Жанр: Драма
Через много лет
...описания духовного опыта. Например, "зна- ние",
"мудрость", "сила", "ум", "покой", "радость", " победа", "добро". На
человеческом уровне они обозначают определенные вещи. Но те, кто пишет о
проис- ходящем на уровне вечности, пытаются выразить этими словами нечто
совсем другое. Поэтому их использова- ние лишь затемняет смысл, и читателю
становится почти невозможно понять, о чем идет речь. И между про- чим, не
надо забывать, что путаницу вносят не только слова, взятые из языка
обыденной жизни. Те, кто пи- шет об уровне вечности, используют еще и
специальные соображения, позаимствованные из разных философских систем.
— А разве это не та самая алгебра духовного опыта? — спросил Пит. --
Разве это не тот специальный, на- учный язык, о котором вы говорили?
— Это попытка создать такую алгебру, — ответил Ироптер.-- Но, к
сожалению, весьма неудачная. Не- удачная, потому что эта особая алгебра
опирается на язык метафизики — и метафизики, заметим, довольно плохой. Те,
кто ею пользуется, хотят они этого или не хотят, берут на себя обязательство
не только описывать факты, но и объяснять их. Они должны объяснять реальные
переживания с помощью метафизических понятий,
381
обозначающих нечто такое, чего нельзя продемонстриро- вать, что существует
лишь предположительно. Другими словами, они описывают факты, используя плоды
чело- веческого воображения; объясняют известное посред- ством неизвестного.
Возьмем несколько примеров. Вот один из них: "экстаз". Это технический
термин, который относится к способности души пребывать вне тела, и он,
конечно, подразумевает, что мы знаем, что такое душа и как она связана с
телом и со всем остальным миром. Или взять другой пример, технический
термин, который иг- рает важную роль в католической теории мистицизма:
"внушенное созерцание". Здесь предполагается, что су- ществует некто и этот
некто привносит в наши умы оп- ределенное психологическое состояние. Еще
одно пред- положение заключается в том, что мы знаем, кто этот некто. Можно
привести и третий пример: пусть это бу- дет даже "единение с Богом". Здесь
смысл слов зави- сит от воспитания говорящего. Они могут означать "единение
с Иеговой Ветхого Завета". Или, допустим, "единение с Божественной Личностью
ортодоксально- го христианства". Или то, что они, возможно, означа- ли для
Экхарта: "единение с безличным Божеством, один из ограниченных аспектов
коего есть Бог ортодок- сии". Аналогичным образом, если вы индус, они могут
означать "единение с Ишварой*" или "единение с Брахманом". Во всех вариантах
этот термин подразу- мевает предварительное знание о природе вещей, которые
либо вовсе непознаваемы, либо, в лучшем случае, могут быть осмыслены,
лишь исходя из природы пере- живаний, как раз и описываемых данным термином.
Вот каков второй путь разрешения дилеммы, — заклю- чил Проптер, — и
пошедшие по этому пути, то есть опи- сывающие свой опыт на уровне вечности с
помощью современной религиозной лексики, тоже неизбежно оказываются в
тупике.
— А средний путь? — спросил Джереми. — Не по
нему ли идут профессиональные психологи, которые пи
шут о мистицизме? Они создали вполне разумный язык. Вы не упомянули о них.
— Я не упомянул о них, — сказал Проптер, — по той же самой причине,
по какой в беседе о красоте не упо- мянул бы о специалистах по эстетике,
которые никогда не бывали в картинной галерее.
— Вы хотитескаэать, они сами не знают, о чем гово- рят?
Проптер улыбнулся.
— Я бы сказал иначе, — произнес он. — Знать-то они знают. Да только
то, что они знают, не стоит обсужде- ния. Потому что знают они лишь
мистическую литера- туру, а мистического опыта у них нет.
— Стало быть, и спасительного пути нет, — вывел Джереми. Глаза его за
стеклами очков замигали; он улыбнулся, словно мальчишка-озорник, довольный
тем, что ему удалась очередная мелкая пакость.-- Как слав- но, когда у
проблемы нет решения. Когда все выходы перекрыты и тебе со всеми твоими
духовыми оркестра- ми и сверкающими доспехами просто некуда податься, мир
кажется таким восхитительно уютным. Вперед, христианские воины! В атаку,
пехота! Excelsior! И ходишь все время кругом да кругом — по собственным
следам, за нашим доблестным фюрером,-- как гусеницы Фабра*.Ей-Богу, мне это
ужасно нравится!
