Жанр: Драма
Через много лет
...его Погребах хранили контра- бандные Напитки и
прочий товар, переправляемый в
461
Столицу из Хампшира и Сассекса. Чтобы успокоить свою Жену, которая
смертельно боится потерять в этом Лабиринте ребенка, нынешний Владелец Дома
замуро- вал часть переходов; однако даже то, что осталось, дос- тойно
именоваться настоящими Катакомбами. Можно с уверенностью сказать, что в
таких Подвалах никто не помешает человеку развлекаться согласно своим
Вкусам, какими бы эксцентричными они ни были". — Джереми взглянул на Обиспо
поверх записной книжки. — Звучит довольно-таки зловеще, вы не находите?
Доктор пожал плечами.
— Кто же любит, когда ему мешают, — с ударением сказал он. — Кабы у
меня был подвальчик вроде граф- ского, скольких хлопот можно было бы
избежать...-- Он не стал развивать эту тему, и по лицу его промелькнула
тень: он подумал о Джо Стойте и о том, что нельзя же давать ему снотворное
бесконечно, черт бы его побрал!
— Итак, дом он купил, — сказал Джереми, который тем временем читал
про себя. — Произвел ремонт и сде- лал кое-какие добавления в готическом
стиле. А под зем- лей, в конце длинного коридора на глубине сорока пяти
футов, устроил себе комнату. И обнаружил, к своей ра- дости, что там есть
скважина с водой и еще одна шахта, которая уходит на огромную глубину и
может быть ис- пользована как отхожее место. И там совершенно сухо, и
достаточно воздуха, и...
— Да что ему там делать-то, внизу? — нетерпеливо спросил Обиспо.
— Почем я знаю? — ответил Джереми. Он пробежал страницу глазами. — В
настоящий момент, — сказал он, — наш Божий одуванчик произносит перед
Палатой лордов речь в защиту "Билля о реформе"*.
— В защиту? — недоуменно спросил Обиспо.
— "Когда до нас стали доходить первые вести о Французской Революции,
— прочел Джереми, — я драз- нил приверженцев разных политических Партий
слова- ми: "Бастилия пала; да здравствует Бастилия". С тех
пор как начались те удивительно бессмысленные Собы- тия, минуло сорок три
года, и справедливость моих слов была подтверждена появлением новых Тираний
и реставрацией старых. Поэтому я могу теперь сказатьс абсолютной
Уверенностью: "Привилегии пали ,да здравствуют Привилегии". В основной своей
массе люди не способны к Эмансипации и слишком глупы для того, чтобы
управлять собственной Судьбой. Власть всегда будет в руках Тиранов и
Олигархов. У меня весьма и весьма низкое Мнение о Пэрстве и Дворянах-землевладельцах;
но сами они, по-видимому, ставят себя еще ниже. Они
считают, что Баллотировка лишит их Власти и Привилегий, тогда как я уверен,
что даже с помощью той малой толики Благоразумия и Сноровки, какую отпустила
им скупая природа, они легко смогут сохранить нынешние Преимущества. А коли
так, пусть Чернь тешит себя Голосованием. Вы- боры — это бесплатный
спектакль с Панчем и Джуди*; Правители устраивают его, дабы сбить с толку
своих Подданных".
— Вот посмеялся бы он, глядя на теперешние выбо- ры у фашистов и
коммунистов! — сказал Обиспо.-- Кстати, а сколько ему было лет, когда он
сочинил эту речь?
— Сейчас сообразим.--Джереми немного помедлил, высчитывая в уме" потом
ответил: — Девяносто четыре.
--Девяносто четыре! — повторил Обиспо. — Ну, если это не рыбьи
потроха, тогда уж я не знаю что.
Джереми снова обратился к дневнику.
— В начале тридцать третьего он снова видится с пле- мянником и
племянницей по случаю дня рождения Ка- ролины — ей шестьдесят пять.
