Жанр: Драма
Через много лет
...ой первоклассный ум, и дураку достался. Нагородить столько нелепицы о
ро- мантической любви! Приплести сюда Бога и райские кущи, говорить о браке
и рафинированных формах прелюбодеяния как об откровении свыше. Да уж, глу
490
пее некуда! Впрочем, и это дело обычное. — Он вздох- нул. — Не знаю
почему, — прибавил он после паузы, — но у меня в голове часто вертятся его
строчки — не помню даже, из какого стихотворения, — что-то вроде; "и
поцелуи, как во сне, моя душа в тумане и огне". Моя душа. в тумане и огне,
вот уж ..действительно! — повторил он. — Нет, Чосер справляется с этой
темой куда лучше. Помните ?"Так, плотника жена легла с другим"*. Прелесть
как просто, без всяких экивоков и никому не нужного словоблудия! Браунинг
только и знал что болтать о Боге; но я подозреваю, что он был гораздо более
далек от реальности, чем Чосер, хотя Чосер никогда без крайней нужды Бога не
поминал. Между Чосером и вечностью стояли только его аппе титы. У Браунинга
тоже были свои аппетиты, однако кроме них, ему застило глаза невероятное
количество вздора — причем не просто вздора, но вздора тенден- циозного.
Потому что этот фальшивый мистицизм культивировался им, конечно же, не
только ради крас- ного словца. Он был средством, которое помогало Браунингу
убедить себя в том, что его аппетиты и Бог идентичны. "Так плотника жена
легла с другим",-- повторил он, входя за Джереми в кабину лифта; лифт
тронулся, и они вместе с Вермеером поехали в глав- ный вестибюль. — "Моя
душа в тумане и огне!" Уди- вительно, как меняется вся ткань нашего
существова- ния в зависимости от того, какими словами мы ее описываем. Мы
плаваем в языке, точно айсберги: че- тыре пятых скрыты под поверхностью, и
только одну пятую нашу часть овевает свежий ветер прямого, не- языкового
опыта.
Они пересекли вестибюль. Машина Проптера стояла у входа. Он сел за
руль; Джереми занял соседнее место. Они поехали по петляющей дороге вниз,
мимо бабуинов, мимо нимфы Джамболоньи, мимо Грота, миновали под- нятую
решетку и мост через ров.
— Я очень часто думаю об этом бедном мальчике, --
сказал Проптер, нарушив долгое молчание. — Такая вне- запная смерть.
— Я и не подозревал, что у него было так плохо с сер- дцем, — сказал
Джереми.
— В каком-то смысле, — продолжал Проптер, — я и себя чувствую
виноватым. По моей просьбе он помогал мне мастерить мебель. Наверное, я
задавал ему черес- чур много работы — хотя он и уверял меня, что ему это не
вредно. Мне бы сообразить, что у него есть своя гор- дость, — что он еще
слишком молод и постесняется ос- тановить меня, если я переборщу. Вот что
значит быть невнимательным и нечутким. И тебе достается, и дру- гие страдают
— те, к кому ты не проявил должного вни- мания.
Вновь наступило молчание; позади остались больни- ца и апельсиновые
рощи.
— В ранней и внезапной смерти есть что-то бессмыс- ленное, — наконец
произнес Джереми. — Какая-то вопи- ющая несуразность...
— Вопиющая? — переспросил Проптер. — Да нет, я бы не сказал. Все
остальное, что происходит с людьми, не менее несуразно. Если это и кажется
особенно несу- разным, так только оттого, что из всех возможных происшествий
ранняя смерть наиболее явно противоречит нашему представлению о
нас самих.
— О чем это вы? — поинтересовался Джереми.
Проптер улыбнулся.
— О том же, о чем и вы, — ответил он. — Если что-то кажется
несуразным, то бишь несообразным, стало быть, есть нечто, с чем оно не
сообразуется. В данном случае это нечто — наше представление о нас. Мы мним
себя свободными существами, призванными добиться в жиз- ни некоей цели.
