Жанр: Драма
Через много лет
...а, — смотрела и говорила: ничего; она прекрасно себя чувствует; у
нее нет никаких проблем; нет-нет, он ничего не может для нее сделать, потому
что он уже дал ей все, что можно, и она совер- шенно счастлива.
А если он упоминал Пита (мимоходом, чтобы она не подумала, будто он
что-нибудь подозревает), она и бровью не вела; просто говорила: да, Пит ей
нравится; он славный мальчик, но простодушный и потому смешной; а она ведь
любит посмеяться.
— Но, Детка, ты стала другой,-- говорил он, и голос его едва не
дрожал; ведь он правда был очень несчастен.-- Ты совсем не такая, как
раньше, Детка.
А она отвечала только, что это странно, потому что она чувствует себя
как обычно.
— Ты стала относиться ко мне по-другому, — говорил ни. А она
говорила, что нет. А он говорил, да. А она гопорила, это неправда. Потому
что какие у него причины считать, что она стала относиться к нему
по-другому? И она, конечно, была права; он не мог назвать никаких
421
причин. Не мог посетовать, что она стала не такой лас- ковой, или не хотела,
чтобы он целовал ее, или сказать еще что-нибудь в этом роде. Она стала
другой, но, что- бы это объяснить, он не мог найти подходящих слов. Она
выглядела не так, и ходила, и делала все не так. И единственное, что он мог
сказать, — это то, что она слов- но не здесь, а где-то в другом месте, так
что до нее нельзя дотянуться, нельзя поговорить с ней и даже уви- деть ее
по-настоящему. Вот на что это было похоже. Но когда он пробовал объяснить ей
это, она только смеялась над ним и говорила, что в нем, наверно, проснулось
чтото вроде женского чутья, про которое в романах пи- шут, — только его-то
чутью и вовсе доверять нельзя.
На этом разговоры кончались, и он снова оказывался там же, откуда
начал; пробовал разобраться во всем и не мог и от этих переживаний
чувствовал себя совсем боль- ным. Да-да, больным. Потому что, даже когда
проходи- ла эта вялость и тяжесть, которая теперь всегда одоле- вала его
поутру, он так волновался за Детку, что устраивал разносы слугам и грубил
этому чертову анг- личанину, и набрасывался с руганью на Обиспо. А еще у
него начались нелады с пищеварением. Стала дони- мать изжога, и желудок
давал себя знать; а однажды так прихватило, что он подумал, уж не аппендицит
ли это. Но Обиспо объяснил, что это просто газы; скрытый грипп, мол,
виноват. А он тогда вышел из себя и сказал ему, что он, наверно, дерьмовый
доктор, раз не может справиться с такой ерундой. И должно быть, нагнал на
малого страху, потому что тот ответил: "Дайте мне еще два-три дня, не
больше, и я закончу курс лечения". И еще сказал, что этот скрытый грипп
коварная штука: снаружи вроде бы ничего не заметно, а весь организм
отравлен, даже думать нормально не можешь; начина- ешь воображать то, чего
на самом деле нету, и пережи- вать зазря.
Может, оно и так по большому-то счету; только он знал, что в данном
случае это у него не пустые выдум
ки. Детка и вправду изменилась; ему было отчего беспо-
коиться.
Автомобиль нес погрузившегося в мрачные и тревож-
ные раздумья Стойта вниз по извилистой горной доро-
ге, сквозь тенистый оазис Беверли-Хиллс и на восток
(ибо Клэнси жил в Голливуде), по бульвару Санта-Мо
ника. Сегодня утром Клэнси позвонил ему и, как обыч-
но, изображая из себя конспиратора, разыграл очеред-
ную мелодраматическую сцену. Из его сообщения,
полного таинственных недомолвок, гуманных намеков и
перевранных имен, Стойту удалось понять, что все идет
хорошо. Клэнси и его люди благополучно скупили льви-
ную долю лучших земель в долине Сан-Фелипе. Слу-
чись это прежде, Стойт был бы в восторге; но сейчас его
не радовала даже перспектива заработать еще миллиондругой шальных денег. В том мире, где он вынужден
был теперь существовать, миллионы ничего не стоили.
Разве миллионы могли облегчить его страдания? Страдания
старого, усталого, опустошенного человека, человека, у которого не
было в жизни цели, кроме самого себя, не было профессии и философии, кроме
защиты собственных интересов, не было ни привязанностей, ни даже друзей --
только дочь и возлюбленная, наложни- ца и дитя в одном лице, предмет
неистовой страсти и едва ли не слепого обожания. И это существо, на которое
он положился, чтобы придать своей жизни значи- мость, вдруг подвело его.
