Жанр: Драма
Год обмана
... сейчас, но в эту минуту из-за куста смородины выскочил маленький Мишка.
- Пойдем! - закричал он. - Марина тебя вчера целый день ждала.
Исчезнуть теперь было уже невозможно.
Когда мы вышли из-за кустов, я увидел, что Маринины гости расположились прямо
среди деревьев. Они вынесли с веранды большой стол и поставили его рядом с крыльцом
между двумя березами. Разговор очевидно был очень важным. Они даже не заметили нашего
появления. Только через минуту Марина взглянула в мою сторону.
Увидев меня, она улыбнулась и махнула мне рукой, приглашая садиться. Остальные
продолжали спорить о чем-то, не обращая на меня никакого внимания. Как только я сел на
свободный стул, Мишка взгромоздился ко мне на колени.
На столе была почти пустая бутылка "Киндзмараули", несколько стаканов, тарелка с
сыром и плетеная корзинка для фруктов. В ней еще оставался виноград. Темно-синие ягоды
были покрыты бархатистым налетом. Я протянул руку и отщипнул одну виноградину. Сок у
нее оказался удивительно сладким.
- Если бы энергия, - говорил в это время сидевший слева от меня длинноволосый
молодой человек, - если бы энергия, которую ты в течение всей своей жизни затратил на
поиски денег, пошла у тебя на что-нибудь другое, то, вероятно, в конце концов ты мог бы
перевернуть землю.
Я как бы невзначай прислушался к его словам и вдруг подумал, что он говорит
интересные вещи. Во всяком случае, я лично на эту проблему под таким углом раньше
никогда не смотрел. Кто его знает, может, и правда, все мы давно были бы уже
какими-нибудь там гениями. Если бы из-за бабок не грузились так конкретно, как, например,
сейчас. Хотя, с другой стороны, расскажите про это Черномырдину. То-то, наверное,
обхохочется, толстячок. Так или иначе, я стал внимательно слушать их разговор.
- А вот Ницше... - ответил второй, к которому, собственно, и обращался
длинноволосый. - Философ... величайший, знаменитейший... громадного ума человек,
говорит в своих сочинениях, будто фальшивые бумажки делать можно.
- Да ты хоть читал Ницше? - усмехнулся длинноволосый.
- Ну... Мне Дашенька говорила. А я теперь в таком положении, что хоть фальшивые
бумажки делай... Послезавтра триста десять рублей платить... Сто тридцать уже достал...
Он запустил руку в карман пальто и вдруг лицо его изменилось.
- Деньги пропали! - еле слышно выдохнул он. - Потерял деньги!
Все с тревогой посмотрели на него. Он начал лихорадочно обшаривать свои карманы.
Лицо его стало белым как полотно. Мне даже показалось, что на глазах у него заблестели
слезы.
- Где деньги? - бормотал он. - Куда они пропали?
Все сидевшие за столом застыли в напряженном ожидании. Даже я начал волноваться.
Хотя, казалось бы, мне-то что? Я этого мужика видел первый раз в своей жизни.
- Вот они! - наконец радостно закричал он. - За подкладкой... Даже в пот ударило...
Все облегченно вздохнули и переглянулись друг с другом. На минуту за столом
воцарилась полная тишина. Стало слышно как в кустах чирикают птицы. Длинноволосый
взял со стола свой пустой стакан и неопределенно повертел его в воздухе. Неожиданно из
дома донесся звук настраиваемой электрогитары. "Странно, - подумал я. - Они даже
зачем-то усилитель с собой притащили".
- Отчего так долго нет Леонида? - заговорила вдруг девушка, которая сидела прямо
напротив меня. - Что он делает в городе?
"Оказывается, еще не все собрались", - подумал я.
- Торги не состоялись, по всей вероятности, - отозвался длинноволосый, опуская
стакан рядом с бутылкой.
Я был рад, что он это сделал. Потому что мне казалось - еще секунда, и он уронит его.
Эквилибрист несчастный. Жонглировал бы у себя дома своими стаканами. Нельзя сказать,
что я был в восторге от этих гостей. Странные какие-то. Говорят всякую ерунду. Надо было
все-таки слинять в самом начале.