Каролина теперь носит рыжий парик, старшая ее дочь умерла от рака, младшая
несчастлива с мужем и ищет поддержки в религии, сын, уже полковник, играет и
делает долги, надеясь, что родители расплатятся за него. В общем и целом,
как заме- чает граф, "вечер удался на славу".
— А про подвал ничего? — с сожалением спросил Обиспо.
— Нет; но его домоправительница, Кейт, заболела, и он стал давать ей
потроха карпов.
Обиспо немедленно заинтересовался этим новым по- воротом.
— И что? — спросил он.
Джереми покачал головой.
— Следующая запись о Мильтоне, — сказал он.
— О Мильтоне? — с негодованием и отвращением воскликнул Обиспо.
— Он говорит, что религия существует лишь благода- ря красочности и
неумеренности языка, пример которо- го дают мильтоновские поэмы.
— Может, он и прав, — раздраженно сказал Обис- по. — Но я хочу
знать, что случилось с его домохозяй- кой.
— Она, очевидно, жива, — сказал Джереми. — Пото- му что тут есть
маленькое замечание о том, как утоми- тельна чересчур пылкая женская
привязанность.
— Утомительна! — повторил Обиспо. — Это еще мяг- ко сказано. Бывает,
что прилипнут как банный лист.
— Он, кажется, не против эпизодических измен. Тут есть запись насчет
некой молодой мулатки. — Он помед- лил, затем, улыбаясь, продолжал: --
Очаровательное создание. "Она сочетает животную тупость Готтентота со злобой
и жадностью Европейца". После чего старый джентльмен отправляется в
Фарнемский замок, обедает там с епископом Уинчестерским и находит его бордо
скверным, портвейн — отвратительным, а умственные способности --
заслуживающими глубокого презрения.
— И ничего о здоровье Кейт? — настойчиво повторил Обиспо.
— А зачем ему о нем говорить? Он считает, что это само собой
разумеется.
— А я-то надеялся, что он человек науки, — почти жа- лобно произнес
Обиспо.
Джереми рассмеялся.
— Странные у вас представления о пятых графах и десятых баронах. Чего
это ради они должны быть людь- ми науки?
Обиспо не нашелся с ответом. Наступила пауза; Джереми
начал новую страницу.
— Черт меня побери! — вырвалось у него.-- Он про- чел "Анализ
человеческого разума" Джеймса Милля*. В девяносто пять лет. Это, по-моему,
почище, чем омоло- женная домоправительница и мулатка. "Обыкновенный Дурак
просто глуп и невежествен. Чтобы стать Великим Дураком, человеку надо много
учиться и иметь выдаю- щиеся способности. К чести мистера Бентама и его Присных
следует сказать, что их Дурость всегда была самой высшей марки.
"Анализ" Милля — это настоящий Ко- лизей глупости". А следующая запись о
маркизе де Саде. Кстати,--вставил Джереми, подняв глаза на Обиспо, — когда
вы думаете вернуть мне мои книжки?
Обиспо пожал плечами.
— Когда вам угодно, — ответил он. — Они мне уже не нужны.
Джереми попытался скрыть свою радость и, кашлянув,
вновь перевел взгляд на дневник.
— "Маркиз де Сад, — вслух прочел он, — был чело- век необычайно
одаренный, хотя, к сожалению, с рас- строенной психикой. По-моему,
Совершенства мог бы достичь Автор, сочетающий в себе черты Маркиза, Епископа
Батлера* и Стерна". — Джереми остановился. — Маркиза, Епископа
Батлера и Стерна,-- медленно по- вторил он.-- Спору нет, сочиненьице вышло
бы отмен- ное! — Он стал читать дальше:- "Октябрь тысяча во- семьсот
тридцать третьего. Временно деградировать тем приятнее, чем выше тот
светский и интеллектуаль- ный Уровень, с которого вы нисходите и к которому
воз- вращаетесь по завершении акта Деградации". Недурно сказано,-- заметил
он, подумав о своих троянках и о пятницах в Мэйда-Вейл. — Весьма недурно.