Он начал подозревать ее в неверности — но подозревать без видимых причин, и
это чувство было столь странным, что органически не мог- ло вылиться ни в
одну из обычных приносящих удов- летворение реакций — вспышку гнева,
попреки, рукоп- рикладство. Жизнь его теряла смысл, а он не способен был
помешать этому, ибо не знал, как вести себя в та- кой ситуации, и безнадежно
запутался. И вдобавок гдето на краю его сознания постоянно маячила зловещая
картина: круговой мраморный вестибюль с роденовским воплощением желания в
центре, и эта белая плита вни
зу, у подножия статуи, — плита, на которой однажды будет выбито его имя:
Джозеф Пентон Стойт, и даты рождения и смерти. А за этой надписью проступала
дру- гая, оранжевыми буквами на угольно-черном фоне: "Страшно впасть в руки
Бога живаго". А тут — тут был Клэнси со своими туманными намеками на
грядущий триумф. Какая радость! Какая радость! Через год-два он станет еще
на миллион богаче. Но миллионы были в одном мире, а старый, несчастный,
испуганный чело- век — в другом, и связи между двумя этими мирами не было.
Джереми трудился несколько часов, разбирая, изу- чая, подшивая,
составляя предварительный каталог. Нынче утром ничего интересного не
попадалось — одни отчеты, да правовые документы, да деловые письма. Всякая
чепуха для Коултона, Тони* или Хаммондов; не по его носу табак.
К половине первого эта нудная работа совсем утоми- ла его. Он прервал
свои занятия и, дабы немного осве- житься, взял в руки записную книжку
Пятого графа.
"Июль 1780, — прочел он. — Чувственность тесно свя- зана с Печалью, и
бывают случаи, когда безутешная Вдова именно благодаря искренности своей
Скорби ока- зывается обманутой собственными Переживаниями и ус- тупает
домогательствам Гостя, явившегося выразить Со- болезнование и владеющего
Искусством переходить от Утешений к Вольностям. Я сам посмертно наградил рогами
некоего Герцога и двоих Виконтов (одного из них не далее как вчера
вечером) на тех самых Постелях, от- куда их с Помпой увезли в фамильные
усыпальницы всего несколько часов назад".
А это должно понравиться матери, подумал Джереми. Она просто обожает
подобные штучки! Он твердо ре
шил, если выйдет не слишком дорого, вставить этот от- рывок в телеграмму,
которую пошлет сегодня вечером.
Он вернулся к записной книжке.
"В одном из Приходов, состоящих под моим началом, неожиданно
освободилось место, и сегодня Сестра при- слала ко мне юного Священника,
коего рекомендует, и я ей верю, за его исключительную Добродетель. Но я не
потерплю поблизости от себя иных Попов, кроме тех, что пьют всласть, ездят с
собаками на охоту и соблазня- ют Супруг и дочерей своих Прихожан.
Добродетельный Поп не делает ничего, дабы испытывать и укреплять Веру своей
Паствы; но, как я и отписал Сестре, только через Веру мы обретаем Спасение".
Следующая запись была помечена мартом 1784 года.
"В старых Склепах, которые долго стояли заперты- ми, свешивается с
потолка и покрывает стены некая тя- гучая Слизь. Сие есть Квинтэссенция
разложения".
"Январь 1786. Всего полдюжины заметок за столько лет. Если мне суждено
так же неспешно исписать весь Дневник, я, наверное, переживу библейских
Патриар- хов. Меня удручает моя лень, но я утешаюсь мыслью, что мои
современники слишком жалки и не заслужива- ют Усилий, кои я мог бы
предпринять, поучая и развле- кая их".
Джереми бегло просмотрел три страницы рассужде- ний о политике и
экономике. Затем ему попалась на гла- за более любопытная запись,
датированная 1 марта 1787 года.
"Умирание есть едва ли не самое неодухотворенное из всех наших
действий, еще более плотское, нежели акт любви. Иногда Предсмертная Агония
напоминает поту- ги человека, страдающего Запором. Сегодня я видел, как
умирал М. Б."
