Жанр: Драма
Через много лет
...тороны одного и того же; они представляют собой первичную материю зла. Вот
видишь, Пит,-- добавил он другим тоном, — видишь, какой сомнительный
подарок ты преподнесешь нам, если твоя работа увенчается успехом. Еще целый
век, а то и больше, времени и желаний. Пару лишних жизней, полных
потенциального зла. -------------------- 1 Прямая кишка (франц.).
326
— Но и потенциального добра, — вставил юноша с
протестующей ноткой в голосе.
— И потенциального добра,-- согласился Проптер.--
Только оно очень далеко от того дополнительного вре
мени, которое тм хочешь нам подарить.
— Почему? — спросил Пит.
— Потому что потенциальное зло заключено во вре
мени, а потенциальное добро — нет. Чем дольше жи
вешь, тем с большим количеством зла соприкасаешься --
это происходит само собой. А добро — другое дело. Че
ловек не обретает больше добра, просто существуя доль
ше. Странно, — задумчиво продолжал он, — что люди
всегда бились лишь над проблемой зла. Только над ней.
Как будто природа добра — это что-то самоочевидное.
Вовсе нет. Есть и проблема добра, по меньшей мере
столь же трудная, как и проблема зла.
— И ее решение?.. — спросил Пит.
— Решение очень простое и совершенно неприемле
мое. Актуальное добро — вне времени.
— Вне времени? Но тогда как же...
— Я недаром сказал, что решение неприемлемое, --
промолвил Проптер.
— Но если оно вне времени, тогда...
— Тогда ничто из существующего во времени не мо
жет быть актуальным добрем. Время есть потенциальное
зло, а желания превращают это потенциальное зло в ак
туальное. А вот заключенное во временном акте добро
может быть только потенциальным, более того — актуа
лизироваться оно может только вне времени.
— Но здесь-то, во времени, — ну, просто делая обыч
ные вещи... черт возьми! — мы ж поступаем иногда пра
вильно. Так какие поступки можно считать хорошими?
— Строго говоря, их нет вовсе, — ответил Про
птер. — Но на практике — что ж, думаю, некоторые поступки заслуживают такого названия. Хорошим можно
назвать любой поступок, способствующий освобождению
теx, кого он касается.
— Освобождению? — нерешительно повторил юноша. Он привык понимать это
слово только как имеющее экономическую или революционную окраску. Но мистер
Проптер явно не собирался призывать его свергнуть капиталистов. --
Освобождению от чего?
Проптер помедлил с ответом. Стоит ли в это углубляться? — подумал он.
Англичанин настроен враждебно; времени осталось мало; а сам паренек пока еще
абсолютно невежествен. Но его невежественность отчасти компенсировалась
доброй волей и трогательным стремлением постичь неведомое. Он решил попытать
счастья и продолжить начатый разговор.
— Освобождению от времени, — сказал он. — Освобождению от желаний и
переживаний. Освобождению от своей личности.
— Вот тебе и раз,-- сказал Пит.-- Вы же всегда говорите о демократии.
Но ведь она держится на уважении к личности!
— Конечно, — согласился Проптер. — Уважение к личности необходимо
для того, чтобы она могла преодолеть самое себя. Рабство и фанатизм
усиливают одержимость временем, злом, своим собственным "я". Отсюда и
ценность демократических институтов и скептического умонастроения. Чем
больше ты уважаешь личность, тем скорее она сможет обнаружить, что всякая
личность — тюрьма. Потенциальное добро — это все, что помогает тебе
обрести свободу. Актуализированное добро находится вне тюрьмы, в
безвременности, в состоянии чистого, незаинтересованного сознания.
— Я не очень-то силен в абстракциях, — сказал юноша. — Давайте
возьмем какие-нибудь конкретные примеры. Хотя бы науку. Это как, хорошее
дело?
— Хорошее, плохое или нейтральное, смотря как ею заниматься и в каких
целях использовать. Хорошее, плохое или нейтральное прежде всего для самих
ученых — точно так же, как искусство и гуманитарные дисциплины могут быть
хороши, плохи или нейтральны для ху
дожников и гуманитариев. Они хороши, если облегчают освобождение;
нейтральны, если от них нет ни помощи, ни вреда; плохи, если делают
освобождение более трудным, усиливая власть индивидуального. И заметь,
очевидное бескорыстие ученого или художника вовсе не обязательно означает
истинную свободу от пут личности. Ученые и художники — это люди, верящие в
то, что мы неопределенно называем идеалами. Но что такое идеал? Идеал есть
всего лишь сильно увеличенная проекция какой-нибудь из сторон личности.