Однако с нами сплошь и рядом проис- ходят вещи, противоречащие такой точке
зрения. Мы называем их несчастными случаями; считаем бессмыс- ленными и
несуразными. Но каков же критерий, по ко- торому мы судим? Критерием служит
картина, нарисо
ванная нашей фантазией: чрезвычайно лестный образ свободной души, которая
совершает творческий выбор и может управлятьсвоей судьбой. К несчастью,
картина эта не имеет ни малейшего отношения к обычной чело- веческой
реальности. Она изображает нас такими, каки- ми мы хотели бы быть, такими,
какими мм и впрямь могли бы стать, если бы приложили к этому необходи- мые
усилия. Для человека же, который на деле являет- ся рабом обстоятельств, в
ранней смерти нет ничего не- суразного. Это событие, вполне рядовое для той
вселенной, где он живет в действительности, — хотя, ко- нечно, не для той,
какую он себе по глупости нарисовал. Несчастный случай есть столкновение
ряда событий на уровне детерминизма с другим рядом событий на уров- не
свободы. Мы воображаем, будто наша жизнь полна случайностей, потому что
воображаем, будто наше чело- веческое существование лежит на уровне свободы.
Но это ошибка. Большинство из нас живет на механическом уровне, где события
происходят согласно законам боль- ших чисел. То, что мы называем случайным и
несураз- ным, обусловлено самой сутью мира, который мы избра- ли для
проживания.
Раздосадованный тем, что неосторожно вылетевшее у него слово дало
Проптеру возможность уличить его в непозволительном идеализме, Джереми
затих. Некото- рое время ехали молча.
— А похороны-то? — произнес наконец Джереми, ибо его ум, привыкший
всегда и во всем отыскивать анекдотические черты, обратился к конкретным
забав- ным особенностям той ситуации. — Прямо как у Рональ- да Фербэнка*!
— Он хихикнул.-- Я сказал Хабаккуку, что к статуям надо подвести паровое
отопление. Уж больно они ненатуральны на ощупь. — Он погладил рукой
воображаемую мраморную ягодицу.
Проптер, который думал об освобождении, кивнул и вежливо улыбнулся.
— А как Малдж читал службу! — продолжал Джере
ми. — Вот уж действительно, соловьем разливался! Сла- щавей и в английском
соборе не услышишь. Точно ва- зелин с ароматом портвейна. И как он объявил:
"Я есмь воскресение и жизнь"- будто говорил совершенно все- рьез, будто он,
Малдж, готов персонально гарантиро- вать это в письменном виде по принципу
"деньги на- зад": вся уплаченная за. похороны сумма будет возвращена, если
мир иной не обеспечит полного удов- летворения клиента.
— Он ведь, пожалуй что, и впрямь в это верит,-- за- думчиво сказал
Проптер.-- Не совсем, конечно, а этак полушутя, полусерьезно. Знаете как:
считаю это прав- дой, но постоянно веду себя так, словно это ложь; согласен
с тем, что это самая важная вещь на свете, но никог- да по доброй воле о
ней не думаю.
— А вы-то сами верите в это? — спросил Джереми. — Полусерьезно или
неполусерьезно? — И, когда Проптер ответил, что не верит в такую
разновидность воскресения и жизни, воскликнул: — Ага! — тоном
снисходительного папаши, который застал сына целующим служанку. — Ага!
Значит, в каком-то полусерьезном смысле воскресе- ние все-таки имеет место?
Проптер рассмеялся.
— Вполне вероятно, — сказал он.
— Что же в таком случае сталось с беднягой Питом?
— Ну, для начала,-- неторопливо произнес Про- птер, — должен сказать,
что Пит qua 1 Пит свое существо- вание прекратил.
— Тут уж всякая серьезность отпадает,-- ввернул Джереми.