- И музыканты пришли некстати, - снова вздохнула девушка напротив меня. - И,
вообще, все мы затеяли некстати... Ну, ничего...
Она грустно улыбнулась и начала что-то напевать. На стол плавно опустился желтый
березовый лист.
Марина в этот момент достала из кармана куртки колоду карт и повернулась к тому
мужику, который все еще сидел и пересчитывал свои деньги.
- Задумайте какую-нибудь одну карту.
- Задумал, - сказал он.
- Тасуйте теперь колоду. Очень хорошо. Дайте сюда. Ein, zwei, drei! Теперь поищите,
она у вас в боковом кармане...
Тот немедленно достал из кармана карту и с удивлением посмотрел на нее.
- Восьмерка пик, совершенно верно! Вы подумайте!
Марина повернулась к длинноволосому.
- Говорите скорее, какая карта сверху?
- Что ж? - протянул он. - Ну... дама пик.
- Есть! - сказала Марина и повернулась ко мне.
- Ну? Какая карта сверху?
- Туз червовый, - не раздумывая ответил я.
- Есть!
Она хлопнула себя по ладони, и колода исчезла, как будто растворилась в воздухе.
- А какая сегодня хорошая погода! - сказала Марина, блаженно улыбаясь и отщипывая
сразу несколько ягод от виноградной кисти.
- Где это ты так научилась фокусы показывать? - спросил я.
К моему удивлению все вокруг дружно рассмеялись. Что уж такого смешного я,
интересно, сказал?
- Мы тебя совсем запутали, - смеясь, проговорила Марина. - Не обижайся. Просто
забавно получилось. Это же Чехов.
- Какой Чехов?
- "Вишневый сад". Самое начало третьего действия. Помнишь, когда они сидят и ждут
известий из города о том, кто купил сад?
- Чехов?
- Ну да. Антон Палыч.
- Да, да, вспоминаю, - сказал я. - Самое начало третьего действия. Как же...
- Потом придет Лопахин и скажет, что он купил.
- Лопахин, - повторил я. - А вы почему на даче этими вещами занимаетесь?
- Надо готовить дипломный спектакль. Ребятам нравится здесь репетировать. Лес,
свежий воздух.
- Понятно.
- Вот Ира играет Любовь Андреевну.
- Очень приятно, - сказал я.
- А Петя Трофимов у нас Рамиль, - Марина кивнула в сторону длинноволосого.
- Рамиля играет Петя, - уточнил я.
- Нет, Петю играет Рамиль.
- А! Все понял. Это, значит, не Рамиль, а Петя.
- Ну да. Только наоборот.
- Так, подождите. Я, кажется, совсем потерялся. Кто Петя? Кто Рамиль?
- Все будет хорошо, - сказал, мужик, который искал деньги. - Меня зовут Борис
Борисович Симеонов-Пищик.
- Перестаньте его морочить, - опять засмеялась Марина. - Это Ира, это Рамиль, а это
Игорь.
Тут на крыльце показался еще один человек.
- А это Лопахин, - сказал я.
- Точно, - удивился длинноволосый. - Откуда ты знаешь?
- Сами же сказали, что он должен придти.
- Железная логика, - отозвался другой.
- Ребята, - вмешалась Марина. - Перестаньте его дразнить. Это мой хороший друг. Его
зовут Михаил.
- Добрый вечер, хороший друг, - густым басом сказал человек на крыльце.
- Его зовут Михаил, - как эхо отозвался длинноволосый.
- Продан вишневый сад, - тем же басом сказал "Лопахин".
- А это наш Репа, - улыбнулась Марина. - У него самый красивый голос на курсе.
- Могу сказать: "Упал - отжался" на два порядка ниже, чем генерал Лебедь.
- Врешь, - махнул рукой длинноволосый. - Репа всегда заливает.
Человек на крыльце откашлялся, уперся руками в перила и совершенно невероятным
голосом произнес:
- А тех, кто не будет отжиматься - в расход!
- Круто, - сказал я. - Даже у Лебедя так не получится.
- Понял? - усмехнулся Репа. - Слушай, что тебе народ говорит. Это не какие-нибудь
паршивые критики из газеты.
