Жанр: Драма
Через много лет
...ивного безумия и самоубийств, если они не прекратят воздавать божественные
почести идеалам, являющимся всего лишь про- екциями их собственных
личностей,-- другими словами, если они не прекратят вместо Бога поклоняться
самим
367
себе. Это насчет условий. Теперь рассмотрим нынешнюю ситуацию. ;Самые важные
для нас факты таковы: жите- лям всех цивилизованных стран угрожает
опасность; все они испытывают горячее желание ее избежать; но почти никто не
хочет менять привычный образ мыслей и действий, а ведь именно благодаря ему
люди попали в такое плачевное положение. Иначе говоря, их невоз- можно
спасти, ибо они не желают слушать тех, кто предлагает разумный,
реалистический план спасения. э Что же в таком случае делать несостоявшимся
спасите- лям?
— Но хоть что-нибудь делать надо, — сказал Пит.
— Даже если ускоришь этим процесс деградации? — Проптер горестно
улыбнулся. — Делать, лишь бы де- лать,-- продолжал он.-- Я предпочитаю
Оскара Уайль- да. Плохое произведение искусства не может принести столько
вреда, сколько необдуманное политическое дея- ние. У большинства людей не
хватает ума, чтобы тво- рить добро в иных масштабах, кроме самых крохотных.
Пусть лучше они постараются не причинять зла; это проще и не дает таких
ужасных результатов, как попыт- ки делать добро неверными методами. Бить
баклуши и прилично себя вести во многих случаях полезнее, чем активно
пытаться воплотить в жизнь свои благие наме- рения.
Залитая светом прожектора, нимфа Джамболоньи по-прежнему неутомимо
извергала в бархатную тьму струи воды. Электричество и скульптура, думал
Джереми, глядя на нее, — они просто созданы друг для дру- га. Какие чудеса
стали бы доступны Бернини, будь у него прожекторы! Эффектное освещение,
фантастичес- кие разноцветные тени! Женщины-мистики в оргазме, кругленькие
ангелочки, мертвецы, ракетами рвущиеся ввысь из католических могил, святые,
каждый в своем персональном вихре из развевающихся одежд и мраморно-белых
кудрей! Сколько радости! Сколько вели- колепия! Какое блестящее
пародирование собственной
манеры! Какая ошеломительная красота! Какой чудо- вищно дурной вкус! И какая
досада, что этот человек вынужден был довольствоваться дневным освещением да
сальными свечами!
— Нет, — отвечал Проптер на вопрос юноши, прозву- чавший с явным
упреком, — нет, я не стал бы бросать их на произвол судьбы. Я за то, чтобы
постоянно повторять те истины, о которых им твердят снова и снова на протяжении
трех последних тысячелетий. А в перерывах ак- тивно разрабатывать
детали лучшей системы и активно сотрудничать с теми немногими, кто понимает
ее суть и готов заплатить цену, нужную для ее реализации. Кста- ти, цена эта
по человеческим меркам весьма высока. Хотя, конечно, намного ниже той, какую
природа вещей требует от упрямцев, ведущих стандартный человечес- кий образ
жизни. Будь они более вразумляемыми, им не пришлось бы, например,
расплачиваться войной — а это дорогая плата, особенно при современном
вооружении. Не было бы нужды платить экономической депрессией и политическим
порабощением.
— А что будет, — певучим голосом спросил Джереми, — что будет, если
война все-таки докатится и до нас? Разве ваши немногие окажутся в лучшем
положении, чем большинство?
— Как ни странно, — ответил Проптер, — это вполне может случиться. И
вот почему. Если они научатся обеспечивать себя сами, пережить пору анархии
им бу- дет легче, чем людям, кровно зависящим от централи- зованных и
специализированных структур. Нельзя до- биваться добра, не готовя себя в то
же время к самому худшему.
Он умолк, и они миновали остаток дороги почти в полной тишине; только
где-то высоко наверху, в замке, работали два приемника, настроенных на
разные стан- ции. Бабуины — те уже спали.
Очутившись среди колонн часовни, где вешалки для
шляп соседствовали с картинами Маньяско*, а Брынкуш* — с этрусским
саркофагом, заменяющим подстав- ку для зонтиков, Джереми неожиданно для себя
воспря- нул духом, словно вернулся в родные стены.