— Но Питово неведение, — продолжал Проптер, — Питовы страхи и
желания — что ж, я думаю, очень воз- можно, что они до сих пор остаются в
мире источником неприятностей. Неприятностей для всех и вся, а особен- но
для себя самих. В первую очередь для себя самих, ----------------------- 1
Как (лат.).
какую бы форму им ни случилось принять.
— А если бы, допустим, Пит не был невежественным и женолюбивым, тогда
как?
— Ну, очевидно, — сказал Проптер, — тогда и непри- ятностям больше
неоткуда было бы браться. — После ми- нутного молчания он процитировал
таулеровское опре- деление Бога: — "Бог есть бытие, удаленное от всякой
твари, свободная мощь, чистое делание".
Они свернули с главной дороги на обсаженную переч- ными деревьями
аллею, которая вилась между зеленых лужаек студенческого городка Тарзана.
Впереди замая- чила новая Аудитория, здание в строгом романском сти- ле.
Проптер поставил свой старенький "форд" среди блестящих "кадиллаков",
"крайслеров" и "паккардов", выстроившихся у входа; они вошли внутрь.
Фотокоррес- понденты в холле глянули на них, мигом определили, что вошедшие
не являются ни банкирами, ни кинозвез- дами, ни юрисконсультами, ни
представителями церкви, ни сенаторами, и презрительно отвернулись.
Студенты уже расселись по местам. Под их взглядами Джереми и Проптер
прошли к рядам, отведенным для почетных гостей. Какой разительный контраст!
Здесь, в переднем ряду, находился Сол Р. Катценблюм, президент "Авраам
Линкольн пикчерс инкорпорейтед" и активный борец за Моральное
Перевооружение; бок о бок с ним сидел епископ Санта-Моники; здесь же был и
мистер Песчеканьоло из Банка Дальнего Запада. Великая герцо- гиня Евлалия
сидела около сенатора Бардольфа, а во вто- ром ряду они заметили двоих
братьев Энгельс и Глорию Боссом, беседующих о чем-то с контр-адмиралом
Шотоверком. Оранжевое одеяние и длинная волнистая борода принадлежали Свами
Йогалинге, основателю Школы Личности. Следующим был вице-президент "Консоль
ойл", потом миссис Вагнер...
Неожиданно во всю мощь грянул орган. Под звуки гим- на Тарзана-колледжа
показалась процессия преподавателей. Парами, в мантиях, капюшонах и шапочках
с кистями,
доктора богословия, философии, естественных наук, юриспруденции, изящной
словесности, музыки проше- ствовали по проходу и поднялись на сцену — там,
у задника, широким полукругом стояли приготовленные для них стулья. Посреди
сцены возвышался пюпитр; над ним возвышался доктор Малдж. Пюпитр ему, конечно
же, был не нужен; ибо Малдж гордился своим умением говорить
практически бесконечно без всяких бумажек. Пюпитр поставили, дабы оратор мог
довери- тельно склониться над ним или, держась за него, пыл- ко откинуться
назад, дабы он мог энергично пристук- нуть по нему кулаком или совершить
эффектную прогулку на несколько шагов в сторону с последующим возвращением.
Орган смолк. Доктор Малдж начал свою речь — на- чал, разумеется, с
комплиментов мистеру Стойту. Мистер Стойт, чье великодушие... Мечта, ставшая
реальностью... Воплощение идеала в камне... Человек, наделенный да- ром
Предвидения. Без Предвидения люди погибли бы... Но этот Человек обладает
даром Предвидения... Он предвидит будущую судьбу Тарзана... Средоточие, фокус,
светоч... Калифорния... Новая культура, более раз- витая наука, более
высокая духовность... (Тембр голоса Малджа менялся от фагота к трубе. От
вазелина с лег- ким душком портвейна до холестерина в химически чи- стом
виде.) Но, увы (тут голос трогательно упал, при- обретя
саксофонно-ланолиновую окраску), увы... Лишен возможности быть сегодня с
нами... Внезапное трагичес- кое событие... Юноша, унесенный смертью на
пороге жизни... Вел исследования в тех областях науки, кото- рые, осмелится
он сказать, столь же близки мистеру Стойту, как и сферы служения обществу и
культуре... Тяжелый удар... Необычайно чуткое сердце в условиях грубой
действительности... Домашний врач настоял на полной и немедленной смене
обстановки... Но несмотря на физическое отсутствие, душой он здесь... Мы
чув- ствуем его среди нас... И это вдохновляет всех, и пожи
лых, и юных... Светоч Культуры... Будущее... Идеа- лы... Победа духа... За
плечами великие свершения... Господь осенил наш городок своим
благословением... Да укрепимся в помыслах наших... Выше.... Дальше...
