко всенощной, а после всенощной Андрей
Емельяныч, не заходя к себе в келью, остался в соборе стеречь неугасимый
огонь.
* * * * *
Так оно и оказалось, как сказал Спиридон Емельяныч: всё же не так!..
Принял Андрей Емельяныч игуменское благословенье и проводил с миром всю
монашескую братию и богомольцев, которых, как на грех, было на этот раз
очень немного, а то всё кто-нибудь да остался бы, поставил подставку к
лампаде и на подставку положил книгу с золотыми застёжками — жития.
Спервоначалу всё было как и всегда, во всём соборе стояла тишина
могильная, только один неугасимый и горел в лампаде, у которой Андрей
Емельяныч торопливо развернул книгу на середине: житие мученика и
страстотерпца... Впрочем, Андрей Емельяныч тут же оторвался от книги,
обернулся назад и в первый раз в жизни, сам не зная отчего... немного
струхнул. По всем углам и закоулам стояли чёрные тени, будто сами монахи
давно уж из собора все вышли, а тени от их траурных риз, скуфей и клобуков
остались на стенах и на полу и теперь живут своей незримой и потаённой
жизнью, справляя свой полуночный чин...
Будто служат-они свою теневую службу перед образами, и образа в темноте
кажутся столь тёмными, как будто не в храме они, а в курной мужицкой избе
провисели не одну сотню годов, дожидаясь пожара... Даже позолота в киотах, и
серебро на окладах, и дорогие камни на венчике богородичного лика и те
словно гарью покрылись, и блеска на них нигде не видать!..
"Страшно в церкви в двенадцатый час!.. Недаром в этот час по всей земле
кричат петухи..." — подумал так Андрей Емельяныч над книгой и не заметил
того, что она раскрыта на одной и той же странице и он её не читает, а
только смотрит на одно и то же место: мученика и страстотерпца... И буквы в
этом месте шевелятся у него в глазах и складываются в какие-то тайные знаки,
Андрей Емельянычу непонятные: титла похожи на большие крючки, на которые
страшливые бабы в деревне от воров и чертей на ночь в избу дверь замыкают, а
буковки все разбежались кто куда, как распугали их по странице, и они на
буквы мало похожи, а похожи больше на каких-то жучков и букашек со слюдяными
крылышками, так и трепещущими на спинках у них в призрачном свету от
лампады, их и не разглядишь хорошо, а запятые и точки в глазах как мушкара
перед тёплой погодой у нас на болоте!..
Так незаметно для себя самого Андрей Емельяныч неизвестно сколько
времени простоял над житиями, продумав, видно, совсем о другом. И то ли
заснул потом от утомленья над книгой, то ли ещё отчего, потому что всё же
чувствовал Андрей Емельяныч, как льётся ему в голову какая-то муть и из
углов темнота помавает на него широкими рукавами и кланяется чёрными
сгустками скуфей и клобуков, — только Андрей Емельяныч хорошо в один час
различил перед собой, что жития на подставке сами закрылись и на книге с
боков звонко щёлкнули в гробовой тишине золотые застёжки.
Вздрогнул Андрей Емельяныч и наскоро перекрестился.
В неугасимой чуть мелькал огонёк на поплавке, словно собирался с него
улететь, и мигал, как мигает глаз у человека перед скорой смертью, и в этом
торопливом и смертном мерцанье лампады Андрей Емельяныч хорошо различил
перед собой высокую фигуру монаха в высокой скуфье, только теперь из скуфьи
ещё выпирали кверху кривые рога, загнутые немного вбок, как у бодливого
барана, тут же за подставкой для книги переливалась чёрными волнами широкая
ряса, лица под скуфьёй он не разглядел, может, потому, что очень уж сразу
испугался, когда монаха увидел, а может, и потому, что вообще такие черти
есть... безликие... У таких чертей всё наоборот: под мышкой нос, глаза на
затылке, а уши в том месте, на котором сидят.
— Кто ты? — шепотком спросил Андрей Емельяныч.
— Соборный чёрт, ваша святость!
— Аминь!.. — шепчет про себя Андрей Емельяныч.
— Не трудись-ка аминить, Андрей Емельяныч. Ты умный мужик!.. Пойми, что
всё равно не поможет!.. Мне же тебе надо сказать немного по делу... давно
собирался, да... некогда было!..
— Аминь!..
— Задумали вы с братом, можно сказать, совсем дело вам мало чем
подходящее...
— ...Рассыпь-ся!
— Понимаешь?..
— Осподи, владыка живота...
