Жанр: Драма
Через много лет
...й ответственности за чини- мые
беззакония: он отправил ее на Фарм-стрит и сдал отцам иезуитам, так сказать,
в законсервированном виде. Блестящее решение! С тех пор он стал другим человеком.
После четырнадцати лет бездетной жизни его жена вдруг родила
ребенка — зачатого, как подсчитал Джереми, той самой ночью, когда вспыхнула
граждан- ская война в Испании. Затем был разграблен Нанкин; через два дня
Том выпустил сборник юмористических стихов. (Удивительно, какое множество
англичан-като- ликов увлекается юмористическим стихосложением.) Постепенно
он набирал вес; за время, прошедшее от ан- шлюса до Мюнхена, он прибавил
одиннадцать фунтов. Еще год или два политики силы в сочетании с Фармстрит, и
Том доберется до четырнадцати стоунов и на- пишет либретто для музыкальной
комедии. Нет! — ре- шительно сказал сам себе Джереми. — Нет! Это 408
абсолютно неприемлемо. Уж лучше Питер Пэн и мама- шина юбка, и визиты в
гнездилище порока и разврата. В тысячу раз лучше. Лучше хотя бы с
эстетической точки зрения; потому что жиреть на Realpolitik и испещрять
юмористическими стишками поля гравюры с изображе- нием Распятия, честное
слово, просто вульгарно. Но это еще не все: его выбор лучше даже с этической
точки зре- ния; ведь миляга Проптер-Поптер, конечно же, прав: раз ты не
можешь быть уверен, что в конечном счете творишь добро, так старайся по
крайней мере никому не вредить. И вот вам пожалуйста: его бедный братец,
хло- потливый, как пчела, и, после обращения в католицизм, счастливый, как
жаворонок, вкалывает именно на том самом месте, где может причинить
максимальный вред наибольшему числу людей.
(Отскочил еще один струпик. Джереми вздохнул и
откинулся на спинку стула.)
Ваш покорный слуга чешется, как бабуин, заключил
он; живет в свои пятьдесят четыре года все еще под кры- лышком у матери; его
половая жизнь одновременно и инфантильна, и порочна; никакими усилиями не
вообра- зить, будто он делает нечто важное и полезное. Но если сравнить
вашего покорного слугу с другими людьми — с Томом, например, или даже с
самыми известными и почитаемыми, с членами кабинета министров и стальны- ми
магнатами, с епископами и знаменитыми романиста- ми, — что ж, он будет
выглядеть весьма неплохо. А если судить по отрицательному критерию,
безвредности, то просто замечательно. Так что, с учетом всех факторов, по
нежелание что-либо менять в своей жизни вполне оп- равданно. Приятный вывод;
а засим пора опять возвра- щаться к Хоберкам. ------------------------ 1
Реальной политике (нем.) — выражение, введенное в связи с политикой
Бисмарка. 409
ГЛАВА ВТОРАЯ
В это утро Вирджиния проспала почти до десяти ча- сов; и, даже приняв
душ и позавтракав, она оставалась в постели еще около часа, неподвижно, с
закрытыми гла- зами лежа на груде подушек, — прекрасное юное созда- ние,
которое словно только что победило тяжелый недуг и вернулось из долины тени.
Долина смертной тени*; тени больших смертей и мно- жества малых. Со
смертью наступает преображение. Кто хочет сберечь свою жизнь, потеряет ее*.
Все люди, и мужчины и женщины, постоянно стремятся потерять свою жизнь --
тусклую, безрадостную, бессмысленную жизнь своих индивидуальностей. Вечно
стремление из- бавиться от нее, и для этого есть тысяча разных спосо- бов.