Больше... Вера и Надежда... Демократия... Свобода... Нетленное наследие
Вашингтона и Линкольна... Слава, которая ожидает Грецию, возрожденную на
бреге Тихо- го Океана... Знамя... Миссия... Явное предначертание... Воля
Божья... Тарзана...
Наконец все было сказано. Зазвучал орган. Процессия
преподавателей двинулась к выходу. За ней потяну- лись почетные гости.
Снаружи, на солнечном свету, Проптера задержала
миссис Песчеканьоло.
— По-моему, это была удивительно вдохновенная речь, — с жаром сказала
она.
Проптер кивнул.
— Чуть ли не самая вдохновенная из всех речей, ка- кие я только
слышал. А я, Бог свидетель, — добавил он, — наслушался их на своем веку
предостаточно.
Даже по Лондону был разлит жидковатый солнечный
свет — свет, который по мере приближения автомобиля к менее задымленным
пригородам становился все силь- нее. И ярче, пока наконец где-то около Ишера
дорога не заблестела под лучами великолепнейшего весеннего утра.
На заднем сиденье машины распростерся по диагонали
мистер Стойт, укрытый шерстяным пледом. Он попрежнему регулярно принимал
успокаивающее — прав- да, теперь это было нужно скорее ему самому, чем его
врачу, — и просыпался как следует только ко второму завтраку.
Бледная и с грустными глазами, погруженная в свои
печали, которые пять дней дождя над Атлантикой и еще три лондонского тумана
так и не смогли хоть немного развеять, Вирджиния молчаливо сидела впереди.
За рулем (ибо он решил, что шофера в эту поездку брать не стоит)
беспечно насвистывал доктор Обиспо; время от времени он даже пел вслух --
пел "Stretti, stretti, nell estasi damor" 1; пел "Нам маленькая ча- рочка
вреда не принесет" ; пел "Мне снилось, что дом мой — роскошный чертог"*. Он
был в столь радужном настроении отчасти благодаря прекрасной погоде --
весна, весна, звенят ручьи, подумал он про себя, не говоря уж о прочих
мелочах вроде чистотела, анемо- нов, что бы под этим ни подразумевалось,
примул с гулянки. Разве забудет он свое удивление, вызванное неожиданными
упоминаниями англичан о ежедневных гулянках? Оказывается, они не имели в
виду ничего более предосудительного, нежели обыкновенные про- гулки. "Сходим
на гулянку, наберем примул". Заме- чательная кишечная флора! Лучше даже, чем
у кар- пов. Что являлось второй причиной его довольства жизнью. Они держали
путь к двум старым леди Хоберк — быть может, их ожидали там новые сведения
о Пятом графе, благодаря которым выяснится что-ни- будь важное о связи между
старением, жирными спир- тами и кишечной флорой карпов.
Шутливо подражая манере оперного солиста, он за- пел снова.
— Мне сни-илось, что до-ом мой — роско-ошный чер- тог, — объявил он,
— и сло-ово мое — зако-о-он. Что вся- кий, кто ступит на мо-ой порог,
жаждет быть моим вер- ным рабо-о-ом.
Вирджиния, которая сидела рядом, окаменев от горя, внезапно в ярости
обернулась к нему.