— Повторите еще разок, — попросил Пит, и даже Джереми, позабыв о
своем напускном равнодушии, выказал явную заинтересованность.
Проптер повторил.
— И это верно, — промолвил он, — для любого идеала, кроме самого
высокого, а именно идеала освобождения — освобождения от личности,
освобождения от времени и желаний, освобождения ради союза с Богом, если вы
не возражаете против этого слова, мистер Пордидж. Многие возражают, --
добавил он.-- Это одно из тех слов, которые особенно шокируют нашу
высоколобую публику. Я всегда, как могу, стараюсь щадить их чувства. Итак,
вернемся к нашему идеалисту, — продолжал он, с удовольствием отметив, что
Джереми не смог сдержать невольную улыбку. — Если он служит любому идеалу,
кроме самого высокого,-- будь то идеал красоты для художника, или идеал
истины для ученого-естественника, или идеал того, что нынче почитается
добродетелью, для гуманитария, — то он не служит Богу; он служит какой-то
гипертрофированной черте себя самого. Он может быть безгранично предан
своему идеалу, но в конечном счете объектом его преклонения оказывается
какая-нибудь из сторон его собственной личности. Кто несомненное бескорыстие
на самом деле является не свободой от своего "я", а всего лишь иной формой
закрепощения. Это значит, что наука может быть плоха для ученых, даже когда
она якобы выступает в роли избавителя.
То же самое относится и к искусству, и к гуманитарным дисциплинам, и к
гуманистической деятельности.
Джеремиг с тоской вспомнил о своей библиотеке в "Араукариях". И почему
этот свихнувшийся старик не желает принимать вещи такими, как есть?
— Ну а остальные? — допытывался Пит. — Те, кто не занимается наукой?
Разве им она не помогает стать свободнее?
Проптер Кивнул.
— Но параллельно и привязывает их еще крепче к самим себе. Более того,
мне сдается, что в целом она скорей усиливает порабощение, нежели ослабляет
его, и с течением времени этот перевес в дурную сторону будет становиться
все заметнее и заметнее.
— Почему вы так считаете?
— Я сужу по ее приложениям, — ответил Проптер. — В первую очередь,
это производство оружия. Новые самолеты, новые бомбы, новые пушки и газы --
каждое усовершенствование увеличивает общий объем страха и ненависти,
расширяет сферу влияния националистической истерии. Другими словами, каждый
новый вид оружия затрудняет людям уход от своего "я", мешает им забыть те
ужасные отображения самих себя, которые они называют идеалами патриотизма,
героизма, доблести и тому подобное. И даже менее пагубные приложения науки
едва ли более удовлетворительны. Ибо к чему ведут эти приложения? К
увеличению числа вещей, которыми люди стремятся завладеть; к появлению новых
средств искусственной стимуляции; к возникновению новых потребностей
благодаря пропаганде, отождествляющей обладание с успехом, а постоянную
искусственную стимуляцию — со счастьем.
Но постоянная стимуляция извне есть источник порабощения; то же
относится и к жажде приобретательства. А ты еще грозишь продлить нам жизнь,
чтобы мы могли и дальше подстегивать себя, и дальше стремиться к
приобретениям, и дальше размахивать флагами, и
ненавидеть наших врагов, и бояться воздушных налетов, поколение за
поколением, все глубже и глубже увязая в вонючей трясине нашей
индивидуальности.-- Он покачал головой.-- Нет, не разделяю я твоих симпатий
к науке.
Наступило молчание; Пит обдумывал, спросить ли мистера Проптера о
любви. В конце концов он решил не спрашивать. Вирджиния — это святое. Но
почему же, почему она повернула назад у Грота? Может быть, он обидел ее
каким-нибудь словом или поступком? Желая отвлечься от этих тягостных мыслей,
а заодно и узнать мнение собеседника о последней из трех вещей, кажущихся
ему необычайно важными, он взглянул на Проптера и спросил:
— А как насчет социальной справедливости? Взять хотя бы Французскую
революцию. Или Россию. А то, что сейчас происходит в Испании, — борьба за
свободу и демократию против фашистской агрессии?