Горячка заядлых игроков и борцов за национальное возрождение; мономании
скупцов и извращенцов, иссле- дователей, сектантов и честолюбцев;
компенсационные психозы алкоголиков, книгочеев, мечтателей и морфи- нистов;
галлюцинации курильщиков опиума, любителей кино и церковных обрядов;
эпилепсия политических идеалистов и эротоманов; ступор живущих на веронале и
изматывающих себя работой. Сбежать; забыть свою старую, давно надоевшую
личность; стать кем-то другим или, еще лучше, чем-то другим — только телом,
непри- вычно бесчувственным или чувствительным сверх обык- новенного; или,
наоборот, какой-нибудь разновидностью внеличностного разума, формой
неиндивидуализирован- ного сознания. Какое счастье, какое чудесное облегчение!
Даже для тех, кто прежде не знал, что в жизни у них не все ладно, что
они тоже нуждаются в облегчении. Именно такой и была Вирджиния — счастливая
в своей ограниченности, она не настолько осознавала собствен- ное "я", чтобы
увидеть, как оно безобразно и нелепо, или понять, как жалко по самой своей
сути человечес- кое существование. И все же, когда доктор Обиспо на- учным
путем организовал ее побег от себя самой, выз- вав у нее припадок
эротической эпилепсии такой
ошеломительной силы, что раньше она ничего подобно- го не могла и
вообразить, Вирджиния почувствовала: в ее жизни тоже есть нечто, требующее
облегчения, и этот головокружительный прыжок сквозь более напряжен- ное,
чужое сознание во тьму полного забвения — имен- но то, что ей нужно.
Но, подобно другим пагубным пристрастиям — к
наркотикам или книгам, к власти или аплодисментам,-- пристрастие к
наслаждению усугубляет тяжесть челове- ческой доли, облегчая ее лишь
временно. С помощью из- любленного средства человек спускается в долину
теней своей собственной маленькой смерти — вниз, вниз, не- утомимо,
отчаянно, только бы найти что-то еще, что-то отличное от себя, что-то иное и
лучшее, чем это прозя- бание его человеческого "я" в ужасном мире других человеческих
"я". Он падает вниз, а затем, либо в агонии, либо в блаженной
неподвижности, умирает и преобража- ется; но умирает лишь ненадолго,
преображается лишь на короткий срок. За маленькой смертью следует маленькое
воскресение, воскресение из беспамятства, из уничтожающего личность
экстаза, назад, к горькому осознанию того, что ты одинок, слаб и ничтожен, к
еще более глубокой отчужденности, еще более острому ощу- щению своей
индивидуальности. И чем острее ощущение твоей отчужденной индивидуальности,
тем настоятель- нее потребность снова сбежать, снова пережить смерть и
преображение. Привычное средство облегчает муки, но тем самым ведет к их
усугублению.
Лежа на подушках в постели, Вирджиния переживала
свое ежедневное мучительное воскресение, возвраще- ние из долины теней
своей ночной смерти. Побыв чемто иным под влиянием преображающей эпилепсии,
она вновь становилась собой — правда, немного вялой и утомленной, все еще
преследуемой странными картина- ми прошедшей ночи и отзвуками невероятных по
остро- те ощущений, но тем не менее легко узнаваемой прежней Вирджинией: той
самой Вирджинией, которая обожала
Дядюшку Джо за его удачные сделки и была благодарна ему за то, что он так
замечательно ее здесь устроил, той Вирджинией, которая не упускала случая
посмеяться и думала, что жизнь — классная штука, и никогда ни о чем не
заботилась, той Вирджинией, которая упросила Дядюшку Джо выстроить Грот и с
самого детства люби- ла Пресвятую Деву. А теперь Вирджиния обманывала своего
доброго, обожаемого Дядюшку Джо — и не про- сто привирала по пустякам, что
случается с каждым, а обманывала его намеренно и систематически. Да и не
только его; она обманывала еще и бедного Пита. Все время с ним
разговаривала, строила ему глазки (разуме- ется, насколько ей это удавалось
при нынешних обстоя- тельствах); короче, делала на людях вид, будто влюблена
в него, чтобы Дядюшка Джо не заподозрил Зига. Хотя в каком-то отношении
она была бы даже рада, если б Дядюшка Джо заподозрил его. Она бы с
удовольстви- ем поглядела, как ему дадут в морду и вышвырнут от- сюда. Это
было бы просто здорово! Но она, наоборот, делала все, чтобы покрыть Зига; а