Па сей раз Проптер рассмеялся открыто.
— Простите, но я должен вас разочаровать,-- сказал он. — К сожалению,
спасительный путь существует. Это путь практический. Вы можете составить обо
всем собственное мнение, для этого нужен только личный опыт. Так же как
можете составить себе мнение о картине Эль Греко "Распятие святого Петра" --
для этого нужно только вызвать лифт и подняться на нем в вестибюль. Боюсь,
правда, что в первом случае никакого лифта нет. Надо подыматься пешком. И
имей в виду, — добавил он, ------------------------ 1 Все выше (лат.).
поворачиваясь к Питу, — у этой лестницы очень, очень много ступеней.
Доктор Обиспо распрямился, вынул из ушей трубочки
стетоскопа и убрал инструмент в карман, где лежали "Cent-Vingt Jours de
Sodome".
— Что-нибудь не так? — с беспокойством спросил
Стойт.
Обиспо покачал головой и ободряюще улыбнулся
ему.
— Гриппа, во всяком случае, нет,-- сказал он.-- Небольшое
обострение вашего обычного бронхита, только и всего. Я дам вам
лекарство, примете на ночь.
Услышав это, Стойт сразу повеселел.
— Рад, что тревога была ложная, — сказал он и повернулся
к своей одежде, которая кучей лежала на софе под Ватто.
Вирджиния у бара испустила ликующий возглас.
— Это же просто класс! — воскликнула она. Потом,
сменив тон на более серьезный, добавила: — Знаешь, Дядюшка Джо, я до смерти
перепугалась, когда услыха- ла от него про твой кашель. До смерти, --
повторила она.
Дядюшка Джо самодовольно усмехнулся и так хлопнул
себя по волосатой, дряблой, похожей на женскую груди, что все его
жировые накопления заходили ходу- ном, точно желе.
— У меня все о'кей,-- похвастался он.
Вирджиния наблюдала поверх стакана, как он надевает
рубашку и повязывает галстук. Ее невинное лицо дышало безмятежностью.
Взгляд голубых глаз был чист и прозрачен; но мысли у нее в голове так и
кипели. "Ка- жется, пронесло, — повторяла она про себя. — Ей-Богу, еще бы
чуть-чуть, и..." При воспоминании о переполо- хе, вызванном шумом
открывающегося лифта, об этой лихорадочной спешке под звук приближающихся к
две
ри шагов по коже ее пробежал восхитительный озноб — она испытывала смесь
страха и удовольствия, тревоги и восторга. То же самое она чувствовала
ребенком, играя к темноте в прятки. Пронесло! Зиг, конечно, молодчина. Какое
присутствие духа! А эта штука, стетоскоп, ко- торую он выудил из кармана, --
до чего ловко придума- но! Это спасло ситуацию. Если б не стетоскоп, Дядюшка
Джо устроил бы, по своему обыкновению, сцену ревно- сти. Хотя какое он имеет
право ревновать, с чувством ос- корбленного достоинства размышляла
Вирджиния, ейБогу, не понимаю. Ничего же не было, просто почитали немножко
вслух. И вообще, почему это девушке нельзя читать такие вещи, если ей
хочется? Тем более что она по-французски. А Дядюшка Джо, между прочим, тоже
хорош! Вечно психует, стоит кому-нибудь рассказать ей
анекдот, а поглядел
бы кто, что он сам всю дорогу делает и после этого еще ждет, чтобы ты вела
себя как Луиза M. Олкотт*, и сторожит, чтоб тебе, не дай Бог, нг услышать
дурного слова! Никогда не давал ей рассказать о себе правду, даже если она
хотела. Вообразил ее невесть какой недотрогой, а на самом-то деле ничего
подобного. Ведет себя так, будто она какая-нибудь Дейзи Мэй в комиксе, а он
вроде Малыша Абнера, одним махом ее спасает. Хотя ей, конечно, пришлось
признаться,
что это случилось по крайней мере один раз до него, ведь иначе
не было бы оправдания ему самому. Ну да, случилось, но против ее воли --
изнасиловали, можно сказать, — или другой вариант: какой-то мерзавец
воспользовался ее наивностью и неопытностью в Конго-клубе, а на ней всего и
было-то, что набедренная повязка и немножко тальковой пудры. Предполагалось,
естественно, что она страшно переживала; так и ревела без передышки, покуда
не объявился Дядюшка Джо; ну а потом все изменилось. Но что же получается,
вдруг пришло Вирджинии на ум, если он и правда верит в эту чепуху, зачем
тогда возвращается домой в четверть седьмого, а сам говорил, что до восьми
его не будет?