Говоря об этом, он думал остаться совершенно бесстрастным, как истый
ученый, но на последних словах его голос чуть дрогнул. Несмотря на избитость
(а может, именно благодаря ей), такие словосочетания, как "фашистская
агрессия", все еще глубоко волновали его.
— Французская революция породила Наполеона,-- сказал Проптер после
минутной паузы. — Наполеон породил германский национализм. Германский
национализм породил войну 1870 года. Война 1870 года породила войну 1914-го.
Война 1914-го породила Гитлера. Таковы отрицательные результаты Французской
революции. За освобождение же французских крестьян от феодальной зависимости
и расширение политической демократии ей можно сказать спасибо. Положи
хорошее на одну чашу весов, а плохое — на другую и посмотри, что перевесит.
Затем проделай ту же операцию с Россией. На одну чашу положи крах царизма и
капитализма, на другую положи Сталина, положи тайную полицию, голод,
двадцать лет
лишений для ста пятидесяти миллионов --жителей, ликви- дацию интеллигентов,
кулаков и старых большевиков, несметные полчища заключенных в лагерях;
положи во- инскую повинность, обязательную для всех, будь то муж- чина или
женщина, ребенок или старик, положи револю- ционную пропаганду,
подтолкнувшую буржуазию к изобретению фашизма. — Проптер покачал головой.
— Или взять борьбу за демократию в Испании, — продол- жал он. — Не так
давно за демократию боролись по всей Европе. Трезвый прогноз можно
построить, только исхо- дя из прошлого опыта. Вспомни последствия 1914 года,
а потом спроси себя, есть ли у лоялистов* хоть один шанс установить
либеральный режим в конце долгой войны. Их противники побеждают; поэтому у
нас просто не бу- дет возможности увидеть, к чему привели бы этих исполненных
благих намерений либералов внешние обстоятель- ства и их собственные
страсти.
— Ну так извините, — вырвалось у Пита, — чего же вы ждете от людей,
если на них нападают фашисты? Чтобы они сидели смирно и дали перерезать себе
глотки?
— Разумеется, нет, — сказал Проптер. — Я жду, что они будут драться.
И эти ожидания основаны на моих прежних наблюдениях за тем, как люди себя
ведут. Но тот факт, что люди реагируют на подобного рода ситуа- ции
подобного рода действиями, еще не доказывает, что эта реакция — наилучшая.
Опыт заставляет меня ждать от них именно такого поведения. И опыт же
подсказы- вает мне, что, если они поведут себя таким образом, по- следствия
будут ужасны.
— Ну и чего же вы от нас хотите? Чтобы мы сидели
сложа руки и ничего не делали?
— Да нет, делайте, — сказал мистер Проптер. — Но только то, что
действительно может помочь.
— А что может помочь?
— Во всяком случае, не война. Не насильственная ак- ция вроде
революции. Да и вообще, по-моему, никакая крупномасштабная политика тут не
поможет.
— Тогда что же?
— Вот это-то нам и предстоит понять. Основные на- правления достаточно
ясны. Но нужно еще как следует разобраться в практических деталях.
Пит уже не слушал. Мысли его перенеслись к тем дням в Арагоне, когда
жизнь казалась полной глубоко- го смысла.
— Но мои парни там, в Испании,-- вырвалось у него,-- вы не знаете их,
мистер Проптер. Они же заме- чательные, честное слово, замечательные. Не
жмоты, не трусы, ну и... преданные, и все такое.-- Он боролся с ущербностью
своего словаря, со страхом, как бы его не высмеяли за умничанье, за чересчур
высокопарную манеру выражаться.-- Они жили не для себя, ручаюсь нам, мистер
Проптер.-- Он заглянул в лицо собеседни- ку просительным взглядом, словно
умоляя его пове- рить.-- Они жили ради чего-то гораздо большего, чем они
сами,-- вроде того, о чем вы только что говорили; ну, то есть, больше, чем
просто личного.