"11 января 1788. В этот день, пятьдесят лет назад, я по- явился на
свет. После одиночества в материнской Утробе нас ожидает одиночество среди
наших Собратьев, а за- тем следует возврат к одиночеству в Могиле. Мы про
водим жизнь в попытках смягчить одиночество. Но Близость никогда не
превращается в слияние. Самый многолюдный Город есть лишь преизбыток
запустений. Мы обмениваемся Словами, но передаем их из темницы в темницу, не
надеясь, что другие поймут их также, как понимаем мы. Мы женимся, и вот в
доме появляются два одиночества вместо одного; мы снова и снова повто- ряем
акт любви, но и тут близость не превращается в слияние. Самый интимный
контакт есть лишь контакт Поверхностей, и мы совокупляемся, как
Приговоренные к смерти со своими Шлюхами в Ньюгейтской тюрьме — через
прутья клеток. Наслажденьем нельзя поделиться; его, как и Боль, можно лишь
испытывать или вызывать, и когда мы дарим Наслаждение своим Любовницам или
оказываем Милость Нуждающимся, мы услаждаем от- нюдь не объекты нашей
Благосклонности, а лишь самих себя. Ибо Правда состоит в том, что причина и
у нашей Доброты, и у Жестокости одна: мы хотим сильнее ощу- тить собственную
Власть; вот к чему мы стремимся веч- но, несмотря на то что упоение Властью
заставляет нас чувствовать себя еще более одинокими, чем прежде. Фактически
одиночество есть удел всех людей, и смяг- чить его можно лишь с помощью
Забытья, Отупения или Грез; но острота его переживания пропорциональна силе
ощущения человеком собственной Власти и ее реально- му масштабу. При любых
обстоятельствах; чем больше у нас Власти, тем острее мы чувствуем свое
одиночество. Я наслаждался Властью на протяжении многих лет".
"Июль 1788. Сегодня мне нанес визит капитан Пейви, круглолицый, жизнерадостный, грубый человек, который,
несмотря на все свое благоговение передо мною, иногда не может
удержаться от приступов свойственно- го ему вульгарного Веселья. Я
расспросил капитана о его последнем Путешествии, и он очень подробно описал
мне, как Рабов содержат в трюмах; как их заковы- вают в цепи; как их
кормят и в тихую погоду выпускают размяться на палубу, предварительно
натянув по бортам
Сети, дабы воспрепятствовать самым отчаянным бро- ситься в море; как их
карают за Непокорство; как судно сопровождают когорты голодных акул; как
свирепству- ют цинга и иные болезни; как от долгого лежания на твердых
досках у Негров стирается кожа и как корабль непрестанно качают Волны; какой
ужасный смрад царит в трюме — он способен свалить с ног самого закаленного
морского волка, отважившегося спуститься туда; как час- ты смертные случаи и
как поразительно быстро разлага- ются трупы — особенно во влажном Климате
поблизости от Экватора. Когда он уходил, я подарил ему золотую табакерку. Не
ждав от меня такой чести, он принялся столь шумно рассыпаться в
благодарностях и обещаниях блюсти мои будущие Интересы, что я вынужден был
перебить его. Табакерка обошлась мне в шестьдесят ги- ней; три последних
путешествия капитана Пейви принес- ли мне более сорока тысяч. Власть и
достаток человека возрастают с удалением его от тех материальных объек- тов,
кои являются непосредственными источниками этой власти и достатка. Риск,
выпадающий на долю Генера- ла, во сто раз меньше риска, которому
подвергается про- стой солдат; а на каждую гинею, заработанную после- дним,
приходится сотня генеральских. Так же и со мной, Пейви и рабами. Рабы
трудятся на Плантации, получая за это лишь побои и скудную пищу; капитан
Пейви пре- одолевает все трудности и опасности морских Путеше- ствий и живет
хуже Галантерейщика или Виноторговца; а среди того, к чему прилагаю руку я,
нет ничего более материального, нежели банковские Чеки, и в награду за мои
усилия золото сыплется на меня дождем. В нашем мире у человека есть три
пути. Во-первых, он может из- брать удел большинства и, будучи слишком
безмозглым, чтобы превратиться в отпетого негодяя, ограничивать свою
врожденную низость столь же врожденной глупостью. Вовторых, можно пополнить
ряды совсем уж круглых ду- раков, с болезненным упорством отрицающих свою
врожденную Низость, дабы практиковать Добродетель.
В-третьих, можно выбрать путь здравомыслящего чело- века — того, кто, зная
о своей врожденной Низости, учится извлекать из нее выгоду и с помощью сего
уме- ния возвышается над нею и над своими более глупыми Собратьями; Что
касается меня, то я пожелал быть здра- вомыслящим".