— На манер, значит, странника Варсонофия... То есть какого там
Варсонофия?.. В мире-то он был совсем не Варсонофий, а попросту Иван по
прозвищу Недотяпа... хотя мужик был не хуже других...
— ...владыко живота моего...
— ...только, видишь, была у него в голове такая блажь и нескладиха, а
ноги обуяла расторопность — за десять вёрст за киселём бегал... Пошёл,
значит, Недотяпа по всему белому свету невесть зачем шлемать, да так бы и
прошлемал, если бы к нам сюда не попал... тут-то я ему... и дух вон: потому
жалко стало мужика!.. Зазря!.. Чего ему?.. Если спросить, так и сам он не
думал дознаться... потому: Недотяпа...
— ...ты еси упование моё... часть моя еси на земли живых... — путает
Андрей Емельяныч со страху псалмы...
— ...так вот, Андрей Емельяныч, ваша святость, признаться, и тебя-то с
братом мне стало жалко!.. Недотяпа, так тот и есть недотяпа, а вы не мужики,
а... любота!..
— Аминь!.. Аминь!.. Аминь!.. — еле передохнёт Андрей Емельяныч.
— Так вот тебе говорю: посмотри, к чему всю речь веду... Разуй глаза,
сними портянки!.. Стен не хватает, сколько святых!.. А? И большие и
маленькие, каких только нет... на иное имя по два и по три... Миколы...
Иваны... а покажи ты мне хоть одного мужика среди них, и я тебе сейчас в
ножки даже поклонюсь и попрошу благословения, хотя баб, случается,
благословляю и я... Видишь, всё князья да попы, на всех кольчуги, ризы
горят. Где же мужичий армяк?.. Что ты мне скажешь на это?..
Андрей Емельяныч удивлённо стал оглядываться кругом, и куда он ни
взглянет, там на минуту вспыхнет перед образом огонёк, повиснет в темноте на
минуту, озаривши лик и всю фигуру какого-нибудь святого, и тут же погаснет и
упадёт в темноту...
— Что ты мне скажешь на это?.. Да ничего ровным счётом, потому сказать
тут нечего: мужики все в ад пойдут!.. Понял ты это? Потому разве мужику
косолапому по огненной нитке через геенну в лаптях пройти?.. Не пройти!..
Один разве вот... Недотяпа!.. Да ведь и он теперь не Недотяпа, а...
Варсонофий... чин у него... высоко — не перелезешь!.. Понимаешь ты меня али
по своей мужицкой привычке ничего не понимаешь и... не хочешь понять?..
— Аминь!.. Аминь!.. Аминь!..
— Эко наладил: пока язык не прилипнет!.. Раскумекай хорошенько, что я
тебе говорю: иди с братом отсюда хоть на большую дорогу, а только иди и в
церкву больше ни-ни... потому всё равно: ты мужик, и на том свете, окромя
как в аду, места тебе нигде не найдётся!.. Только вот что ещё: когда будешь
уходить, не забудь захватить Недотяпин армяк: мужичья одёжа!.. В ней, брат,
ни на этом, ни на том свете никуда не пролезешь!..
Сказавши эти слова, монах отвернулся от Андрей Емельяныча и одним дышком
задул огонёк в неугасимой лампаде, приставивши к ней с другой стороны чёрную
руку, на которой — видел в последний миг Андрей Емельяныч — пальцы
сложились в щепоть.
* * * * *
Тьма, как чёрный ветер, бросилась со всех углов на Андрей Емельяныча, со
всех сторон, почудилось ему, затолкали сильные руки, запихали под бока
костяшки, выгоняя его из собора; волосы зашевелились на голове Андрей
Емельяныча и приподняли скуфью у него на голове, и скуфью чья-то невидимая
рука сорвала с головы и откинула далеко в соборную темь, и она ударилась
где-то об угол и разбилась о камень, как склянка, жалобно на весь собор
прозвенело, и в этом звоне послышался ему прощальный колокольный звон с
Афонской колокольни, на которой бессменно ходит круглые сутки великий
отшельник, вызванивая время и призывая монахов на молитву... Пробил
двенадцатый час!..
Не помнит Андрей Емельяныч, как он выскочил из собора, как нашёл двери
на выход и как добрался в осенней — глаз выколи — темноте до братниной
кельи, только в эту же ночь оба брата, ничего никому не сказавши и ничего не
объяснивши, навсегда убежали с Афона.