Так — где
мы остановились? Ах да. "Христиане любят толковать о Боли, но все их
рассуждения — не по существу. Ибо самые важные Свойства Боли таковы:
Несоответствие между силой физических страданий и их незначитель- ными
причинами; и то, каким образом, парализуя все способности тела и делая его
совершенно беспомощным, она идет против Цели, поставленной перед нею самой
Природой: ведь ей следует предупреждать человека об Опасности, грозящей ему
извне или изнутри. В связи c Болью это пустое слово, Бесконечность, почти
обретает смысл. Иначе обстоит дело с Удовольствием; ибо Удо- вольствие
строго ограничено, и любая попытка раздви- нуть эти границы приводит к его
трансформации в Боль. Посему доставлять другим Удовольствие — занятие для
возвышенного Ума не столь заманчивое, нежели причи- нять им Боль. Дарить
Удовольствие в ограниченном ко- личестве есть поступок чисто человеческий;
погружать же в бесконечную Стихию, называемую Болью, есть Деяние
божественное, истинное Священнодействие".
— В мистику ударился на старости лет,-- недоволь- но сказал Обиспо.--
Рассуждает прямо как наш Проптер.-- Он закурил сигарету. Наступило молчание.
— Послушайте-ка, — вдруг взволнованным голосом воскликнул Джереми.--
"Одиннадцатое марта тысяча восемьсот тридцать третьего. Вследствие
преступного небрежения Кейт Присцилле удалось бежать из нашей подземной
Камеры. Имея на теле доказательства того, что в течение нескольких недель
она служила объектом моих Опытов, девчонка держит в руках мою Репутацию, а
возможно, даже Свободу и Жизнь".
— Это, наверное, и есть то, о чем вы говорили по до- роге сюда, --
заметил Обиспо. — Последний скандал. Что там случилось?
— По-видимому, девица рассказала свою историю, — ответил Джереми, не
отрывая взгляда от записной книжки. — Иначе как объяснить присутствие этой
"враж- дебной Черни", о которой он вдруг принялся рассуж
дать? "Гуманность людей обратно пропорциональна их Численности. Толпа не
более гуманна, чем Лавина или Ураган. По своему моральному и
интеллектуальному уровню этот сброд стоит ниже стада свиней или стаи
шакалов".
Обиспо откинул назад голову и разразился своим обычным, на удивление
громким металлическим смехом.
— Замечательно! — сказал он. — Просто замечатель- но! Трудно
придумать более типичный образчик челове- ческого поведения. Человек ведет
себя как недочеловек, а потом становится разумным с целью доказать, что на
самом-то деле он сверхчеловек. — Доктор потер руки. — Прелесть! — сказал
он, затем добавил: — Ладно, послу- шаем дальше.
— Ну, насколько я понимаю, — промолвил Джере- ми, — они вынуждены
были прислать из Гилфорда роту солдат, чтобы оградить дом от толпы. А судья
подписал ордер на арест; но с этим покамест не торопятся, прини- мая во
внимание его возраст и общественный вес и бо- ясь шума, который вызовет
открытый суд. Ага, а теперь они решили послать за Джоном и Каролиной. Отчего
старый джентльмен впал в настоящую ярость. Но он бес- помощен. Так что они
приезжают в Селфорд; "Кароли- на в своем оранжевом парике и Джон — ему
семьдесят два года, но выглядит он лет на двадцать старше меня, — а ведь
мне уже исполнилось двадцать четыре, когда мой Брат, едва достигший
совершеннолетия, столь опромет- чиво женился на дочери какого-то адвокатишки
и полу- чил по заслугам, родив этому Адвокату Внука, коего я всегда презирал
за низкое происхождение и куцый умишко; однако недосмотр публичной Девки
привел к тому, что теперь он имеет возможность навязать мне свою Волю".