"Март 1789. Разум сулит счастье; Чувство возражает против того, что это
Счастье; дает же Счастье лишь Здравомыслие. А само Счастье подобно пыли во
рту".
"Июль 1789. Если бы Мужчины и Женщины преда- вались Наслаждениям столь
же шумно, как это делают Кошки, разве мог бы хоть один Лондонец спокойно
спать по ночам?"
"Июль 1789. Бастилия пала. Да здравствует Басти- лия!"
Следующие несколько страниц были посвящены Ре- волюции. Их Джереми
пропустил. В 1794 году интерес Пятого графа к Революции уступил место
интересу к собственному здоровью.
"Моим посетителям, — писал он, — я говорю, что был болен, а теперь
снова поправился. Это совершенная ложь; ибо тот, кто находился на пороге
Смерти, равно как и тот, кто теперь якобы здоров, не имеют со мною ничего
общего. Первый был частным порождением Ли- хорадки, воплощением Боли и
Апатии; второй — тоже не я, а усталый, высохший и ко всему равнодушный старик.
От Существа, коим я некогда был, мне осталось лишь имя да несколько
воспоминаний. Словно Человек умер и завещал пережившему его Другу горстку
ненуж- ных безделушек на память".
"1794. Больной Богач подобен одинокому раненому в Египетской пустыне;
над его головой парят Стервят- ники, спускаясь все ниже и ниже, а рядом, все
более сужая круги, рыщут Шакалы и Гиены. Таковы Наслед- ники Богача — они
окружают его столь же неусыпным вниманием. Когда я смотрю в лицо своему
Племяннику и читаю на нем под маской Заботливости алчное Нетер
пение и Досаду на то, что я еще не умер, это вызывает у меня прилив
жизненных сил. Я буду продолжать жить хотя бы затем, чтобы лишить его
Счастья, до которого, как он полагает (ибо знает о моем Рецидиве), ему уже
рукой подать".
"1794. Мир есть Зеркало, в коем всякий видит свое
Отражение".
"Январь 1795. Я попробовал воспользоваться средством
царя Давида от старости* и нашел его негодным. Тепло нельзя передать,
его можно лишь выманить изнут- ри; и там, где не теплится уже ни одна
искорка, разжечь пламя не поможет и трут.
Пусть Священники правы, говоря, что мы спасены
чужим страданием; но я могу поклясться, что от чужого наслаждения нет
никакого проку — оно лишь усиливает в том, кто его доставляет, сознание
собственной Власти и Превосходства".
"1795. Когда нас покидают Чувственные Радости, мы
возмещаем эту потерю, лелея в себе Гордыню и Тщесла- вие. Любовь к
Господству над другими не зависит от на- ших физических возможностей и
посему легко заменяет Наслаждение, уже не доступное нам вследствие телесной
слабости. Меня, например, никогда не покидала любовь к Господству — даже в
Пылу Наслаждения. После моей недавней смерти оставшийся от меня Призрак
вынужден довольствоваться первым, не столь сильнодействующим, зато и более
безобидным из двух средств, которые дают нам Удовлетворение".
"Июль 1796. Гонистерские рыбоводные пруды были
вырыты в Эпоху Суеверий монахами монастыря, на деньги которого и построен
мой нынешний Дом. При короле Карле I мой прапрадед велел сделать несколько
свинцовых Дисков, выгравировать на них его монограм- му и дату и прикрепить
к серебряным кольцам, кои за- тем были надеты на хвосты пятидесяти больших
карпов. Не менее двадцати из этих Рыб живы по сей день, в чем я убедился,
глядя, как они подплывают на звон коло
кольца к месту Кормления. Их сопровождают другие, еще более крупные, --
возможно, свидетели жизни мона- хов до Роспуска Монастырей при короле
Генрихе*. На- блюдая, как они плавают в прозрачной Воде, я дивился силе и
неизменной живости этих гигантских Созданий, старейшие из которых родились,
наверное, еще тогда, когда была написана "Утопия"*, а младшие являются
ровесниками автора "Потерянного Рая"*. Этот поэт пы- тался оправдать Бога в
том, что Он содеял с Человеком. Было бы гораздо полезнее, если б он
попробовал объяс- нить, что Бог содеял с Рыбой. Философы отнимают вре- мя у
себя и у своих читателей, рассуждая о Бессмертии Души; Алхимики веками
потели над своими тиглями в тщетной надежде найти Эликсир Бессмертия или
Фило- софский Камень. Однако в любом пруду и любой реке можно обнаружить
Карпов, которые пережили бы трех Платонов и полдюжины Парацельсов. Секрет
вечной Жизни следует искать не в старых Книгах, не в жидком Золоте и даже не
на Небесах; он должен быть найден в речной Тине и ожидает лишь искусного
Удильщика".