— Наверное, так выглядит изнутри сознание сумасшедшего,
— сказал он, вешая шляпу на крючок и со счастливой улыбкой входя
вслед за своими спутниками в огромный вестибюль.-- Вернее, идиота, --
уточнил он. — Потому что у сумасшедшего мысль движется, так сказать, по
одной дорожке. А здесь, — он повел вокруг рукой, — никакой дорожки нет.
Нет, ибо их бесконеч- ное множество. Это ум гениального идиота. Его прямо
распирает от лучших образцов мысли и слова. — Он произнес эти слова с
педантичностью старой девы, от- чего они прозвучали уж вовсе нелепо. --
Греция, Мек- сика, ягодицы, распятия, машины, Георг IV, будда Амида*, наука,
сциентизм, турецкие бани — все что хотите. И каждый пункт абсолютно не
связан с осталь- ными. — Он потер руки, глаза его за бифокальными стеклами
очков довольно замигали. — Сначала это обес- кураживает. Но знаете что? Я
начинаю получать от это- го удовольствие. Оказывается, я совсем не прочь пожить
в уме идиота.
— Нимало не сомневаюсь,-- буднично заметил Проптер. — Именно таковы вкусы большинства.
Джереми обиделся.
— Вот уж не думал, что подобные вещи импонируют
вкусам большинства, — сказал он, кивнув в сторону Эль Греко.
— Вы правы, — согласился Проптер. — Но можно
жить в идиотическом мире и не утруждая себя возведе- нием его железобетонной
модели, набитой мировыми шедеврами.
Последовала пауза. Они вошли в лифт.
— Можно жить внутри образованного идиота, — сно- ва заговорил
Проптер. — В мешанине из не связанных между собой слов и обрывков
информации. А если вы из низов, то можете жить в идиотском мире homme moyen
sensuel 1 — мире, где элементами путаницы явля- ются газеты и бейсбол, секс
и хлопоты, реклама, день- ги, галитоз и как бы не отстать от Джонсов.
Существует иерархия идиотизмов. Мы с вами, понятно, предпочита- ем вариант
"люкс".
Лифт остановился. Пит отворил дверь, и они вышли в беленый коридор
одного из подвальных этажей.
— Мировосприятие идиота лучше всего подходит тем, кто хочет вести
спокойную жизнь и ни за что не ототвечать. Конечно, при условии, что их не
угнетает идио- тизм сам по себе, — добавил Проптер. — Многих угнета- ет.
Через некоторое время они устают от бездорожья. Им хочется собранности и
целеустремленности. Хочет- ся, чтобы их жизнь обрела какой-нибудь смысл.
Потому они и становятся коммунистами, или принимают католи- ческую веру, или
присоединяются к Оксфордской груп- пе*. Все что угодно, лишь бы найти
дорожку. И в по- давляющем большинстве случаев дорожку, разумеется, выбирают
не ту. Это неизбежно. Ведь существует мил- лион ложных дорог, и только одна
правильная; милли- он идеалов, миллион проекций личности, но лишь
одинединственный Бог и один рай. Большинство меняет бездорожье идиота на
дорожку безумца — да еще, как правило, с криминальным уклоном. Самочувствие
их после этого улучшается; но с практической точки зрения последнее всегда
хуже первого. Если вы не хотите ис- кать единственную стоящую вещь на свете,
то мой совет: придерживайтесь идиотизма. Значит, вот где вы труди- тесь? --
сказал он уже другим тоном, ибо Джереми только что распахнул перед ним дверь
своего сводчато- го кабинета. — А это бумаги Хоберков, так я понимаю.
------------------------------ Среднего "чувственного человека" (франц.).
Сколько же их тут! Носителей титула, наверное, уже не осталось?
Джереми кивнул:
— И самой фамилии тоже — вернее, почти. Никого, кроме двух обнищавших
старых дев в доме с привиде- ниями. — Он мигнул, погладил свою лысую
макушку и, предварительно покашляв, с выражением произнес: — Дворянки в
увяданье. — До чего изысканно! Это была одна из его любимых фраз. — И
увяданье зашло уже до- вольно далеко, — присовокупил он. — Иначе они не
про- дали бы архива. Раньше они всем отказывали.
— Как славно не принадлежать к древнему роду! — сказал Проптер. — Ох
уж эта наследственная верность камням и известковому раствору, эти
обязательства пе- ред могилами, клочками бумаги и фамильными портре- тами!
— Он покачал головой. — Идолопоклонство, да еще в такой мрачной форме.