Старый обманщик! Решил за ней шпионить! Ну нет, она этого не потерпит; раз
так, поделом ему, что Зиг читал ей эту книжку. Он просто получил по заслугам
за то, что вздумал проверять ее и хотел поймать на чем-нибудь недозволенном.
Ладно же, если он и дальше собирается так себя вести, она скажет Зигу, чтобы
приходил каж- дый день и читал новую главу. Хотя как все-таки этот, который
написал книжку, сможет продолжать в том же духе целых сто двадцать дней, она
себе, честное слово, не представляет. Если учесть, сколько там произошло за
одну только неделю, а она-то воображала, будто знает уже все на свете! Да,
век живи — век учись. Хотя коечему из этого у нее точно не было охоты
учиться. Вспом- нишь, и аж к горлу подкатывает. Ужас! Все равно что детей
рожать! (Она содрогнулась.) Правда, в этой книж- ке полно и смешных мест.
Один кусок она даже заста- вила Зига перечитать — это было грандиозно, ей
страш- но понравилось. И то, другое место, где девушка...
— Ну, Детка,-- сказал Стойт, застегнув на жилете последнюю пуговицу,
— что-то ты задумалась, а? Хотел бы я знать о чем!
По-детски короткая верхняя губка Вирджинии при- поднялась в улыбке, и
сердце Стойта затопила волна не- жности и желания.
— Я думала о тебе, Дядюшка Джо, — сказала она.
Пусть на челе твоем и нет следа
Высоких дум — близка ты к небесам,
Ты в лоне Авраамовом живешь,
Тебе доступен сокровенный Храм,
Не видим мы, но Бог с тобой всегда*.
— Тонко, и даже весьма,-- вслух сказал Джереми. Прозрачно, решил он,
вот подходящее слово. Смысл тут внутри, как муха в янтаре. Или, вернее, мухи
вовсе нет;
один янтарь; янтарь-то и есть смысл. Он взглянул на часы. Без трех минут
полночь. Он закрыл Вордсворта, — и подумать только, в очередной раз с
горечью нспомнил он, подумать только, что сейчас можно было бы освежить в
памяти "Фелицию"! — положил книгу на столик рядом с кроватью и снял очки.
Лишившись по- правочных шести с половиной диоптрий, глаза его не- медленно
очутились во власти физиологического отчая- ния. Выпуклое стекло давно уже
стало для них средой обитания; разлученные с нею, они напоминали пару студенистых
морских жителей, внезапно вынутых из воды. Затем погас свет --
словно к бедным тварям прониклись наконец состраданием и опустили их в
аквариум, где им ничто не грозило.
Джереми потянулся под одеялом и зевнул. Ну и де- нек! Но теперь, слава
Богу, можно поблаженствовать в постели. Благая Дева возлежит на райском ложе
золо- том*. Однако простыни-то у них хлопковые, не льня- ные; что отнюдь не
делает чести такому дому, как этот! Дом, битком набитый Рубенсами и Греко,--
а простыни, нате вам, из хлопка! Но это "Распятие святого Петра" — какая
все-таки поразительная штука! Уж точно не хуже, чем "Успение" в Толедо.
Которое, кстати, в последнее время запросто могли взорвать. Дабы
продемонстрировать, что бывает, когда люди принимают мир чересчур всерьез.
Не скажешь, конечно, продолжал размышлять он, что в этом чудаке,
Проптере-Поптере, нет вовсе ни- чего впечатляющего (ибо так он решил
называть этого человека в своих мыслях и в письмах к матери: ПроптерПоптер).
Смахивает, пожалуй, на Старого Морехода*. И Гость себя ударил в грудь и
повторял сие неоднократ- но; а следовало, может быть, и почаще, уж слишком
ре- шительно громил этот проповедник все общепринятые приличия и, a fortiori
1, столь же общепринятые неприли- чия (такие, как "Фелиция", как каждая
вторая пятница ---------------------- 1 Тем паче (лат.). 387 в Мэйда-Вейл).