Где-то в глубине коридора зазвонил колокольчик — пора было идти на
ленч. Джереми встал, отложил запис- ную книжку Пятого графа и направился к
лифту, внут- ренне улыбаясь при мысли, как приятно будет сообщить этому
нахальному ослу Обиспо, что все его замечатель- ные идеи о долголетии были
предвосхищены в восемнад- цатом веке.
В отсутствие хозяина за ленчем было очень весело. Слуги занимались
своим делом, не получая ежеминутных нагоняев. Джереми мог говорить, не
рискуя нарваться на грубость или оскорбление. Обиспо беспрепятственно
рассказал анекдот о трубочисте, который побежал стра- ховать свою жизнь,
едва у него начался Медовый месяц,
и Вирджиния, погруженная в привычное теперь состоя- ние похожей на транс
глубокой усталости — она умыш- ленно не выходила из этого состояния, чтобы
поменьше думать и не чувствовать себя такой виноватой, — могла рассмеяться
не таясь. И хотя какая-то часть ее существа противилась этому смеху — ведь
лучше было бы смол- чать, чтобы Зиг не решил, будто она его поощряет,--
Вирджиния все же хотела смеяться; она просто не мог- ла не смеяться, потому
что анекдот был действительно очень смешной. Кроме того, на время отпала
необходи- мость разыгрывать перед Дядюшкой Джо этот спектакль с Питом, и она
чувствовала огромное облегчение. Не надо никого обманывать. На несколько
часов она может снова стать собой — обыкновенной, нормальной Вирджинией.
Единственной ложкой дегтя было то, что эта "нормальная Вирджиния" такое
жалкое существо: суще- ство, у которого руки-ноги становятся как резиновые,
едва только этот проклятый Зиг вздумает заявиться в очередной раз, существо,
которое не способно сдержать обещание, данное даже Пресвятой Деве. Ее смех
внезап- но оборвался.
Один Пит был безоговорочно несчастен — конечно, и из-за трубочиста, и
бурного веселья Вирджинии; но так- же из-за того, что пала Барселона, а
вместе с нею рух- нули и все его надежды на скорую победу над фашиз- мом, на
будущие встречи со старыми товарищами, которые едва ли останутся в живых. И
это было не все. Смех после анекдота о трубочисте являлся лишь одним
удручающим обстоятельством среди многих. Прошло уже две смены блюд, а
Вирджиния еще ни разу не обра- тила на него внимания. Но почему, почему? В
свете слу- чившегося за последние три недели это было необъясни- мо. С того
самого вечера, когда Вирджиния повернула назад у Грота, она была так мила с
ним — часто подхо- дила поболтать, расспрашивала об Испании и даже о
биологии. Мало того, она попросила посмотреть что-ни- будь через микроскоп!
Дрожа от счастья, так что едва
смог пристроить как следует предметное стекло, он под- крутил резкость, и
препарат из кишечной флоры карпа стал отчетливо виден. Потом она села на его
место и склонилась над окуляром, и пряди ее каштановых волос свесились по
обе стороны от микроскопа, а над краем розового свитера показалась
неприкрытая шея — такая белая, такая заманчивая, что он чуть не упал в
обморок, гигантским усилием преодолев соблазн поцеловать ее.
За прошедшие с тех пор дни он часто жалел, что не поддался тогда этому
соблазну. Но затем снова брали верх его лучшие чувства, и он радовался, что
все сложи- лось именно так. Ведь иначе, без сомнения, было бы не- хорошо.