заодно уже убедила этого бедного идиотика, что она без ума от него. Обманщица
— вот кто она такая. Обманщица. Эти мысли му- чили ее, она чувствовала
себя несчастной и пристыжен- ной; она уже не могла смеяться по любому
поводу, как раньше; она все думала об этом, и ей было так плохо, что она не
один раз решала этого не делать; решать-то решала, только у нее не хватало
сил покончить с этим, и все повторялось опять, хотя она ненавидела себя за
свое бессилие, а Зига за то, что он заставляет ее делать это, и больше всего
— за то, что он так гнусно, грубо, цинич- но говорит ей, как именно он ее
заставляет и почему она не может ему сопротивляться. А снова она шла на это
еще и потому, что тогда ее переставала мучить совесть за предыдущее. Но
после этого ей опять становилось плохо. До того плохо, что даже стыдно было
смотреть в лицо Пресвятой Деве. Уже больше недели белые бархат- ные
занавески перед домиком священной куколки оста
кались задернутыми. Она просто не отваживалась отдер- нуть их, потому что
знала: если она решится и на коле- нях даст обещание Пресвятой Деве, это все
равно ни к чему хорошему не приведет. Стоит только появиться этому ужасному
Зигу, как с ней снова произойдет чтото странное: руки-ноги станут словно
резиновые, насту- пит непонятная слабость и, прежде чем она успеет опомниться,
это случится опять. И тогда будет гораздо хуже, чем раньше, потому
что она ведь нарушит обещание, данное Пресвятой Деве. Так что уж лучше
совсем ничею не обещать — во всяком случае, пока; до тех пор пока не
появится шанс сдержать слово. Потому что не может же так продолжаться вечно;
она просто отказывалась верить, что руки и ноги по-прежнему не будут ей служить.
Когда-нибудь она наберется сил и пошлет Зига к черту. Вот тогда можно
и Деве пообещать. А пока луч- ше не надо.
Вирджиния открыла глаза и тоскливо поглядела на
нишу между окнами и на задернутые белые занавески, которыми пряталось ее
сокровище — очаровательная маленькая корона, жемчужное ожерелье, мантия из
си- ней парчи, благожелательное лицо, чудесные маленькие ручки. Вирджиния
глубоко вздохнула и, снова закрыв глаза, попыталась с помощью притворного
сна вернуть- ся к тому счастливому забвению, из которого так безжа- лостно
вывели ее утренние лучи солнца.
Стойт провел утро в Беверли-пантеоне. С большой неохотой; ибо кладбища,
даже его собственные, всегда внушали ему ужас. Но требования бизнеса были
священ- ны; перед необходимостью умножать капитал, безуслов- но, отступали
соображения чисто личного порядка. А уж это был бизнес так бизнес! По части
недвижимости во всей округе не нашлось бы предприятия более выгодно
го, чем Беверли-пантеон. Эта земля была куплена во вре- мя войны по пятьсот
долларов за акр, обустроена (доро- гами, миниатюрными Тадж-Махалами,
колумбариями и скульптурами), после чего цена акра поднялась тысяч на
десять, а теперь, участками под могилы, продавалась примерно по сто
шестьдесят тысяч за акр — и шла нарас- хват, так что все первоначальные
затраты уже окупились и дело стало приносить один чистый доход. И доход этот
становился все больше и больше, поскольку население Лос-Анджелеса неуклонно
росло. Его прирост составлял добрых десять процентов в год — и, что еще
замечатель- нее, в основном сюда ехали пожилые люди из других штатов,
ушедшие на покой, а ведь именно они-то и при- носили Пантеону главную
выгоду. Так что когда Чарли Хабаккук обратился к боссу с настоятельной
просьбой приехать и обсудить последние планы по улучшению и расширению
Пантеона, Стойт почувствовал, что просто не имеет морального права
отказаться. Подавив неохоту, он исполнил свой долг. Вдвоем, с сигарами в
зубах, они все утро просидели в кабинете Чарли на самом верху Башни
Воскресения; и Чарли, как всегда, размахивал руками и выпускал из ноздрей
струи дыма, и говорил — Боже, как он говорил! Словно один из тех малых в
крас- ных фесках, которые пытаются всучить тебе восточный ковер; между
прочим, угрюмо подумал Стойт, Чарли и с виду почти такой же, разве что
больше лоснится: кор- межка-то у него получше, чем у торговцев коврами.