— Ради всего святого! — почти взвизгнула она,
нару---------------------------
1 Теснее, теснее в любовном экстазе (итал.). — Неаполитанская
песенка.
шив молчание, длящееся от самого Кингстона-апонТемс. — Нельзя посидеть
спокойно?
Обиспо игнорировал ее выпад; начиная следующую строку, он
удовлетворенно усмехнулся про себя, отме- тив, что она теперь имеет к нему
самое прямое отноше- ние:
— Сокровищ втодва-алах не сче-есть...
Нет, это, конечно, преувеличено. Не то чтобы не счесть. Так себе,
скромненькое состояньице. Хватит на спокойную жизнь и на долгие
исследования; и не надо убивать время на эти орды больных, которым лучше
было бы помереть. Двести тысяч долларов наличными и четыре тысячи пятьсот
акров земли в долине Сан-Фелипе — Дядюшка Джо божится, что туда вот-вот
проведут воду для орошения. (Пусть только попробуют не прове- сти — ох и
достанется тогда старому хрычу да орехи!) "Остановка сердца вследствие
миокардита на почве рев- матизма". За такое свидетельство о смерти он мог бы
потребовать куда больше двухсот тысяч. Особенно если учесть, что его помощь
этим не ограничивалась. Нет, сэр! Надо было еще убрать всю эту грязь
(светло-корич- невым костюмом стоимостью в девяносто пять долларов
пришлось-таки пожертвовать). Надо было обезопасить себя от внезапного
появления слуг; уложить в постель Детку, предварительно впрыснув ей большую
дозу мор- фия; добиться от ближайших родственников разрешения на кремацию --
слава Богу, что единственным родствен- ником оказалась сестра, которая жила
в Пенсаколе, Флорида, и из-за стесненных обстоятельств не могла позволить
себе приехать в Калифорнию на похороны. А еще (самое щекотливое) были поиски
нечистого на руку владельца похоронного бюро; встреча с мошенником, показавшимся
подходящим; разговор с туманными намека- ми на несчастный случай,
который не следует предавать огласке, на деньги, которые, конечно же,
представля- ют собой вопрос второстепенный; затем, после короткой лицемерной
речи хозяина о том, что помочь почитаемо
му горожанину избежать неприятных пересудов — его долг, резкая смена тона,
деловая констатация неумоли- мых фактов и перечисление необходимых мер,
торговля о цене. В конце концов мистер Пенго согласился не за- мечать дырок
в голове Пита всего лишь за двадцать пять тысяч долларов.
— Сокровищ в подва-алах не сче-есть, мой род просла-авлен во веки
веков. — Да, определенно, подумал Обиспо, определенно, он мог бы
потребовать гораздо больше. Но зачем? Он человек разумный; почти, мож- но
сказать, философ; без особых амбиций, не гоняет- ся за мирской славой, а
потребности его до того про- сты, что даже самая настоятельная из них,
помимо тяги к научным исследованиям, в огромном числе слу- чаев может быть
удовлетворена практически даром — а то и в выигрыше останешься, как тогда,
когда мис- сис Боянус преподнесла ему в знак уважения портси- гар из чистого
золота; да есть ведь еще Жозефинины жемчужные запонки и те, другие, --
зеленые, эмале- вые, с его монограммой из бриллиантов, подарок ма- лютки,
как бишь ее...
— Но я сча-астлив вдвойне-е, потому-у что я тот,-- пропел он, для
вящей убедительности повышая голос и пуская в ход пылкое тремоло, — с кем
поныне твоя-а любо-овь, с кем поны-ыне твоя-а любо-овь, с кем поны- не, --
повторил он, на миг оторвал взор от портсмутской дороги и, подняв брови, с
ироническим любопытством заглянул в лицо отвернувшейся от него Вирджинии,--
поны-ыне твоя-а любо-овь,-- и, в четвертый раз, с нео- бычайной энергией и
подъемом, — с кем поны-ы-ы-ыне твоя-а-а любо-о-овь.