* * * * *
Была этой ночью буря большая, море в берег билось с разбегу, на улицу
было не выйти: унесёт! Дождь хлестал наполовину с градом в куриный желток, и
потому только поутру монахи, пришедши в обычный час к собору, никого в нём
не нашли, хотя всё было цело, покровы и оклады как ни в чём не бывало,
только в неугасимой огонь не горел, и не было в ней даже фитиля с поплавком,
на дне плавали в масле какие-то жучки и ночные чёрные мухи, которых днём не
видит человеческий глаз, потому что живут они ночью.
Позвали тут же игумена, освятили с большим торжеством и печалью лампаду,
и никто хорошо не мог объяснить, почему братья убежали из монастыря и почему
после них погасла лампада.
Только много спустя как-то ударил отшельник на колокольне не в час,
послушник, прислуживавший ему, побежал со всех ног по ступеням на звонарню,
отшельник знаком дал понять, что с ним говорить ему не о чем, потому немедля
к нему поднялся игумен. Подвижник какой уж год ни с кем ни слова не говорил,
а тут нарушил обет и опоганил язык лживой человеческой речью.
Приснился в ту ночь отшельнику сон, и по этому сну всё так выходило:
беглые монахи были совсем по душе своей не монахи, а христопродавцы и
погубители истинной веры, что они и {{в монастырь-то пришли с болотной
стороны, где живёт вся нечистая сила}}, только за тем, чтобы в нужное время
и в положенный срок скрасть неугасимый огонь правой веры из соборной
лампады, зажжённой некогда неведомым странником Варсонофием; сей
Варсонофий-де, хоть и был при погребении так по монашеству назван, но на
самом-то деле был просто посланник божий, и теперь в его могиле нет ни
гроба, ни костей после него не найдёшь, потому что был он не человек, а
только образ его и подобье... Сей-то странник и явился во сне отшельнику и
всё ему объяснил.
Пророческому сну тут же все поверили, потому что молчальник был и
смиренник и вправду большой, тем более нельзя было не поверить, что когда
после разговора игумена с отшельником хватились Недотяпина армяка, так на
том месте, где он висел, даже гвоздя не осталось... Каким способом и когда
пропал он из притвора, так и осталось для монахов загадкой, но понемногу
стали забывать об этой не суть важной пропаже, и скоро и сама память о
чудесном страннике начала забываться, и промеж папертных плит надмогильного
храма, похожего издали на большую игрушку, тонким усиком пробилась зелёная
травка.
Так с той поры и осталось за сказку: кто же был безвестный странник,
наречённый при погребении Варсонофием по монашеству, ангел божий али простой
мужик Иван Недотяпа?..
СПИРИДОН ЕМЕЛЬЯНЫЧ
Действительно с собой унесли Спиридон и Андрей Емельянычи армяк столь
дивного странника Варсонофия или этот армяк пропал как по-другому, нам
трудно об этом судить...
По возвращении домой оба брата мало с кем рассусоливали, как, где и что,
как это делают все бывалые люди, всегда прибавляя для-ради занятности к
тому, что и впрямь с ними случалось.
Вернувшись, Емельянычи стариков своих в живых не застали, дом стоял
заколочен, на окнах доски набиты, на крыше который год росла по сгнившей
соломе густая крапива, и от всего их большого и когда-то обильного, как ни у
кого, хозяйства только и остались голуби, которых братья раньше водили.
— Смотри-ка, встречают! — сказал Спиридон, показывая на пару белых
голубей, ворковавших громко с похиленной застрехи на дорогу, по которой шли
братья к отцовскому дому. — Словно знали, что мы вернёмся...
— Она — птица!.. — неопределённо ответил Андрей и перекрестился,
вступивши на сгнившую ступень галдарейки.
Сильно оба они изменились, сначала и признавать никто не хотел.
Сбежались Гусёнки как на пожар — на братьев смотреть. Оно и действительно
было чему изумиться: сколько времени и вести о себе никакой не подавали, а
тут враз взяли да и заявились как ни в чём не бывало!.. Думали сначала все,
что самозванцы, потом, как вышли братья на работу, так решили, что они самые
и есть, потому памятны были у всех прокосы их и валы в сажень толщиной.
Починили Емельянычи дом живою рукой и сразу принялись опять за
хозяйство... Где поработают в подёнщину, кое-что продали из барахла после
отца; не прошло и полгода, как колесо опять ровно и упорно в дому
завертелось, к тому же Спиридон скоро женился, взял из столоверского
зажиточного дома, а Андрей Емельяныч остался на холостой ноге и, как
говорили про него мужики, стал ещё пуще зашибаться молитвой и книгой.
Правда, в церкви их видали обоих нечасто... Видно, что ходили в неё
больше для отвода глаз, как тогда и все столоверы, чтобы попы не косились и
чего не подозревали — попы везде нос совали.