— Хватит мне тут товар расписывать, — резко обо- рвал его он. --
Забыл, что здесь и так все мое?
Чарли поглядел на него удивленно и обиженно. Рас- писывать? Но он
ничего не расписывал. Все это правда, все это совершенно серьезно. Пантеон
был его детищем; он сам приспособил его для всех практических целей. Это он
придумал мини-Тадж и Церковь Барда; он сам, на свой страх и риск, заключил с
Генуей сделку на по- ставки скульптуры; он первый четко сформулировал идею
придать смерти сексуальную окраску; и он же все
решительно изгонял с кладбища всякие напоминания
печальной старости" всякие символы человеческой
смертности, всякие изображения страдающего Христа. Ему приходилось
отстаивать свои взгляды, приходилось выслушивать массу критических
замечаний, но жизнь доказала его правоту. Теперь любому, кто станет возражать
против отсутствия в Пантеоне распятий, можно заткнуть рот публикуемой
отчетностью. А мистер Стойт говорит, что он расписывает товар. Он, видите
ли, рас- писывает — да ведь спрос на места в Пантеоне сейчас такой
огромный, что скоро они не смогут его удовлетво- рить. Им нужно расширяться.
Больше территории, боль- ше зданий, больше удобств. Больше и лучше;
прогресс; сервис.
На верху Башни Воскресения Чарли Хабаккук раскрывал
боссу свои замыслы. Среди предлагаемых им новшеств был Уголок
Поэтов*, куда смогут попасть все настоящие писатели — он только опасался,
что туда нельзя будет пустить рекламщиков, а это жаль, ведь многие рекламные
деятели неплохо зарабатывают и наверняка согласились бы заплатить лишку за
честь быть похороненными вместе с киношниками. Но тут палка о двух концах,
потому что сценаристам не понравится, если там будут рекламщики; тогда они
решат, что Уго- лок Поэтов недостаточно аристократичен. А с учетом их
колоссальных заработков... нет, игра стоит свеч, заклю- чил Чарли, игра
стоит свеч. И конечно, в этом Уголке Поэтов надо будет сделать копию
Вестминстерского аб- батства. Мини-Вестминстер — звучит? И раз уж им все
равно нужно еще несколько кремационных печей, надо поместить их там, во
Дворике Декана. А под землей устроить тайничок для нового автоматического
проигрывателя, чтобы можно было заводить и другую музыку. Само собой,
"Вурлицер" отменять не надо, людям он нравит- ся. Но один "Вурлицер" — это
все-таки скучновато. По по мнению, не помешало бы приобрести записи
какогонибудь церковного хора — псалмы и прочее,-- а еще
можно время от времени, просто ради разнообразия, да- вать какую-нибудь
зажигательную проповедь, так что вы сможете, например, посидеть в Саду
Созерцания и не- множко послушать "Вурлицер", а потом хор, поющий "Пребудь
со мной"*, а потом проникновенный голос Бэрримора*, читающего, скажем,
Геттисбергскую речь или "Смейся, и мир рассмеется с тобой"*, а может, какой-нибудь
колоритный отрывок из миссис Эдди или Ральфа Уолдо Трайна* — тут
все пойдет, лишь бы по- вдохновенней. И потом, есть идея построить
Катакомбы. Ей-Богу, лучшей идеи у него сроду не было. Подведя Стойта к окну,
которое выходило на юго-восток, он ука- зал поверх долины, усеянной