Он еще раз поглядел на Вирджинию. Детка смотрела прямо перед собой,
прикусив нижнюю губу, словно ей было больно и она сдерживалась, чтобы не
закричать.
— Мой сон в руку? — Вопрос сопровождался волчь- ей улыбкой.
Девушка не отвечала. С заднего сиденья доносился
бульдожий храп Стойта.
— Я тот, с кем поны-ы-ыне твоя-а любо-о-овь? — про- должал настаивать
он, переводя машину в правый ряд и прибавляя скорость, чтобы обогнать
колонну армейских грузовиков.
Детка освободила губу и сказала:
— Убила бы.
— Да уж конечно, — согласился Обиспо. — Но ты это- го не сделаешь.
Потому что твоя любо-о-о-овь со мной. Вернее,-- продолжал он, и улыбка его с
каждым словом становилась все шире и плотоядное, — ты любишь не меня; ты
любишь... — Он сделал короткую паузу. — Лад- но, давай назовем это более
поэтическим словом,-- пото- му что от поэзии ведь еще никто не уставал,
правда? — ты любишь Любо-о-о-овь, ты так любишь Любо-о-о-овь, что у тебя
просто рука не поднимется меня шлепнуть. Ведь как ни крути, а именно я
регулярно обеспечиваю тебя Любо-о-о-овыо. — Он снова запел: — Мне
сни-илось, что я-а сглупи-и-и-ил и сби-ился с прямо-ой доро-оги...
Вирджиния зажала уши ладонями, чтобы не слышать этого голоса --
неумолимого голоса правды. Потому что Обиспо, как это ни горько, был прав.
Даже после смер- ти Пита, даже после ее обещания Пресвятой Деве, что это
больше никогда, никогда не случится опять, — это все-таки случилось опять.
Обиспо продолжал импровизировать:
— Потому-у что всегда-а по ноча-ам выходил, не при- крыв свои голые
но-оги...
Вирджиния еще плотнее зажала уши. Это все-таки случилось опять,
несмотря на то, что она была против, несмотря на то, что она ругала его,
отбивалась, царапа- лась; но он только смеялся и делал свое дело; а потом
она вдруг почувствовала себя слишком усталой, чтобы отбиваться дальше.
Слишком усталой и слишком несча- стной. Он получил то, что хотел; а самое
ужасное, что и она, кажется, хотела того же — верней, не она, а ее
несчастья; потому что наступило временное облегчение;
ей удалось забыть эту кровь; удалось заснуть. На сле- дующее утро она
презирала иненавидела себя как ни- когда.
— У меня были замки и трон золотой, — пел Обиспо, затем перемел на
прозу,-- а также фетиши у святые мощи, мантры и прочая тарабарщина, ризы;
карнизы, Но я счастлив вдвойне, потому что я тот — или лучше "со мной",
чтобы вышло в рифму, — он поднатужился, дабы вложить в последний пассаж
максимум красоты и проникновенности,-- и поны-ыне твоя-а любо-овь, и
поны-ынетвоя-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-аа...
— Замолчи! — изо всех сил выкрикнула Вирджиния.
От ее крика-проснулся Дядюшка Джо.
— Что такое? — испуганнно спросил он.
— Ей не нравится, как я
пою,-- отозвался Обиспо.-- Почему бы это, скажите на милость? У меня
прелестный голос. Идеально подходит для небольших аудиторий, вроде этого
автомобиля. — Он рассмеялся от души. Ужимки Детки, разрывающейся между
Приапом* и Свя- щенным гротом, чрезвычайно забавляли его. Вместе с
прекрасной погодой, примулами с гулянки и перспекти- вой окончательно
прояснить роль стеринов в процессе старения они поддерживали его отменное
расположение духа.
Они достигли усадьбы Хоберков около половины две- надцатого.
Привратницкая пустовала; Обиспо пришлось выйти и открыть ворота самому.