И ведь довольно убедительно, черт бы побрал его горящий взор! Ибо сей
необычный Мореход не только завораживал этим своим взором; одновремен- но и
вместе с тем он был и фаготом, который вам хоте- лось услышать. Кое-кто
слушал его не без удовольствия; хотя, разумеется, кое-кто отнюдь не
собирался позво- лять ему громить уютное убежище, возведенное кое-кем из
облюбованных им приличий и неприличий. Кое-кто был решительно против того,
чтобы религия (нет, вы только подумайте!) нарушала неприкосновенность личной
жизни. Дом англичанина — его крепость; и, как ни странно, американская
крепость — он обнаружил это, когда у него прошел первый шок, — на глазах
превраща- лась в дом оторванного от родины англичанина. В ду- ховный, так
сказать, дом. Поскольку она представляет собой модель идиотического
сознания, у которого нет дорожки. Ибо нет никакого выхода, и ни один путь
ни- куда не ведет, и оба варианта разрешения дилеммы кон- чаются тупиком, и
ты ходишь все кругом да кругом, как гусеницы Фабра, в замкнутой, бесконечно
уютной все- ленной — кругом да кругом среди бумаг Хоберков, от святого
Петра к Малютке Морфиль к Джамболонье к позолоченным бодхисаттвам в подвале
к бабуинам к мар- кизу де Саду к святому Франсуа де Салю к "Фелиции" и, в
свой черед, опять к святому Петру. Кругом да кру- гом, как гусеницы в
сознании идиота; кругом да кругом в милом сердцу уютном мирке бесплодных
мыслей и чувств, и поступков, герметически закупоренного искус- ства и
образования, культуры ради культуры, маленьких самодовлеющих приличий и
неприличий, неразрешимых дилемм и моральных вопросов, которые находят вполне
удовлетворительный ответ в этом всепоглощающем иди- отизме.
Кругом да кругом, кругом да кругом, от ног Петра к маленьким ягодицам
Морфиль и задам бабуинов, от складок на одеянии Будды, образующих чудесную
ки- тайскую спираль, к повисшему у водяной струи колибри и снова к ногам
Петра с торчащими в них гвоздями... Дремота его сгустилась в сон.
Пит Бун, чья комната была расположена на том же этаже центральной
башни, заснуть и не пытался; наобо- рот, он пытался во всем как следует
разобраться. Разоб- раться в науке и мистере Проптере, в социальной
справедливости и вечности, и в Вирджинии, и в антифашизме. Это было нелегко.
Потому что если мистер Проптер прав, то почти обо всем теперь приходилось
думать совершен- но по-другому. "Бескорыстные поиски истины" — вот как ты
говорил (когда тебя в кои-то веки заставляли преодолеть смущение и ответить
на вопрос, почему ты стал биологом). А если речь шла о социализме, то это
было "человеколюбие", это было "наибольшее счастье большинства", это был
"прогресс" — и тут, конечно, снова связь с биологией: счастье и прогресс
благодаря науке вместе с социализмом. А чтобы трудиться во имя счастья и
прогресса, нужна преданность делу. Он вспом- нил, как писал о преданности
Джосайя Рейс* — они проходили его на втором курсе колледжа. Что-то насчет
того, как преданные люди особым образом познают ре- лигиозную истину — они,
мол, достигают подлинного религиозного прозрения. Тогда эта идея очень
увлекла его. Он только что перестал верить во всякую чепуху насчет крови
Агнца и прочего, на которой был воспитан, и нашел в Ройсе как бы новую
опору, подтверждение, что он все равно остался верующим, хоть и не ходит
больше в церковь,-- и его вера стоит на его преданности. Преданности
друзьям, преданности делу. Ему всегда каралось, что он был верующим
человеком и там, на войне. И в своем отношении к Вирджинии. Однако же, если
мистер Проптер прав, то все рассуждения Ройса о пре- данности — сплошная
ложь. Мало быть преданным — само по себе это не станет причиной
религиозного прозрения. Наоборот, это может даже помешать твоему прозрению
— да-да, просто обязательно помешает, если только ты не выберешь объектом
своей преданности самое
высшее; а самое высшее (если прав мистер Проптер) прямо-таки пугает своей
странностью и недосягаемос- тью. Прямо-таки пугает; и тем не менее, чем
больше он о нем думал, тем больше начинал сомневаться во всем остальном.