надгробиями и псевдоан- тичными памятниками в окружении кипарисовых кущ,
туда, где опять начинался подъем к зубчатому горному хребту. Там,
возбужденно воскликнул он, именно там, посреди вон той кручи; они пробьют в
ней тоннели. Сот- ни ярдов подземных переходов с захоронениями. Если
укрепить их армированным бетоном, землетрясений можно не бояться. Катакомбы
высшего класса, един- ственные в мире. И часовенки вроде римских. А по стенам
побольше фальшивых росписей, чтобы были похо- жи на старинные. Это
обойдется дешево — их может сделать УОР* по одному из своих художественных
про- ектов. Ребята, конечно, рисуют не ахти как; ну да ниче- го, все равно
ведь будет ясно, что росписи поддельные. А людям давать с собой одни свечки
и маленькие фона- рики — никакого электрического освещения, только в самом
конце всех этих извилистых переходов и лестниц, где будет как бы такая
огромная подземная церковь, а посреди нее здоровенная статуя из тех, что
украшали ярмарку в Сан-Франциско, — теперь, когда ярмарка кончилась, они с
радостью отдадут ее за тысячу монет, а то и меньше, — знаете, такая
модернистская голая де- вица, сплошные мускулы, — вот ее-то они и поставят
прямо посередине, а вокруг, скажем, фонтан, и из воды скрытая подсветка
розовым, чтоб девица была как жи
вая. Да туристы туда валом повалят! Потому что больше всего на свете люди
обожают пещеры. Взять хотя бы Карлсбадские* или те, что в Виргинии. А это
ведь самые обыкновенные, естественные пещеры, ни росписей, ни- чего такого.
А у них будут Катакомбы. Да, сэр; настоя- щие катакомбы вроде тех, где жили
христианские муче- ники,-- черт возьми, это же еще одна идея! Мученики!
Почему бы им не сделать Часовню Мучеников с гипсоной группкой симпатичных
голеньких девочек, которых вот-вот растерзает лев? Люди терпеть не могут
распятий; но от такого зрелища они будут просто в восторге.
Стойт слушал этот монолог устало, с отвращением. Он ненавидел свой
Пантеон и все, что было с ним связано. Ненавидел, ибо, несмотря на статуи и
"Вурлицер", Пан- теон не говорил ему ни о чем, кроме болезней и смерти,
разложения и Страшного Суда; ибо именно здесь, в этом Пантеоне — у подножия
роденовского "Поцелуя", — дол- жны были похоронить и его. (Однажды помощник
управ- ляющего неосмотрительно указал ему это место и был мгновенно уволен;
но память о перенесенном унижении осталась.) Энтузиазм, с которым Чарли
излагал свои проекты катакомб и мини-Вестминстеров, не вызвал у него
отнстного тепла; реакцией на пылкие речи Хабаккука были лишь несколько
нечленораздельных звуков и под конец угрюмое "о'кей", относящееся ко всему,
за исклю- чением Часовни Мучеников. Не то чтобы эта идея показалась Стойту
неудачной; наоборот, он был уверен, что публика с восторгом примет подобное
нововведение. Он отверг ее только из принципа — если Чарли Хабаккук будет
думать, что он всегда прав, ничего хорошего из это- го не выйдет.
— Подготовь планы и прикидки для всего остально- го, — приказал он
таким грубым тоном, будто отчитывал подчиненного. — Но чтобы никаких
мучеников. Мученикои я не потерплю.