Центральная аллея усадьбы поросла травой, парк ус- пел вернуться в
состояние первобытного запустения. Вывороченные бурями деревья гнили там,
где упали. На стволах живых огромными булками белели грибыпаразиты.
Декоративные посадки превратились в ма- ленькие джунгли, густо заросшие
куманикой. Гречес- кий бельведер на холмике у аллеи .лежал в руинах. Дорога
сделала поворот, и впереди открылся дом эпо- хи Якова I — одно его крыло
сохранилось в первона- чальном виде, другое украшали чужеродные готические
пристройки девятнадцатого века. Живая изгородь из тиса разрослась, образовав
сплошную высокую стену. О местоположении некогда разбитых в строгом порядке
клумб можно было догадаться по пышным зеленым кругам щавеля,
прямоугольникам и полумесяцам кра- пивы и осота. Из неряшливо торчащей
пучками травы на дальней заброшенной лужайке едва выглядывали крокетные
воротца.
Обисио остановил машину у подножия главной лест- ницы и вышел. В тот же
миг из тисового туннеля выныр- нула маленькая девочка, лет восьми-девяти.
Заметив ав- томобиль и людей, она замерла, явно подумывая об отступлении,
потом, ободренная мирным видом ново- прибывших, шагнула вперед.
— Глядите, чего у меня есть, — сказала она на нели- тературном
южноанглийском и протянула им противо- газ, держа его, как корзинку. Он был
до половины на- полнен примулами и цветами пролески.
Обиспо возликовал.
— С гулянки! — закричал он. — Ты принесла их с гу- лянки! — Он
потрепал ребенка по волосам цвета пак- ли.-- Тебя как зовут?
— Милли, — ответила девочка; затем добавила с нот- кой гордости в
голосе: — Я не ходила в одно место уже целых пять дней.
— Пять дней?
Милли торжествующе кивнула.
— Бабуля говорит, меня надо сводить к доктору. — Она снова кивнула и
улыбнулась ему с видом человека, только что объявившего о своей скорой
поездке на Бали*.
— По-моему, твоя бабуля совершенно права, — ска- зал Обиспо. — Она
здесь живет?
Девочка утвердительно кивнула.
— Она на кухне, — ответила она и невпопад добави- ла: — Она глухая.
— А как насчет леди Джейн Хоберк? — продолжал
Обиспо. — Она тоже здесь живет? И другая — леди Энн, кажется?
Девчушка снова кивнула. Затем на .лице ее появилось
озорное выражение.
— У леди Энн знаете что? — спросила она,
— Что? .
Милли поманила его поближе к себе; он нагнулся и
подставил ухо.
— У нее в животе бурчит, — прошептала она.
— Да ну!
— Как будто птички поют, — поэтически добавила девочка.
— Это у нее так после завтрака.
Обиспо снова потрепал ее по голове и сказал:
— Нам бы надо побеседовать с леди Энн и леди
Джейн.
— Побеседовать? — почти испуганно повторила девчушка.
— Может быть, ты сбегаешь попросишь бабулю, чтобы
она нас проводила?
Милли помотала головой.
— Она не согласится. Бабуля никому не разрешает к
ним ходить. Тут как-то приходили насчет этих штук. — Она подняла
противогаз. — И леди Джейн так разозли- лась, ужас. А потом разбила своей
палкой лампу, ну, нечаянно — бамс! — и стекло вдребезги, по всему полу
осколки полетели. Так смешно было!
— Молодчина, — сказал Обиспо. — А еще посмеяться
не хочешь?
Девочка посмотрела на него с подозрением.
— Вы это про что?
Обиспо напустил на себя заговорщический вид и понизил
голос до шепота:
— Про то, что ты можешь пустить нас внутрь через
какой-нибудь черный ход, и мы все пойдем на цыпоч- ках, вот так,-- он
продемонстрировал, как, на
...Закладка в соц.сетях