— Трогательное воссоединение семьи,-- сказал Обис- по. — В детали он,
наверное, не вдается?
Джереми покачал головой.
— Не вдается,-- ответил он.-- Здесь описан только
общий ход переговоров. Семнадцатого марта они сказа- ли ему, что он сможет
избежать суда, если безвозмездно передаст им ненаследуемое имущество,
закрепит за ними доходы с наследуемых имений и позволит заключить себя в
частную психиатрическую лечебницу.
— Весьма жесткие условия!
— Он и отказался,-- продолжал Джереми, утром восемнадцатого.
— Крепкий старикашка!
— "Частные сумасшедшие дома,--прочел Джереми, — это частные застенки,
где наемные Палачи и Тю- ремщики, неподвластные Правительству и Судебным
Органам, защищенные от полицейских Проверок и даже от визитов мягкосердечных
Филантропов, вершат свои темные дела, продиктованные соображениями фамильной
Мести и их собственной Злобой".
Восхищенный Обиспо захлопал в ладоши.
— Еще одна милая человеческая черта! — вскричал он. — Это ж надо --
визиты мягкосердечных филантро- пов! — Он громко расхохотался.-- Наемные
палачи! Похоже на речь кого-нибудь из отцов-основателей*. Ве- ликолепно! А
потом вспоминаешь о кораблях, набитых рабами, и о малютке Присцилле. Это
почти как фельд- маршал Геринг, осуждающий грубое обращение с живот- ными.
Наемные палачи и тюремщики, — повторил он со вкусом, точно смакуя нежную
конфетку, медленно таю- щую во рту.-- Каков же был следующий шаг? — спросил
он.
— Ему сказали, что его будут судить, приговорят и сошлют на каторгу. А
он ответил, что лучше уж катор- га, чем частная лечебница. "После этого
стало ясно, что мои драгоценные племянничек с племянницей зашли в тупик. Они
поклялись, что в сумасшедшем доме со мной будут обращаться туманно. Я
ответил, что не верю их слову. Джон заговорил о чести. Я сказал, ну конечно
же, честь Адвокатишки, и напомнил, как законники прода- ют свои убеждения за
известную Мзду. Тогда они стали
умолять, чтобы я принял их предложения ради доброго имени Семьи. Я ответил,
что доброе имя Семьи мне без- различно, однако у меня нет желания
подвергаться уни- зительному публичному Суду и претерпевать лишения и муки,
связанные со Ссылкой. Я готов, сказал я, принять любую разумную альтернативу
Суду и Каторге; но под ее разумностью я понимаю какого-либо рода Гарантию
того, что не буду страдать, попав в их руки. Их слово чести Гарантией для
меня не является; не соглашусь я и на то, чтобы меня поместили в Заведение,
где я буду вверен заботам Врачей и Санитаров, состоящих на жа- лованье у
людей, в чьих интересах уморить меня воз- можно скорее. Посему я отказался
подписывать всякое Соглашение, по которому их Власть надо мною будет
превышать мою Власть над ними".
— Вот вам вся суть дипломатии, коротко и ясно, — сказал Обиспо. --
Если бы только Чемберлен разобрал- ся в ней чуть получше, прежде чем
отправляться в Мюн- хен! Конечно, по большому счету это мало что изменило
бы, — добавил он. — Потому что политики в конце кон- цов ничего не решают:
национализм всегда обеспечит каждому поколению хотя бы одну войну. Так было
в прошлом, и можете быть уверены — в будущем он тоже свое возьмет. Но как
же наш старый джентльмен думает применить этот дипломатический принцип на
практике? Ведь все козыри на руках у родственничков. Чем же он думает их
донять?
— Пока не знаю, — отвечал Джереми из глубин запе- чатленного на
бумаге прошлого. — Он тут опять пустил- ся в философствования.
— Да ну? — удивленно сказал Обиспо. — Его же вотвот арестуют!