Тем временем Джереми пересек комнату, открыл
ящик стола и, вернувшись с пачкой подшитых бумаг, вручил их Проптеру.
— Полюбопытствуйте.
Проптер полюбопытствовал.
— От Молиноса! — удивленно воскликнул он.
— Я так и думал: значит, по носу табак, — сказал Джереми, испытывая
нездоровое удовольствие оттого, что говорит о мистицизме до абсурда
неподходящим языком.
Проптер улыбнулся.
— По носу табак,-- повторил он.-- Но не сказал бы, что моей любимой
марки. С беднягой Молиносом как-то не все было ладно. Он обладал чем-то
вроде... негатив- ной чувственности, что ли. Обожал страдания. Душев- ные
муки, дух, блуждающий в ночи, — он прямо-таки упивался этим. Без сомненья,
несчастный искренне ве- рил, что искореняет в себе своеволие; но, сам того
не замечая, своими стараниями он только утверждал его в другой ипостаси. И
очень жаль, — добавил Проптер,
подходя к свету, чтобы рассмотреть письма как следу- ет. — Ибо он явно
кое-что знал о реальности, и не понас- лышке. Это лишь доказывает, что
никогда нельзя быть уверенным в достижении цели, даже если подойдешь достаточно
близко, чтобы ее рассмотреть. Вот замечатель- ная фраза, — заметил
он в скобках. — "Ame a Dios, — вслух прочел он,-- сомо es en si у no como
se lo dice у forma su imaginacion".
Джереми едва не рассмеялся. Это совпадение показа- лось ему очень
забавным: ведь сегодня утром то же са- мое место привлекло внимание Обиспо.
— Жалко, что ему не пришлось почитать Канта, — сказал он. — Dios en
si, по-моему, очень смахивает на Ding an sich 1. Нечто, недоступное
человеческому созна- нию.
— Недоступное индивидуальному человеческому со- знанию,--согласился
Проптер,--ибо индивидуаль- ность эгоистична, а эгоизм есть отрицание
реальности, отрицание Бога. Пока речь идет об обыкновенной человеческой
личности, Кант совершенно прав: вещь в себе непознаваема. Dios en si не
может быть постигнут со- знанием, которое подчинила себе личность. Но
давайте допустим, что есть способ устранить из сознания все личное. Если вам
это удастся, вы подойдете к реально- сти вплотную, вы окажетесь в состоянии
постичь, что такое Dios en si. А теперь обратите внимание: факты говорят нам
со всей определенностью, что это возмож- но, что это удавалось людям, и не
один раз. Тупиковый путь Канта предназначен лишь для тех, кому угодно
оставаться на человеческом уровне. А если вы подни- метесь на уровень
вечности, impasse 2 перестанет суще- ствовать.
Наступило молчание. Проптер переворачивал .страни- цы, время от времени
останавливаясь, чтобы разобрать ------------------------------- 1 Вещь в
себе (нем.). 2 Тупик (франц.).
одну-две строки, писанные изящным бисерным почер- ком.
— "Tres maneras hay de silencio, — вслух прочел он после недолгой
паузы.-- La primera es de palabras, la segunda de deseos, у la tercera de
pensamientos" 1. Краси- во пишет, правда? Возможно, именно этому он и обязан
своим необычайным успехом. Ужасно, когда человек умеет правильно говорить
неправильные вещи! Кста- ти,--добавил он, с улыбкой взглядывая Джереми в
лицо, — как мало найдется среди великих стилистов та- ких, кто хоть раз
сказал бы что-нибудь правильное. В этом беда гуманитарного образования.
Лучшие образцы мысли и слова — прекрасно. Но в каком отношении они лучшие?
Увы, всего лишь в отношении формы. Содер- жание же, как правило, бывает
весьма убогим.-- Он снова вернулся к письмам. Через некоторое время внимание
его привлекло другое место.-- "Oira у leera el hombre racional estas
espirituales materias, pero no llegara, dice San Pablo, a comprenderlas:
Animalis homo non percipit ea quae sunt spiritus" 2. И не только animalis
homo,-- заметил Проптер,-- но и humanus homo. Да-да, прежде всего humanus
homo. А еще можно добавить, что humanus homo non percipit ea quae sunt
animalis. Пока мы думаем чисто по-человечески, Мы не понимаем ни того, что
выше нас, ни того, что ниже. Есть и другая трудность. Допустим, что мы
больше не думаем исклю- чительно по-человечески; допустим, мы научились
инту- итивно воспринимать те нечеловеческие реалии, в кото- рые мы, так
сказать, погружены с головой. Честь нам и хвала. Но что, если мы попытаемся
передать обретенное таким образом знание другим? Нас ждет полная неуда- ча.