— А как насчет парней Гитлера? — спросил Проптер. — Как насчет
парней Муссолини? Как насчет парней Сталина? Ты думаешь, они не такие же
смелые, не такие же верные друзья, не так же преданы своему об- щему делу и
не так же твердо убеждены, что их дело правое, что они — честные и
благородные борцы за справедливость и свободу? — Он испытующе поглядел па
Пита, но Пит молчал.-- То, что люди бывают наделе- ны многими добродетелями,
— продолжал Проптер,-- отнюдь не помогает им делать добро. Ты можешь иметь
все добродетели — все, кроме двух, которые действи- тельно что-то значат,
то есть умения понимать и состра- дать*, — я повторяю, ты можешь иметь все
остальные и быть при этом закоренелым злодеем. Собственно гово- ря, если ты
не обладаешь большинством добродетелей, то из тебя не выйдет настоящего
злодея. Вспомни хотя бы мильтоновского Сатану. Отважный, сильный, великодушный,
надежный, благоразумный, умеющий владеть
собой, способный на самопожертвование. Надо воздать должное и диктаторам:
некоторые из них по доброде- тельности почти догнали самого Сатану.
Догнать-то, ко- нечно, не догнали, но почти. Поэтому им и удается тво- рить
так много зла.
Опершись локтями на колени и нахмурясь, Пит мол- чал.
— Но это чувство, — наконец промолвил он. — Чув- ство, которое всех
нас связывало. Вы понимаете, о чем я, — ну, о дружбе; только это было
больше, чем просто дружба. И чувство, что мы здесь все вместе... боремся за
одно дело... и это дело стоит того... и потом, эта постоян- ная опасность, и
дождь, и этот жуткий холод по ночам, и летняя жара, и пить хочется, и даже
эти вши и грязь — все поровну, и плохое, и хорошее, — и знаешь, что завтра,
может быть, твоя очередь, а может, кого-нибудь из ребят... и ты угодишь
в полевой госпиталь (а там запрос- то может не хватить обезболивающего,
разве только на ампутацию или что-нибудь в этом роде), а то и сразу на
кладбище. Все эти чувства, мистер Проптер... выходит, в них нет никакого
смысла?
— Смысл этих чувств только в них самих, — сказал Проптер.
Джереми увидел возможность для контратаки и тут же с несвойственной ему
живостью воспользовался ею.
— А разве к вашему ощущению вечности, или как там ее, то же самое не
относится? — спросил он.
— Разумеется, — ответил Проптер.
— В таком случае, как же вы можете приписывать ему какую-то ценность?
Смысл чувства в нем самом, вот и весь разговор.
— Верно, — согласился Проптер. — Но что, собствен- но, такое "оно
само"? Другими словами, какова приро- да чувства?
— Ну, это вопрос не ко мне, — сказал Джереми, шут- ливо-озадаченно
подняв брови и покачав головой. — ЕйБогу, не знаю.
Проптер улыбнулся.
— Я знаю, что вы не хотите знать, — сказал он. — По- этому
спрашивать вас не буду. Я просто констатирую факты. Чувство, о котором идет
речь,-- внеличностное переживание вневременного покоя. Следовательно,
освобождение от личности, вневременность и покой — это и есть его "смысл".
Теперь рассмотрим чувства, о кото- рых говорил Пит. Все они — переживания
личного ха- рактера, вызванные временными обстоятельствами и
сопровождающиеся возбуждением. Торжество личности в мире, где хозяйничают
время и желания,-- вот в чем "смысл" этих чувств.
— Но не назовете же вы самопожертвование торже- ством личности,--
сказал Пит.
— Назову, и непременно,-- возразил Проптер.-- По той простой причине,
что в большинстве случаев так оно к есть. Принесение себя в жертву по любым
мотивам, кроме самого высшего,-- это жертва идеалу, который яиляется
всего-навсего проекцией личности. То, что обычно называют
самопожертвованием, есть лишь при- несение одной части личности в жертву
другой, отказ от одного комплекса личных чувств и страстей ради друго- го --
как в том случае, когда отказ от переживаний, свя- занных с деньгами или
сексом, окупается ощущением превосходства, чувствами солидарности с
единомышлен- никами и ненависти к врагу, на которых стоит патрио- тизм и все
бесконечные разновидности политического и религиозного фанатизма.
Пит покачал головой.
— Иногда, — сказал он с грустной и недоуменной улыбкой, — иногда вы
говорите почти как Обиспо. Ну, знаете, — цинично.
Проптер рассмеялся.