— "Было время, — прочел Джереми, — когда я считал, что все Усилия
Рода Человеческого направлены к одной Точке, расположенной примерно
посередине женского Тела. Сегодня я склонен думать, что по влиянию на человеческие
Поступки и образ Мыслей Тщеславие и Алч
ность далеко превосходят Похоть". И так далее. Когда он, черт возьми, опять
заговорит о деле? Может, и ни- когда — с него станется. А нет, кое-что
нашел: "Двад- цатое марта. Сегодня Роберт Парсонс, мое доверенное Лицо,
вернулся из Лондона и привез в своей Карете три прочных сундука с золотыми
Монетами и Банкнотами на сумму в двести восемнадцать тысяч фунтов — такова
выручка от продажи моих Ценных Бумаг и тех юве- лирных Изделий, столового
Серебра и произведений Искусства, кои оказалось возможным продать в столь
короткий срок и за Наличные. Будь у меня побольше времени, я выручил бы не
менее трехсот пятидесяти тысяч фунтов. Я отношусь к этой потере философски,
ибо суммы, которой я располагаю, вполне достаточно для моих целей".
— Для каких целей? — спросил Обиспо.
Джереми не спешил с ответом. После недолгой паузы он озадаченно покачал
головой.
— Что происходит, скажите на милость? — произнес он.-- Вот
послушайте: "Мои похороны будут проведе- ны со всей Торжественностью,
приличествующей моему высокому Положению и исключительным Достоинствам. Джон
и Каролина проявили мелочность и неблагодар- ность, возражая против крупных
расходов, однако мое Решение было твердо: погребальный Обряд должен Стойть
Четыре Тысячи Фунтов, и ни пенни меньше. Единственно, о чем я сожалею,-- это
то, что мне не удастся покинуть мое подземное Убежище, дабы воо- чию увидеть
сие скорбное Шествие и посмотреть, как новоиспеченные Граф и Графиня будут
изображать на своих увядших лицах безутешное Горе. Сегодня к ве- черу мы с
Кейт спустимся в Подземелье, а завтра ут- ром Мир услышит известие о моей
смерти. Тело дрях- лого Нищего уже тайно доставлено сюда из Хазлмира и
займет мое место в Гробу. Сразу после Погребения новый Граф со-своей
Графиней уедут в Гонистер на постоянное жительство, а здесь останутся только
Пар
сонсы — они будут присматривать за домом и удовлет- ворять наши
материальные нужды. Привезенные Парсонсами из Лондона Золото и Банкноты уже
спрятаны в подземном Тайнике, известном лишь мне одному; условлено, что
каждого Первого Июня, вплоть до моей смерти, я буду передавать но пять тысяч
фунтов Джо- ну, или Каролине, или, если они умрут прежде меня, их Наследнику
или какому-нибудь облеченному долж- ными Полномочиями Представителю Рода. Я
льщу себя мыслью, что эта мера поможет заполнить Место, пред- назначенное
для нежных Чувств, коих они определен- но не испытывают". И все, — сказал
Джереми, подни- мая глаза.-- Дальше ничего нет, только пара чистых страниц.
И ни единого слова.
Наступило долгое молчание. Обиспо снова вскочил и принялся шагать по
комнате.
— И никто не знает, сколько этот старый хрыч про- жил на самом деле?
— наконец спросил он.
Джереми покачал головой.
— Разве что родственники. Может быть, те две ста- рые леди...
Обиспо остановился перед ним и стукнул кулаком по столу.
— Я отплываю в Лондон следующим кораблем, — эф- фектно объявил он.
На этот раз даже детская больница не принесла Стойту искомого утешения.