Может, так и пошло бы всё у них по-хорошему, потому что работники были
оба лихие, что пахать, что косить в монастыре не разучились, а будто даже
лучше ещё да складнее всё у них выходило: Андрей на лугу так уложит травяные
валы — издали примешь за иконный оклад, когда трава на другой день от росы
пожелтеет, а пашня — как книга с прямыми строками, раскрытая на самой
главной странице: только читай, если разум имеешь!..
Может, так и промужичили бы они и смерть бы встретили в свой час, как
желанного гостя, да года, знать, через два пришла в волость бумага с
сургучовой печатью, и Андрей Емельяныча по этой самой бумаге увезли сначала
в Чагодуй, а потом пошли слухи, что под сильным конвоем его повели на
Москву, где что-то долго судили за кощунство какое-то или ещё за что; бог
знает, что с ними там было в дороге, когда они возвращались в Гусёнки, --
только слышно было потом, что по чьему-то и какому-то постановлению Андрея
забрили в солдаты. Спиридон вернулся домой бледный как смерть и похудевший,
тихий, словно ягнёнок, и, как ни приставали к нему с расспросами
одногусёнцы, отвечал всем одно и то же:
— Всё в воле божией!.. — и только. Мужик был неразговористый!..
С той поры пропал всякий слух про Андрей Емельяныча.
Плели, правда, что будто из солдат он убежал, солоно показалось, но что
в побеге его тут же словили и за побег больно отпороли корьём. Андрей-де с
год пролежал в тюремной больнице, а потом и из тюрьмы опять убежал... Тут уж
всякие слухи и сказки об нём кончаются.
Решили, что умер!.. Или убили!..
* * * * *
Спиридон, одним словом, остался без брата...
Прошло так года три с его женитьбы. Жена ему выдалась дородная и
красивая баба, спокойная и согласная, как редко бабы бывают.
Хозяйство и достаток с каждым днём росли и росли, подымались, как в
большой квашне хорошие хлебы... Спиридон начал приторговывать по округе
дёгтем и маслом вразвоз и вообще входить в натуру, покряжел ещё пуще и даже
на неприметливый глаз ещё издали стал бросаться своей непомерной фигурой: не
то что был он очень высок — высока и Федора! — Спиридон Емельяныч шёл весь
в ширину и скоплялся в плечах и груди.
Глядя на его такую фигуру, немало дивились, пока он жил с первой женой,
почему у Спиридона нет никакого приплода...
Живут рыло в рыло, худого слова никогда промеж них не услышишь,
здоровьем, можно сказать, бог обоих не обошёл, а за три года Спиридон никого
и в кумовья не позвал.
Настоящей причины к тому тогда так и не сведали, а на догадки головы не
хватало.
Только всё потом разъяснилось: жена покаялась на духу перед смертью — а
умерла она ровно через три года после венца, — покаялась на духу, что
Спиридоновой плоти не знала и прожила с ним все эти три года, как на ветке
просидела в тенистом саду, что и сам Спиридон Емельяныч до последнего часа
естества её не касался, согласно обету, который дал он в оное время в
Афонском скиту, увидя на своём монашеском ложе в образе рыжеволосой и
прельстительной девки свою непомерную плоть.
От сей-то плоти она и отдала богу свою неискушённую душу.
* * * * *
После смерти первой жены Спиридон долго глядел на людей чудными глазами,
почти со всеми был всегда мало разговорчив, лишнего слова не скажет, всё
"да", да "нет", да того, да сего, а чтоб разговориться так, по душам да во
весь рот, — так ни-ни!..
От этих Спиридоновых укорительных глаз и молчанья как-то даже всем
становилось неловко и теснее кругом: всякий, бывало, свернёт с дороги, с
возом едет иль порожнем, когда с бочкой дёгтя в возу встретится Спиридон
Емельяныч... Долго потом с шапкой в руках будешь смотреть ему в широкую
спину и безо всякой причины качать головой...
Другой бы, пожалуй, спился!..
Прожил так, во вдовстве, Спиридон Емельяныч сколько неведомо лет, он и
сам не знал хорошенько, на какой десяток ему перевалило. Сила всё та же,
только в бороде да в волосах немного начинало серебреть, как по паутине
осенью в первый зазимок.
По хозяйству Спиридон хорошо управлялся, держал до второй женитьбы
казака и казачиху и по внешности в обиходе ничем не отличался от других
мужиков. Только борода пошире других да в осанке было что-то такое, что
всякого застав
...Закладка в соц.сетях