— Циником быть не так уж плохо,-- сказал он,-- Надо только знать, где
остановиться. Большинство ве- щей, которые преподносились нам как достойные
вся- ческого уважения, на деле не заслуживают ничего,
кроме насмешки. Чему, например, учили тебя? Тому, что верность своим
принципам, умеренность, мужество, благоразумие и прочие добродетели хороши
сами по себе, в любых условиях. Тебя уверяли, что самопожерт- вование всегда
прекрасно, а благородные порывы непре- менно ведут к лучшему. А все это --
чепуха, сплошная ложь, придуманная людьми в свое оправдание, чтобы и дальше
отрицать Бога и барахтаться в собственном эго- изме. Если ты не привыкнешь
относиться к высокопар- ной болтовне попов, банкиров, профессоров, политиков
со стойким и неизменным цинизмом, ты пропащий чело- век. Нет тебе спасенья.
Ты будешь приговорен к вечно- му заточению в своем "я" — обречен быть
личностью в мире личностей; а мир личностей и есть этот мир, мир алчности,
страха и ненависти, мир войн, капитализма, диктатур и рабства. Да, Пит,
придется тебе стать цини- ком. И особенно по отношению ко всем тем чувствам
и поступкам, которые ты приучен считать хорошими. Многие из них вовсе не так
уж хороши. На деле они — зло, их лишь принято считать похвальными. Но, к
не- счастью, зло остается злом независимо от того, что о нем думают. Если
докопаться до сути, книжники и фарисеи окажутся ничуть не лучше мытарей и
грешников. Пользуясь уважением других, они и сами начинают себя ценить, — а
ничто так не питает эгоизм, как это самоува- жение. Далее, мытари и грешники
обычно бывают про- сто животными, они не могут принести большого вре- да --
на это у них не хватает ни энергии, ни выдержки. А вот книжники и фарисеи
обладают всеми добродете- лями, кроме двух единственно ценных, и достаточно
умны, чтобы понимать все, кроме истинной природы вещей. Мытари и грешники
только развратничают, да объедаются, да напиваются допьяна. А люди, которые
затевают войны, люди, которые обращают себе подоб- ных в рабов, люди,
которые пытают, и убивают, и лгут во имя своих драгоценных идеалов, --
словом, люди понастоящему злые,-- они-то как раз никогда не бывают
мытарями и грешниками. Нет, это добродетельные, ува- жаемые люди с самой
тонкой душевной организацией, с самыми лучшими мозгами, с самыми
благородными по- мыслами.
— Стало быть, по-вашему,-- заключил Пит с серди- тым отчаянием,--
сделать вообще ничего нельзя. Так, что ли?
— И да, и нет, — ответил Проптер, как всегда спокой- но и
рассудительно.-- На чисто человеческом уровне, в плену времени и желаний,
наверное, так и есть: в конеч- ном счете, ничего сделать нельзя.
— Но ведь это пораженчество! — воскликнул Пит.
— Разве быть реалистом означает пораженчество?
— Но хоть что-то же наверняка можно сделать!
— Откуда ты взял это "наверняка"?
— А как же тогда реформаторы и всякие такие люди? Коли вы правы,
значит, они только зря тратят время.
— Это зависит от того, что они думают о своей дея- тельности,-- сказал
Проптер.-- Если они понимают, что могут лишь ненадолго смягчить отдельные
недуги, если смотрят на себя как на людей, чья нелегкая задача — вынуждать
зло течь по новым руслам, мало отличаю- щимся от старых, — тогда они имеют
право рассчитывать на успех. Но если они думают, будто порождают добро там,
где раньше было зло,-- что ж, тогда они действи- тельно зря тратят время, и
вся человеческая история ясно это показывает.
— Но почему же они не могут породить добро там, где раньше было зло?
— Почему мы падаем вниз, когда прыгаем с десятого этажа? Потому что
так уж устроен мир, и тут никуда не денешься. Мир устроен так, что на чисто
человеческом уровне времени и желаний ничего, кроме зла, не суще- ствует.
Если ты решишь трудиться только на этом уров- не и только во имя типичных
для него целей и идеалов, то не жди никакого обращения зла в добро, иначе ты
про- сто сумасшедший. Сумасшедший, ибо твой опыт должен
был бы показать тебе, что на этом уровне никакого доб- ра нет. Есть только
зло разных степеней и видов.
— Чего же вы в таком случае хотите от людей? Что им делать?
— Не надо говорить так, словно я один во всем вино- ват, — сказал
Проптер. — Этот мир придумал не я.