Ведь наш словарный запас целиком и полностью -----------------------
1 Молчание бывает трех видов. Первый — когда молчит язык, вто- рой --
когда молчат желания, а третий — когда молчит разум (исп.).
2 Рационалист будет читать и слушать о духовных материях, но ему так и
не удастся, говорит св. Павел, постичь их: человек-животное не понимает
людей духа (исп., лат.).
предназначен лишь для выражения чисто человеческих мыслей о чисто
человеческих предметах. А мы-то хотим рассказать о нечеловеческой реальности
и нечеловечес- ком образе мыслей! Отсюда — полная неадекватность всех
суждений о нашей животной природе и в еще боль- шей степени суждений о Боге,
о духовном или о вечно- сти.
Джереми робко кашлянул.
— Я мог бы привести очень даже адекватные сужде- ния о...-- он
замялся, расплылся в улыбке, погладил свою блестящую лысину, — ну, о самых
интимных про- явлениях нашей животной природы, — скромно заклю- чил он.
Лицо его вдруг омрачилось; он вспомнил о най- денном сегодня сокровище,
которое умыкнул у него этот наглец Обиспо.
— Но на чем основана их адекватность? — спросил Проптер.-- Не столько
на мастерстве автора, сколько на внутреннем отклике читателя.
Непосредственных живот- ных ощущений словами не передать; слова лишь напоминают
вам о том, что вы сами переживали в сходных ситу- ациях. Notus calor --
так называет Вергилий чувство, охватывающее Вулкана в объятиях Венеры.
Знакомый пыл. Никаких попыток описания или анализа; никакого стремления
подобрать фактам словесный эквивалент. Нет, всего лишь намек. И простого
намека оказалось до- статочно, чтобы вложить в эти стихи необходимую чувственность
и сделать их одним из шедевров любовной лирики в латинской
поэзии. Вергилий предоставил тру- диться читателям. Вообще говоря, это
излюбленный пригм большинства писателей-эротиков. Те немногие, что
предпочитают брать труд на себя, обречены на барахта- нье в метафорах,
сравнениях, аналогиях. Вы знаете та- кого рода продукцию: пламя, ураганы,
стрелы, рай.
— Долина лилий, — процитировал Джереми, — и при- ют блаженства.
— Не говоря уж о духе в плену низменных страссй, — сказал Проптер, --
и прочих речевых фигурах. Их
бесконечное множество, и у них лишь одна общая черта: все они состоят из
слов, не имеющих ровно никакого от- ношения к описываемому предмету.
— Говорить одно, а подразумевать другое, — вставил Джереми. — Разве
это не характерно для всей художе- ственной литературы?
— Может быть, — ответил Проптер. — Но сейчас меня главным образом
интересует то, что людям так и не уда- лось снабдить наши непосредственные
животные ощу- щения осмысленными, неслучайными ярлычками. Мы говорим,
например, "красное" или "приятное", но и только; мы не пытаемся найти
словесные эквиваленты для отдельных аспектов постижения красного цвета или
разнообразных приятных переживаний.
— Разве это не потому, что дальше "красного" или
"приятного" просто нельзя пойти? — сказал Пит. — Это ведь факты, голые
факты, и все тут.
— Как жирафы,-- добавил Джереми.-- "Такого зве- ря не может быть",--
говорит рационалист, глядя на его изображение. И тут он появляется во всей
красе — шея и прочее!
— Вы правы, — сказал Проптер. — Жираф — это го- лый факт. И его
надо признать, нравится он вам или не нравится. Но то, что вы признаете
жирафа, отнюдь не мешает вам изучать и описывать его. Так же обстоит дело и
с красным цветом, и с удовольствием, и с notus calor. Эти факты поддаются
анализу, а результаты ана- лиза вполне можно выразить соответствующими
слова- ми. Однако история не дает нам подобных примеров.
Пит задумчиво кивнул.
— Как вы считаете, почему это? — спросил он.