- А у нас вино почти кончилось, - с сожалением вздохнула Марина.
- Это все Репа один выпил, - сказал длинноволосый.
- Да что он ко мне цепляется? Еще в электричке начал...
- У меня в машине есть две бутылки "Бордо", - вставил я.
- Красное или белое? - быстро спросил Репа.
- Красное.
- Марина, у тебя, правда, очень хороший друг.
- Что ж ты нам раньше о нем ничего не говорила? - сказал длинноволосый.
- В сумке, на заднем сиденье, - успел крикнуть я ему вслед. - Там еще мясо и зелень, и
в большом термосе мороженное.
Вскоре совсем стемнело. Марина вынесла из дома свечу, но легкие едва уловимые
порывы ветра заставляли дрожать неверное пламя и то и дело гасили наш свет. Репа принес
стеклянную банку, внутри которой свеча стала гореть ровно и устойчиво как в комнате.
- Вот и лампочка получилась, - густым басом прогудел он. - А кто будет против, два
наряда вне очереди.
Вино в стаканах при таком свете казалось почти черным. Мы болтали, ели мороженное,
смеялись, по очереди бегали за Мишкиным мячом, который он специально кидал
куда-нибудь подальше в темноту за деревья.
Поднимая ветви смородинового куста в поисках мячика, я случайно взглянул в ту
сторону, где сидела Марина со своими друзьями. Светящийся шар давал света ровно
настолько, чтобы видеть их лица. Все остальное исчезало в непроницаемой темноте. На
черном фоне светился круг улыбающихся лиц, кроме которых во всем мире ничего больше
не существовало. Я застыл на месте, позабыв про Мишкин мяч, как будто мне открылось
что-то самое важное. Эти обращенные друг к другу лица светились настоящим золотом. Они
поворачивались, сближались, раскачивались словно были совершенно независимы, словно
им не требовалось никакой поддержки, и они могли вот так свободно парить в темноте,
улыбаясь друг другу, кивая, временами на мгновение исчезая и потом вновь расцветая
неизвестно откуда в этом золотом сиянии.
- Спасибо, что приехал, - сказала Марина, когда все ее друзья уже сидели у меня в
машине. - Мишка вчера целый день про тебя спрашивал.
- Мишка? - сказал я.
- Он любит, когда ты приезжаешь.
- А ты?
- Я?.. - она на секунду замолчала. - Я тоже.
- Вам не страшно тут одним оставаться?
- Скоро привыкнем.
Она зябко поежилась под курткой.
- Холодает, - сказал я.
- Ничего, сейчас печку затопим.
Из машины кто-то постучал по стеклу.
- Смотри, - сказала Марина и рассмеялась.
Я повернулся. Длинноволосый Рамиль прижал лицо к стеклу, и его губы расплющились
как у негра. Он скосил глаза и несколько раз чмокнул стекло этими вывороченными губами.
- Придурки, - смеясь, сказала Марина.
- Любовь! - прокричал Рамиль приглушенным голосом. - Любовь!
- Водитель, - прогудел из темноты Репа. - Поехали. А то под трибунал отдам.
- Придурки, - повторила Марина.
- Вот у меня тут триста баксов, - сказал я.
- Не надо. Я не могу их взять.
- Почему?
- Я не могу их взять у тебя.
- Именно у меня?
- Я не могу их взять, Миша.
- Водитель, - снова загудел Репа. - В какой части службу несете?
- Поезжай, - сказала Марина. - Они все равно не дадут поговорить. Я тебе потом
как-нибудь все объясню.
В темноте я почти не видел ее лица.
- Ты уверена?
- Да, я уверена. Но все равно, большое спасибо.
Она привстала на цыпочки, и по щеке у меня скользнул легкий летящий поцелуй.
- Ты чудо, - шепнула она.
На следующий день я отправился навестить Сашу-Мерседеса. На переднем сиденье у
меня лежал журнал с фотографией Шумахера на обложке. Гонщик стоял на пьедестале с
сияющим лицом и поливал публику шампанским из огромной бутылки. На такую
фотографию Саша должен был пойти как щука идет на хорошую блесну. Все, что мне
оставалось - лишь аккуратно подсечь и потом наблюдать как рыба засверкает чешуей в
воздухе.