— Но что бы вы им посоветовали?
— Если им хочется новых разновидностей зла, тогда пусть продолжают
делать то же, что сейчас. Но если они хотят добра, им придется изменить
тактику. И вот что отрадно, — добавил Проптер другим тоном, — отрадно, что
тактика, способная принести добрые плоды, есть. Мы уже поняли, что на чисто
человеческом уровне ни- чего сделать нельзя, — вернее, сделать-то можно
много чего, только до добра это не доведет. Однако есть воз- можность
действовать на тех уровнях, где добро дей- ствительно существует. Так что,
Пит, как видишь, я не пораженец. Я стратег. По-моему, коли уж ввязываться в
битву, так лучше вести ее способом, обещающим хоть малую надежду на успех.
По-моему, если ты ищешь зо- лотое руно, разумнее искать его там, где оно
есть, чем, совершая чудеса храбрости, носиться по стране, где все овчинки
черны как смоль.
— Так где же мы должны биться за добро?
— Там, где оно есть.
— Но где оно есть?
— На уровне ниже человеческого и на том, что выше его. На животном
уровне и на уровне... назови его как хочешь: уровень вечности или, если не
возражаешь, уро- вень Бога; уровень духа — только это, пожалуй, одно из
самых двусмысленных слов в нашем языке. На низшем уровне добро существует
как правильное функциониро- вание организма согласно законам его
собственного бы- тия. На высшем оно принимает форму познания мира без
пристрастия или неприязни; форму непосредствен- ного ощущения вечности,
преодоления личностного на- чала, выхода сознания за границы, наложенные
индиви
дуальностью. Чисто человеческая деятельность препят- ствует проявлению добра
на двух других уровнях. Ибо, пока мы остаемся только людьми, над нами
властвует время, нас держат в плену наши собственные индивиду- альности и их
раздутые отображения, которые мы называем своими политическими кредо, своими
идеалами, своими религиями. А результат? Одержимые временем к своим "я", мы
вечно чем-то обеспокоены, вечно чегото жаждем. Но ничто так не мешает
нормальному функ- ционированию организма, как переживания и резкая смена
настроений, как алчность, страхи и тревоги. По- чти во всех наших физических
расстройствах и недугах прямо или косвенно виновны наши волнения и страсти.
Мы волнуемся и жаждем добиться своего, а расплата за это — повышенное
кровяное давление, сердечные болез- ни, туберкулез, язва желудка, низкая
сопротивляемость инфекции, неврастения, сексуальные отклонения, сумасшествие,
самоубийство. Не говоря уж обо всем осталь- ном. — Проптер сделал
округляющий жест.-- Сильное желание мешает нам даже правильно видеть, --
продол- жил он. — Чем больше напрягаешь глаз, тем больше зат- рудняешь
аккомодацию. То же самое и с положением тела: чем больше мы озабочены тем,
что нужно сделать следующую секунду, тем больше мешаем своему телу принять
естественную позу и тем самым, соответствен- но, затрудняем нормальное
функционирование всего организма. Словом, из-за того, что мы люди, нам не
удается реализовать добро физиологически, инстинктив- ным образом, хотя это
доступно нам как животным.То же самое, mutatis mutandis 1 , справедливо и по
отноше- нию к высшей сфере. Из-за того, что мы люди, нам не удается
реализовать духовное и вневременное добро, хотя оно доступно нам как
потенциальным обитателям вечности, как тем, кому могут быть открыты видения
нского блаженства. Страсти и тревоги лишают нас самой
------------------------------ С соответствующими поправками (лат.).
возможности выхода за пределы личности, не позволяют познать, сначала с
помощью разума, а потом и путем непосредстведного переживания, истинную
природу мира.
Проптер на мгновение умолк; потом, внезапно улыб- нувшись, заговорил
снова:
— К счастью, мало кому из нас удается все время ос- таваться только
людьми. Мы забываем о своей жалкой, ничтожной индивидуальности и об этих ее
ужасных ги- гантских отображениях в мире идеального — забываем и
расслабляемся, ненадолго опускаясь до животного уровня, где никому не
причиняем вреда. Наш организм получает возможность жить по своим собственным
зако- нам; другими словами, может реализовывать все добро, на какое
способен. Поэтому мы и сохраняем отчасти те- лесное и душевное здоровье.
Даже в
...Закладка в соц.сетях