— Ну, — сказал Проптер, — я считаю, это потому, что людям всегда
было интереснее делать и чувствовать, не- жели думать. Они всегда были
слишком заняты: радо- вались и горевали, занимались благотворительностью,
обделывали свои дела, поклонялись своим идолам, — и у них никогда не
возникало охоты создать словесный ин
сгрументарий, чтобы внести во все свои жизненные пе- рипетии какую-то
ясность. Поглядите на языки, которые мы унаследовали. Идеально подходящие
для разжига- ния буйных и необузданных страстей; незаменимая под- мога тем,
кто хочет сделать в этом мире карьеру; но хуже чем бесполезные для всякого,
кто стремится к бес- корыстному постижению действительности. Отсюда, даже на
чисто человеческом уровне, нужда в особых объективных языках вроде языка
математики или набо- ров технических терминов, использующихся в разных
науках. Как только у людей появлялось желание по- нять, они оставляли в
стороне традиционный язык и меняли его другим, специальным — более точным
и, что важнее всего, более свободным от своекорыстия. Далее, отметим очень
существенный факт. Художествен- ная литература в основном имеет дело с
повседневной жизнью мужчин и женщин, а повседневная жизнь муж- чин и женщин
складывается по большей части из непос- редственных животных впечатлений. Но
чтобы выявить суть этих животных впечатлений, создатели художественной
литературы никогда не изобретали объективного, незасоренного языка. Они
довольствовались тем, что, не мудрствуя лукаво, называли эти впечатления не
отвечающими их сути именами, которые всего лишь слу- жили ориентиром для их
и читательской памяти. Всякое непосредственное переживание есть notus calor,
а читатель или читательница, опираясь на свой личный опыт, должны сами
вложить в эти слова конкретное значение. Просто, но не очень-то научно.
Однако люди читают художественную литературу не для того, чтобы что-нибудь
понять; они лишь хотят вновь пережить те ощуще- ния, которые в прошлом
доставили им удовольствие. Чем только не бывает искусство; но на практике
оно обычно служит неким духовным заменителем алкоголя и шпанских мушек.
Проптер снова обратил взор к убористым строкам послания Молиноса.
— "Oira у leera el hombre racional estas espirituales materias, — еще
раз прочел он. — Pero no llegara a comprenderlas". Он будет читать и
слушать об этих ве- щах, но ему так и не удастся понять их. А не удастся ему
это, — Проптер закрыл папку и вернул ее Джереми, — не удастся ему это по
одной из двух весьма основательных причин. Либо он никогда не видел жирафов,
о которых идет речь, а потому, будучи hombre racional, вполне убежден, что
таких зверей не существует. Либо он мель- ком видел этих животных (или у
него есть другая при- чина верить в их существование), однако не может понять,
что говорят о них знатоки; ему мешает неадекватность языка, на котором
обыкновенно описы- вается фауна духовного мира. Иными словами, либо он не
имел опыта непосредственного ощущения вечности — а значит, у него нет
резона верить, что вечность суще- ствует, — либо он верит в существование
вечности, но ему непонятен язык тех, кто ощущал ее непосредствен- но. Далее,
если он захочет говорить о вечности — а он может этого захотеть, чтобы
поделиться своим опытом с другими или чтобы самому лучше понять собственные
переживания с человеческой точки зрения, — то он ока- жется перед дилеммой.
Либо он признает, что существу- ющий язык для этой цели не годится, и тогда
у него ос- таются лишь два разумных выхода: не говорить ничего вовсе или
изобрести свой собственный, специальный, более подходящий язык, так сказать,
исчисление вечно- сти, особую алгебру духовного опыта, — но если он ее
изобретет, желающим понять его придется овладевать новой премудростью. Таков
первый путь. А второй путь припасен для тех, кто не признает неадекватности
суще- ствующего языка, да для неисправимых оптимистов, ко- торые хоть и
признают ее, но упорно хотят попытать счастья с помощью заведомо
бесполезного средства. Та- кие люди будут писать на имеющемся языке, и
благода- ря этому писания их будут истолкованы более или ме- нее неправильно
практически всеми читателями. Это
неизбежно, ведь слова, которыми они пользуются, не со- ответствуют тому, о
чем они говорят. В основном это слова, взятые из языка повседневной жизни...
Но язык повседневной жизни, за малыми исключениями, описы- вает события
чисто человеческого уровня. Что же про- исходит, когда слова,
позаимствованные из этого языка, вы используете для описания опыта
духовного, опыта переживания вечности? Очевидно, вы порождаете непонимание;
говорите то, чего говорить не собирались.