Потому что, хотя он давно уже перестал верить в эту чепуху насчет крови
Агнца и прочего, в которую верили его родные, он все еще помнил слова своей
на- божной и свято чтущей приличия матушки о том, как дурно целовать девушку
до помолвки; в душе он по-пре- жнему оставался пылким юношей, который в
трудный период созревания с восторгом внимал красноречивому пастору Шлицу и
с тех пор твердо решил хранить цело- мудрие, глубоко уверовал в Святость
Любви, проникся благоговением к некоему чуду, именуемому христиан- ским
браком. Но пока, к сожалению, он еще слишком мало зарабатывал и не
чувствовал за собой права гово- рить Вирджинии о своей высокой любви и
предлагать ей сочетаться с ним христианским браком. Имелась здесь и
дополнительная сложность, которая состояла в том, что с его стороны этот
брак был бы христианским только в обобщенном смысле; Вирджиния же
принадлежала к церкви, которую пастор Шлиц называл вавилонской блудницей, а
марксисты считали особенно отвратитель- ной. Кроме того, эта церковь вряд ли
отнеслась бы к нему лучше, чем он к ней; правда, теперь, после преследований,
которым Гитлер подверг ее в Германии, и ис- панского госпиталя, где
за Питом ходили сестры-като- лички, она заметно выиграла в его глазах. И
даже если бы эти финансовые и религиозные трудности каким-ни
будь чудом удалось уладить, все равно остался бы еще один ужасный факт --
мистер Стойт. Он, конечно же, знал, что мистер Стойт для Вирджинии не более
чем отец или максимум добрый дядюшка, — но знал это с той чрезмерной
определенностью, которую порождает жела- ние; его уверенность была сродни
уверенности Дон-Кихо- та, твердо знавшего, что картонное забрало его шлема
прочнее стали. Когда знаешь что-то подобным образом, разумнее не задавать
лишних вопросов; а если он пред- ложит Вирджинии выйти за него замуж,
подробности ее отношений с мистером Стойтом почти наверняка должны будут
проясниться даже помимо его воли.
Очередным осложняющим фактором в этой ситуации был мистер Проптер. Ибо
если мистер Проптер прав, а Пит все более и более склонялся к мысли, что это
так, то, очевидно, нет никакого резона совершать поступки, которые могут
затруднить переход с человеческого уров- ня на уровень вечности. И хотя он
любил Вирджинию, ему едва ли удалось бы убедить себя, что брак с ней мо- жет
способствовать просветлению какой бы то ни было из сторон.
Прежде он, пожалуй, питал на этот счет некоторые иллюзии; однако за
последние неделю-две изменил свое мнение. Точнее, теперь у него вовсе не
осталось никако- го мнения; он был просто-напросто сбит с толку. Ибо
характер Вирджинии неожиданно стал другим. Ее не- винность, по-детски шумная
и открытая, вдруг превра- тилась в тихую и непроницаемую. Раньше она всегда
беззаботно подшучивала над ним, держала себя раско- ванно, по-приятельски;
но недавно в ее поведении про- изошла странная перемена. Шутки прекратились,
и их место заняла какая-то трогательная заботливость. Она была очень ласкова
с ним — но не так, как девушки быва- ют ласковы с человеком, которого хотят
влюбить в себя. Нет, Вирджиния была с ним ласкова, словно сестра, и даже не
просто сестра: почти как сестра милосердия. И даже не просто как сестра
милосердия, а как та самая
сестра, которая ухаживала за ним в геройском госпита- ле, — молоденькая, с
большими глазами и бледным овальным лицом, точно у Девы Марии, какой ее
обычно изображают; казалось, ее всегда переполняет затаенное счастье,
источник которого не в том, что происходит вок- руг, а где-то внутри; она
словно вглядывалась во что-то удивительное и прекрасное, видное только ей; и
когда она вглядывалась туда, у нее уже не было причин пу- гаться, к примеру,
воздушного налета или расстраивать- ся из-за ампутации. Она, очевидно,
смотрела на вещи с другого уровня — с того самого, который мистер Проптер
называет уровнем вечности; и реагировала на все иначе, чем люди, живущие на
человеческом уровне. На человеческом уровне ты то злишься, то пугаешься; а
если и спокоен, так только благодаря усилию воли. Но та сестра сохраняла
спокойствие без всяких усилий. Тог- да он восхищался ею, не понимая. Теперь,
спасибо мис- теру Проптеру, он уже не просто восхищался, а кое-что и
понимал.
Да, в последние недели Вирджиния напоминала ему именно эту сестру. Как
будто в ней произошел внезапный переход от обращенности вовне к внутренней
жизни; от открытого реагирования на окружающее к глубокой, за- гадочной
отрешенности. Причина этого превращения ос- тавалась для него непонятной, но
сам факт был налицо, и он уважал его. Уважал — вот почему он не поцеловал
ее в шею,
...Закладка в соц.сетях