Улыбки сестер отличались сегод- ня особенной теплотой. Молодой врач,
попавшийся боссу в коридоре, был с ним чрезвычайно почтителен. Выздоравливающие,
как всегда, кричали "Дядюшка Джо!" с самым бурным воодушевлением,
а на лицах больных, стоило ему остановиться у их кровати, мгновенно
вспыхивала ра- дость. Игрушки, которые он раздавал, принимались как
обычно, иногда с шумным восторгом, иногда же (что было более трогательно) в
счастливом молчании, ибо изумление и недоверчивость временно лишали маленьких
пациентов дара речи. Обходя разные палаты, он, как и в прошлые дни,
видел множество жалких телец, деформированных скрофулезом и параличом, и
измож- денные, выражающие покорность личики крохотных страдальцев, видел
умирающих ангелочков, невинных мучеников и курносых сорванцов, которых
приковала к постели неотвязная боль.
Прежде все это вызывало у него приятное чувство — ему хотелось
плакать, но одновременно хотелось и громко ликовать, и гордиться: гордиться
тем, что он че- ловек, как и эти детишки, такие стойкие и мужествен- ные; а
еще тем, что он так много сделал для них, дал им лучшую лечебницу в штате и
все самое лучшее, что только можно купить за деньги. Но сегодня его визит не
сопровождался этими привычными переживаниями. Ему не хотелось ни плакать, ни
ликовать. Он не испы- тывал ни гордости, ни пробирающего до глубины души
сочувствия, ни того особого счастья, которое порожда- лось их сочетанием. Он
не чувствовал ничего — ниче- го, кроме сосущей тоски, которая не отпускала
его весь день ни в Пантеоне, ни у Клэнси, ни в городской кон- торе. Выезжая
из города, он жаждал этого посещения больницы, точно астматик укола
адреналина или ку- рильщик опиума — вожделенной трубки. Но желаемо- го
облегчения не наступило. Дети не оправдали его на- дежд.
Памятуя окончания прошлых визитов, швейцар улыбнулся выходящему из
дверей Стойту и обронил какую-то фразу насчет этого дома, где собрались
самые что ни на есть славные ребятишки в мире. Стойт сколь- знул по нему
безучастным взглядом, молча кивнул и прошел мимо.
Швейцар посмотрел ему вслед. "Елки-моталки!" — прошептал он, вспоминая
выражение, которое только
что видел на лице своего работодателя.
Стойт вернулся в замок таким же несчастным, каким покидал его утром. Он
поднялся вместе с Вермеером на пятнадцатый этаж; будуар Вирджинии был пуст.
По- ехал на одиннадцатый; но в бильярдной ее не было тоже. Спустился на
третий; но ей не делали ни маникю- ра, ни массажа. Охваченный внезапным
подозрением, он ринулся в подвал и чуть ли не влетел в лабораторию, думая
застать ее с Питом; в лаборатории не было ни души. Попискивала мышка;
гигантский карп за стеклом аквариума медленно скользнул из тени на свет, а
потом снова в зеленоватую тень. Стойт поспешил обратно к лифту, закрылся
там, вновь оставшись наедине с меч- той голландца о повседневной жизни,
таинственным об- разом воплотившей в себе предел математического совершенства,
и нажал самую верхнюю из двадцати трех кнопок.
Прибыв на место, он отодвинул внутреннюю решет- чатую дверь лифта и
поглядел наружу сквозь стекло другой двери.
Вода в бассейне была абсолютно неподвижна. Меж- ду зубцами виднелись
горы, уже в роскошном вечернем убранстве, сотканном из золотого света и
индиговой тени. Голубое небо было безоблачным и прозрачным. У бассейна, с
дальней его стороны, стоял железный сто- лик, на нем — поднос с бутылками и
стаканами; позади столика находилась одна из тех низких кушеток, на которых
Стойт обычно принимал солнечные ванны. На этой кушетке он увидел
Вирджинию — она была словно под наркозом, губы разомкнуты, глаза закрыты,
одна рука бессильно свесилась до полу и лежала на нем ладо- нью вверх, как
цветок, беспечно брошенный и позабытый. Столик наполовину скрывал фигуру
доктора Обиспо, Кло- да Бернара своего дела; он вглядывался в лицо девушки
с любопытством ученого, которого немного забавляет предмет его исследований.