Чуть не плача, Чарли попытался уговорить босса раз- решить ему хоти бы
одного льва, одну-единственную
раннехристианскую девственницу со связанными за спи- ной руками — потому
что людям ведь так нравятся ве- ревки и кандалы. Две-три девственницы было
бы, конеч- но, гораздо лучше; но он удовольствовался бы и одной.
— Хотя бы одну, мистер Стойт, — взмолился он, вы- разительно сложив
перед собой руки. — Только одну.
Глухой ко всем его мольбам, Стойт упряма покачал головой.
— Мучеников не будет, — сказал он. — Я так ре- шил. — И чтобы
подчеркнуть бесповоротность этого ре- шения, отшвырнул окурок и поднялся
уходить.
Пять минут спустя Чарли Хабаккук уже отводил душу перед своей
секретаршей. Вот она, человеческая неблагодарность! И надо ж быть таким
тупым! Он бы с радостью уволился, только чтобы старый болван понял, каково
ему будет без него. Да тут через полчаса все пра- хом пойдет. Кто превратил
это место в то, что вы видите сейчас,-- в уникальнейшее кладбище мира?
Да-да, уни- кальнейшее. Кто? (Чарли хлопнул себя по груди.) А кто получил
все денежки? Джо Стойт. А что он, спрашива- ется, ради этого сделал? Да
абсолютно ничего, палец о палец не ударил. Честное слово, хоть в коммунисты
иди! От этого старого дурака не то что спасиба, простой веж- ливости не
дождешься. Шпыняет тебя как какого-ни- будь уличного мальчишку! Одно
утешение: старый Джо не слишком здорово выглядел сегодня утром. Может, уже
недалек тот день, когда они будут иметь удоволь- ствие похоронить его. Там,
в вестибюле Колумбария, в восьми футах под землей. Туда ему и дорога!
Самое грустное, однако, заключалось не в том, что он не слишком хорошо
выглядел; откинувшись на спинку сиденья в автомобиле, который вез его к
Клэнси в Беверли-Хиллс, Стойт, уже далеко не первый раз за последние две или
три недели, думал о том, что он и чувствует себя не слишком хорошо. По утрам
он просыпался каким-то вялым, утомленным; и голова у него была не такая ясная,
как прежде. Обиспо называл это скрытым гриппом
к заставлял его каждый вечер глотать таблетки; но они, похоже, не помогали.
Лучше ему не становилось. А хуже всего было то, что он ужасно волновался за
Вирджинию. С Деткой творилось что-то странное, она словно была где-то далеко
отсюда: такая задумчивая, ничего не заме- чает, а скажешь ей что-нибудь --
встрепенется и пере- спросит. И выглядит она теперь точь-в-точь как девицы
на рекламах "Противогепатитной соли" или "Калифор- нийского фигового
сиропа"; можно было бы подумать, что у нее со здоровьем неладно, если б не
то, как она подет себя с этим парнем, Питером Буном. За столом все время с
ним разговаривает; предлагает сходить иску- паться вместе; попросила
взглянуть разок в микроскоп, а на кой черт ей сдался этот микроскоп, хотел
бы он знать? Вешается ему на шею — вот что сказал бы лю- бой человек со
стороны. И этот ее сиропный вид (как у квакеров на ихних собраниях; Пруденс
таскала его туда, пока не увлеклась христианской наукой) — все одно к
одному. Похоже, будто она и вправду втюрилась в пар- ня. Но тогда почему это
произошло так внезапно? Ведь раньше-то она особой симпатии к нему не
проявляла. всегда обращалась с ним точно с большим домашним псом --
дружелюбно и все такое, но как бы не принима- ла его всерьез: потреплет по
голове, а когда он завиляет хвостом, уже и забудет про него. Нет, не мог он
этого понять; просто в голове не укладывалось. Похоже, что она в него
втюрилась; но при этом будто не замечает, парень он или псина. Взять хоть
последние дни. Конеч- но, она уделяла ему много внимания; но так, как уделяют
внимание любимой охотничьей собаке. Вот это-то и сбивает с толку. Если б
она втюрилась в Пита обыкновенным манером, он дал бы волю своей ярости --
зака- тил бы скандал и вышвырнул мальчишку вон. Но разве можно злиться на
девушку за то, что она просит домаш- него пса разрешить ей поглядеть в
микроскоп? Нельзя, даже если захочешь; потому что тут, злись не злись, толку
не будет. Ему оставалось только горевать и пытаться
Посмотри в окно!