Может, это и правда самое высшее. Но если так, то социализма уже
недостаточно. А социализма не- достаточно, потому что человеколюбия
недостаточно. Потому что наибольшее счастье, оказывается, вовсе не там, где
люди думали; потому что его нельзя достичь путем социальных реформ и всего
такого прочего. Самое лучшее, что можно сделать в этом направлении, — это
облегчить людям переход туда, где наибольшего счастья действительно можно
достичь. А то, что относится к со- циализму, относится, конечно, и к
биологии, и к любой другой науке, если считать ее орудием прогресса. Потому
что, если мистер Проптер прав, то прогресс на самом деле никакой не
прогресс. Он не прогресс, если не об- легчает людям пути туда, где
по-настоящему есть наи- большее счастье. Другими словами, если не помогает
им быть преданными самому высшему. А коли так, то, по- нятно, надо семь раз
подумать, прежде чем оправдывать науку ее служением прогрессу. И еще эти
бескорыстные поиски истины. Если, опять же, мистер Проптер прав, то и
биология, и все прочее есть бескорыстный поиск только одной из сторон
истины. Но полуправда — это уже ложь, и она остается ложью, даже когда ты
изрека- ешь ее, свято веря, что это вся правда. Выходит, что и второе
оправдание не годится — по крайней мере, если ты не пытаешься в то же время
бескорыстно отыскать и другую сторону истины, ту, которую ищут, когда преданы
самому высшему. И потом, как же Вирджиния, спро- сил он себя, мучась все
больше и больше, как же Вирд- жиния? Да ведь если мистер Проптер прав, то и
Вирджиния — это тоже мало, и Вирджиния может стать препятствием, которое
помешает ему посвятить себя са- мому высшему. Даже эти глаза, и ее
невинность, и ее удивительная, прекрасная улыбка; даже его чувства к
ней; даже сама любовь, даже ее лучшая разновидность
(потому что он мог честно сказать, что ненавидит дру-
гую любовь — например, этот ужасный публичный дом
в Барселоне, а здесь, дома, эти обжимания после третье-
го или четвертого коктейля, эту возню в автомобиле на
обочине дороги) — о да, как это ни горько, но даже луч-
шая ее разновидность могла оказаться ошибкой, а то и
хуже, чем просто ошибкой. "О милая, я б не любил тебя
так сильно, когда бы не любил чего-то там сильней". До
сих пор этим "чем-то" были для него биология, социа-
лизм. Но теперь они оказались негодными, даже хуже
того, если рассматривать их как конечную цель. Ника-
кая преданность не может быть хороша сама по себе и
нс дает религиозного прозрения, если это не преданность
самому высшему. "О милая, я б не любил тебя так силь-
но, когда бы не любил самое высшее сильней". Но глав-
ный, самый мучительный вопрос состоял вот в чем: мож-
но ли любить самое высшее и питать прежние чувства к
Вирджинии? Любовь в худшей ее разновидности явно
несовместима с преданностью самому высшему. Это со
вершенно ясно; ведь худшая разновидность любви есть
лишь преданность собственной физиологии, а если мис
тер Проптер прав, нельзя быть преданным самому выс-
шему, не отказавшись от подобной же преданности са-
мому себе. Но в конце-то концов, так ли уж лучшая
любовь отличается от худшей? Худшая представляет
собой преданность своей физиологии. Страшно было
признаться в этом; однако и лучшая представляет собой
то же самое — преданность физиологии и вдобавок (в
чем и заключается ее отличие) преданность более высо-
ким чувствам: этой тоскливой сосущей пустоте, этой бес-
конечной нежности, этому обожанию, этому счастью,
этим мукам, этому ощущению одиночества, этой жажде найти родственную душу.
Ты был предан всему этому, и преданность всему этому была определением
лучшей разновидности любви, которую люди называют романтической и
прославляют как самое прекрасное, что только
есть в жизни. Но быть преданным этому значило быть преданным себе; а
преданность себе нельзя совместить с преданностью самому высшему. Из этого
напрашивался практический вывод. Но сделать его у Пита не хватало духу. Ему
мешали эти голубые, ясные глаза, эта улыб- ка, прекрасная в своей
невинности. И потом, как она добра, как трогательно заботлива! Он вспомнил
несколь- ко фраз, которыми они обменялись по дороге на обед. Он спросил, как
ее голова, не болит ли. "Не говори об этом, — шепнула она. — Дядюшка Джо
расстроится. Док только что прослушивал его стетоскопом; считает, у него
сегодня не все в порядке. Я не хочу, чтобы он еще и за меня волновался. Да и
вообще, подумаешь, голова забо- лела!" Нет, Вирджиния не только прекрасна,
не только невинна и добра — она еще и мужественная, и чуткая. А как мила
она была с ним весь вечер, расспрашивала о его работе, рассказывала про свой
дом в Орегоне, за- ставляла его рассказывать про Эль-Пасо, где родился он! В
конце концов пришел мистер Стойт и уселся между ними — молчит, а сам чернее
тучи. Пит вопросительно посмотрел на Вирджинию, и ее ответный взгляд сказал
ему: "Пожалуйста, уходи", а когда он встал пожелать спокойной ночи, она,
точно прося извинения, подарила ему еще один взгляд, такой признательный,
такой всепонимающий, такой нежный и ласковый, что при одном воспоминании об
этом на глазах у него выступили сле- зы. Лежа в темноте, он плакал от
счастья.