В первый момент ярость Стойта была так велика, что это чуть не помогло
его потенциальной жертве избежать самой суровой расплаты. Он с огромным
трудом пода- вил в себе желание закричать и броситься вон из лифта,
размахивая руками, с пеной у рта. Дрожа под напором сдерживаемого гнева и
ненависти, он полез в карман куртки. Кроме погремушки и двух пачек
жевательной резинки, которые остались от раздачи подарков в боль- нице, там
ничего не было. Впервые за много месяцев он забыл пистолет.
Несколько секунд Стойт медлил в нерешительности. Что делать --
выскочить наружу, следуя первому по- буждению, и убить негодяя голыми
руками? Или спус- титься вниз и взять пистолет? Нет, лучше все-таки спуститься.
Он нажал кнопку, и лифт тихо скользнул в глубь шахты. Невидящими
глазами Стойт уставился на Вермеера, а облаченная в атласное платье юная
обита- тельница прекрасного мира, полного геометрической гармонии,
отвернулась от клавесина с поднятой крыш- кой и выглянула из-за ниспадающих
складками занаве- сей, поверх пола в черно-белую шахматную клетку,--
выглянула сквозь окошко рамы в тот, другой мир, где влачили свое гадкое,
неряшливое существование Стойт и ему подобные.
Стойт побежал к себе в спальню, открыл ящик с но- совыми платками,
яростно переворошил все его содер- жимое и ничего не обнаружил. И тут он
вспомнил. Вче- ра утром куртки на нем не было. Пистолет находился в заднем
кармане брюк. Потом пришел Педерсен, делать с ним эти его шведские
упражнения. Надо было ложить- ся на пол, на спину, а пистолет сзади мешал.
Поэтому он вынул его и судул в письменный стол у себя в каби- нете.
Стойт побежал обратно к лифту, спустился четырьмя этажами ниже и
помчался в свой кабинет. Пистолет был
в верхнем ящике слева — это он точно помнил.
Левый верхний ящик письменного стола был заперт.
Остальные тоже.
— Чтоб она сдохла, старая сука! — выругался Стойт, дергая за ручки.
Чрезвычайно пунктуальная и добросовестная, мисс
Грогрэм, его секретарша, перед уходом домой непремен- но запирала все на
замок.
По-прежнему проклиная мисс Грогрэм, которую он ненавидел сейчас почти
так же люто, как ту скотину на крыше, Стойт снова поспешил к лифту. Но
дверца не открывалась. Наверное, пока он был в кабинете, кто-то на другом
этаже нажал кнопку вызова. По ту сторону двери слышался слабый шум
движущейся кабины. Лифт был занят. Одному Богу известно, сколько ему придется
ждать.
Стойт испустил нечленораздельный вопль, ринулся по коридору, свернул
направо, толкнул вращающуюся дверь, опять повернул направо и очутился у
служебного лифта. Схватил за ручку и потянул. Закрыто. Он нажал вызов. Это
не помогло. Служебный лифт тоже был за- нят.
Стойт побежал по коридору обратно, миновал одну дверь, другую. Здесь,
вокруг центральной шахты, ухо- дившей на две сотни футов вниз, в глубину
подвалов, вилась лестница. Стойт стал подниматься по ней. Запы- хавшись уже
через два этажа, он снова вернулся к лиф- там. Служебный лифт был все еще
занят; однако второй удалось вызвать. Спустившись откуда-то сверху, каби- на
остановилась перед ним. Щелкнул замок в двери. Он открыл ее и ступил внутрь.
Дама в голубом занимала свое прежнее место в центре мира, где царило
математически выверенное равновесие. Отношение расстояния от ее ле- вого
глаза до левой кромки картины к расстоянию до пра- вой равнялось отношению
е
...Закладка в соц.сетях