Чтобы сохранить великий дар природы — зрение,
врачи рекомендуют читать непрерывно не более 45–50 минут,
а потом делать перерыв для ослабления мышц глаза.
В перерывах между чтением полезны
гимнастические упражнения: переключение зрения с ближней точки на более дальнюю.
сообразить, что к чему, а это никак не получалось. Ясно было лишь одно, а
именно: Детка значила для него боль- ше, чем он думал; он и представить себе
не мог, что ктото может столько для него значить. Все началось с того, что
он просто хотел Детку — ему хотелось ее потрогать, подержать в руках,
потормошить, съесть; он хотел ее, потому что она была теплая и хорошо пахла;
хотел, по- тому что она была молода, а он стар, потому что она была так
невинна, а он устал от жизни и, кроме невин- ности, его теперь ничто не
возбуждало. Вот с чего все началось; но почти сразу произошло неожиданное.
Ее молодость, ее невинность и обаяние — они уже не толь- ко возбуждали его.
Она была такая милая, по-детски очаровательная, что, глядя на нее, он чуть
не плакал — и одновременно хотел потрогать, потормошить, прогло- тить. Она
действовала на него удивительно — с ней ему становилось хорошо, как после
доброго глотка виски, и в то же время хорошо, как когда ты в церкви или даришь
какому-нибудь несчастному малышу игрушку, а он радуется. Но Вирджиния
была не просто чей-нибудь чужой ребенок, как те, в больнице, — она была
его, его собственная. Пруденс не могла иметь детей, и тогда он жалел об
этом. Но теперь он был рад. Ведь если бы у него были свои дети, они мешали
бы Вирджинии. А Вирджиния значила для него больше, чем могла бы зна- чить
родная дочь. Потому что, даже если бы он относил- ся к ней только как к
дочери — а это было не так, — то его собственная дочь, появись она в свое
время, навер- няка не имела бы и сотой доли Деткиного обаяния: ведь у
Стойтов в роду никто не мог похвастаться красотой, а Пруденс, честно говоря,
была малость туповата, хоть и хорошая женщина, этого у нее не отнимешь;
может, даже чересчур хорошая. А у Детки все было как надо, все замечательно.
Встреча с ней принесла ему счастье, какого он не знал долгие годы. Когда она
была рядом, во всех его делах точно опять появлялся смысл. Можно было жить,
не задавая себе вопроса "зачем?". Ответ был
здесь, перед тобой, в этой трогательной спортивной ке- почке — или в
роскошном наряде, изумруды и все такое, гели предстояла вечеринка с
киношниками.
И вот что-то случилось. Драгоценный ответ ускольз- нул от него. Детка
изменилась; теперь между ними не было прежней близости; она словно ушла
куда-то. Куда? И зачем? Почему она решила бросить его? Ведь он остался
совсем один. Совсем, совсем один; а он уже старик, и белая плита лежит в
вестибюле Колумбария, ждет его.
"Что с тобой, Детка?" — спрашивал он. Спрашивал гнова и снова, с
тоской в душе, слишком несчастный, чтобы сердиться, слишком напуганный
грозящим ему одиночеством, чтобы думать о своей гордости или о сво- их
правах, о чем бы то ни было, кроме одного — как удержать ее, любой ценой:
"Что с тобой, Детка?".
А она каждый раз смотрела на него так, словно была где-то за миллион
миль отсюд
...Закладка в соц.сетях