Ниша между окнами в спальне Вирджинии предназ- началась, несомненно,
для книг. Но Вирджиния не очень-то жаловала книги, а посему в углублении
было устроено нечто вроде маленького алтаря. Вы раздвига- ли коротенькие
белые бархатные занавесочки (в этой комнате все было белое), и там, как бы в
беседке из ис- кусственных цветов, в настоящем шелковом платье, с
премиленькой золотой короной на голове и шестью жем- чужными нитями на шее,
стояла Дева Мария, залитая ярким светом хитроумно спрятанных лампочек. Опус
тившись на колени перед этим обиталищем священной куколки, Вирджиния, босая
и в белой атласной пижаме, творила вечернюю молитву. Сегодня Дева Мария
каза- лась ей особенно доброй и благожелательной. Завтра, решила она, в то
время как губы ее шептали привычные восхваления и просьбы, завтра с утра она
первым делом отправится к швеям и попросит одну из девушек помочь ей сделать
для Девы Марии новую мантию из куска чуд- ной синей парчи, который она
купила у старьевщика в Глендейле. Мантию из синей парчи, а спереди золотую
застежку — или, еще лучше, маленький золотой шнуро- чек, который можно
завязать бантиком, чтобы концы свешивались вниз, почти к самым ногам Святой
Девы. О, это будет просто прелесть! Она пожалела, что до утра еще далеко и
нельзя пойти к швеям прямо сейчас.
Последние слова молитвы были сказаны; Вирджиния
перекрестилась и поднялась с колен. Случайно глянув при этом вниз, она, к
своему ужасу, заметила, что тем- но-пурпурный лак на втором и третьем
пальцах ее левой ноги слегка облупился. Через минуту она уже сидела на полу
у кровати — правая нога вытянута, левая, согнута в колене, поперек — и
готовилась устранить повреж- дение. Рядом с ней стоял открытый флакончик;
она взя- ли в руки маленькую кисточку, и резкий промышленный лапах ацетона
сразу перебил аромат "Shocking" Скьяпарелли, духов, которыми благоухало все
ее тело. Потом наклонилась вперед, и две пряди кудрявых каштановых полос,
отделившись от общей массы, упали ей на лоб. Большие голубые глаза под
нахмуренными бровями смотрели сосредоточенно. Кончик розового языка для вящей
собранности был зажат между зубами. "Ч-черт!" — илруг громко сказала
она: очередной мазок лег не туда, куда следует. Затем зубы и язык были тут
же приведе- ны в исходное положение.
Остановившись, чтобы дать высохнуть первому слою
чака, она перенесла осмотр с пальцев на икру и голень другой ноги. Волосы
опять начинают расти, с досадой
отметила она; скоро надо будет снова натираться этим воском. Все еще
задумчиво баюкая ногу, она вернулась мыслями к событиям минувшего дня. При
воспоминании о том, как их чуть не застукал Дядюшка Джо, по телу ее вновь
пробежал волнующий и приятный трепет. Потом она подумала о Зиге со
стетоскопом, и эта забавная кар- тина заставила ее верхнюю губку
приподняться в очаро- вательной улыбке. Да еще была эта книжка — так Дядюшке
Джо и надо, что она ее слушала. А между главами Зиг приставал к ней и
распускал руки; опять же, так Дядюшке Джо и надо, нечего за ней шпионить.
Она вспомнила, как разозлилась на Зига. Не за то, что он слишком много себе
позволяет; ведь, во-первых, так Дя- дюшке Джо и надо (правда, насчет
этого-то, про Дядюш- ку Джо, она сообразила только потом), а во-вторых, то,
что он себе позволял, было, пожалуй, даже приятно; потому что Зиг все-таки
ужасно симпатичный, а в этих вещах Дядюшку Джо как-то трудно брать в расчет
— вернее, в расчет-то его берешь, но как бы наоборот; с минусом, так
сказать; он получается меньше, чем никто, то есть если кто
...Закладка в соц.сетях