Пит перебил его:
— Можно что-нибудь конкретное, мистер Проптер?
— Можно, — отозвался тот. — Возьмем слово, кото- рое так часто
встречается во всей религиозной литерату- ре: "любовь". Что такое любовь на
человеческом уров- не? Да все что угодно, от родной матери до маркиза де
Сада.
Имя маркиза вновь напомнило Джереми о том, что произошло с "Cent-Vingt
Jours de Sodome". Нет, это просто из ряда вон! Какая наглость!..
— Мы не делаем даже элементарного различия, кото- рое делали греки:
между erao и philo, eros и agape. У нас все любовь, будь она бескорыстная
или эгоистичная, будь это дружеская симпатия, похоть или безумие убий- цы. У
нас все любовь,-- повторил он.-- Идиотское слово! Даже на человеческом
уровне оно безнадежно рас- плывчато. А попробуйте применить его к
переживаниям на уровне вечности — последствия будут просто катастрофическими.
"Любовь к Богу". "Любовь Бога к нам". "Любовь святого к его
братии". Что означает здесь слово "любовь"? И как это связано с тем, что
скрывается за ним, когда речь идет о молодой кормящей матери и ее ребенке?
Или о Ромео, который пробирается в спаль- ню к Джульетте? Или об Отелло,
который душит Дез- демону? Или об ученом-исследователе, влюбленном в свою
науку? Или о патриоте, готовом умереть за свою Родину — умереть, а до того
убивать, красть, лгать, обманывать и пытать ради нее? Да неужто и впрямь
есть
что-то общее между тем, что обозначает слово "любовь" в этих случаях, и тем,
что подразумевается под ним, например, в рассказах о любви Будды ко всем
суще- ствам, способным чувствовать? Ответ очевиден: конеч- но, нет. На
человеческом уровне этим словом описыва- ется огромное множество различных
состояний сознания и манер поведения. Несходные во многом, они похожи по
крайней мере в одном: все они сопровождаются эмо- циональным возбуждением и
все содержат в себе эле- мент страсти. Тогда как для состояния
просветленности характерны в первую очередь спокойствие и безмятеж- ность.
Иными Словами, отсутствие возбуждения и отсут- ствие страстных желаний.
— Отсутствие возбуждения и отсутствие желаний, — повторил про себя
Пит, в то время как перед его мыс- ленным взором проплыли несколько картин:
Вирджиния в спортивной кепочке, Вирджиния за рулем розового мо- тороллера,
Вирджиния в шортах преклоняет колени пе- ред изображением Богоматери.
— Различия фактические должны быть отражены различиями языковыми, --
говорил Проптер.--А без этого в словах мало проку. Тем не менее мы упорно
ис- пользуем одно-единственное слово для обозначения со- вершенно разных
понятий. Мы говорим: "Бог есть лю- бовь". То же самое слово звучит и в наших
разговорах о чувственной любви, или о любви кого-либо к своим де- тям, или о
пламенной любви к отчизне. Следовательно, мы склонны думать, что во всех
этих случаях говорим примерно об одном и том же. ;Мы со смутным благоговением
воображаем, будто Бог — это что-то вроде квин- тэссенции страсти. --
Проптер покачал головой. — Созда- ем Бога по своему образу и подобию. Это
льстит нашему тщеславию, а мы. конечно, предпочитаем лелеять свое тщеславие,
но не учиться понимать. Отсюда и путаница с языком. Если бы мы хотели
понять, что Стойт за сло- вом "любовь",если бы.мы хотели трезво поразмыслить
над этим, то мы сказали бы, что люди питают друг к
другу любовь, но что Бог есть некая x-любовь. Тогда у тех, кто не имеет
непосредственного опыта переживаний на уровне вечности, по крайней мере
появилась бы воз- можность понять рассудком, что на этом уровне и на уровне
чисто человеческом происходят разные вещи. Увидев разные слова, они поняли
бы, что между любовью и x-любовью есть какое-то различие. Следователь- но,
людям уже труднее было бы оправдаться в том, что они, как нынче, воображают
себе Бога похожим на них самих, только чуть более респектабельным и,
разумеет- ся, чуть менее порочным. Не стоит и пояснять, что все, ошосящееся
к слову "любовь", относится и к прочим словам, взятым из языка обыденной
жизни и использу- емым для
...Закладка в соц.сетях