Моей старой знакомой на прежнем месте не оказалось. Должно быть, она все-таки не
смогла нести бремя Сашиных налогов. Ничего не поделаешь. Каждый выживает в одиночку.
По крайней мере, я успел ей хоть как-то помочь с теми десятью баксами. Надеюсь, они ей
пригодятся.
Я прогулялся между прилавками и почти сразу наткнулся на бывший магазинчик Ильи
Семеновича. Сомнений у меня просто не возникало. Все окна были обклеены плакатами. На
каждом постере красовался болид той или иной команды. Этот Саша явно помешался на
Формуле-1. Журнальчик мой должен был сработать на сто процентов. Знал бы Шумахер, для
чего может пригодиться его фотография.
Как только я вошел внутрь, от прилавка на меня посмотрело удивительно знакомое
лицо. Я где-то встречал этого человека, но где и при каких обстоятельствах - так быстро я
вспомнить не мог.
- Слышь, мужик, - сказало лицо. - Где-то я тебя раньше видел.
- Такая же история, - ответил я.
- Радиатор у тебя сильно знакомый.
- В смысле?
- Мордально я тебя вроде помню, а вот кто ты - ну хоть убей... Ты не в Борзе служил?
- Где?
- В Читинской области.
- Нет. Там я точно не служил.
- Блин, да что такое! - чертыхнулся он. - Ну, вот вертится в голове! Может, этим летом
в травматологии вместе лежали? Первая Градская больница, а?
- Нет. Я в другой больнице лежал. Хотя тоже в травматологии.
- Точно не в Первой Градской?
- Сто пудов.
- Блин! Где же я тебя видел?.. Может, у Николай Николаича?
- Да нет. Я даже не знаю, кто такой Николай Николаевич.
- Подожди! - его лицо неожиданно просветлело. - У тебя машина есть?
- Есть.
- Где она?
- На стоянке, у входа на рынок.
- Пошли!
Он поднялся из-за прилавка.
- Куда?
- Машину твою смотреть.
- Зачем?
- Пошли, я тебе говорю. Там разберемся.
- Эй, Киря! - крикнул он в сторону приоткрытой задней двери. - Хорош мозги
колупать! Иди сюда. Поработай немного.
Из подсобки показался бритоголовый Киря. Хмуро посмотрев на меня, он плюхнулся
на стул за прилавком. Кожаная куртка у него на поясе подозрительно оттопыривалась.
- Сейчас мы с тобой все выясним, - сказал мой "старый знакомый". - Пошли,
посмотрим на твою тачку.
- Вспомнил! - сказал он, как только мы подошли к машине. - LandRover девяносто
второго года. Специальная модель для сафари. Усовершенствованная коробка передач. У
тебя в салоне, кажется, над водительским сиденьем обивка немного отодралась.
От удивления я не знал, что сказать. Я все еще не мог вспомнить этого человека.
- Ты ведь Михаил, точно?
- Ну да... только...
- Мы тебя в армию провожали полгода назад. Мне еще ногу тогда сломали. А ты
все-таки откосил?
У меня просто голова пошла кругом. Я вдруг понял, что разговариваю с тем самым
дембилем, который весной устроил переполох с членовредительством на проводинах моих
знакомых.
- Откосил? - повторил он, заглядывая мне в лицо.
- Да нет... ты знаешь... Это не меня тогда провожали.
- Не тебя? - он хлопнул по капоту и захохотал. - А я тогда еще подумал - жалко
пацана. Такую тачку придется на два года бросать. Точно не тебя провожали?
- Нет, не меня.
- Вот, блин. Видимо, я тогда сильно набрался. Ни черта не соображал. Ты помнишь,
как мне ногу сломали?
- Помню.
- Уроды! Хотя, все равно жалко пацанов. Слыхал, что с Петровичем приключилось?
- Нет. Я тут... уезжал на некоторое время.
- Недавно заходил к его мамке. Сидит, ревет. Я говорю, что за дела? А она мне, мол,
Петровича чечены поймали. В плен Петрович попал. Прикинь, на фиг, кавказский пленник.
- Он разве в Чечне служил?
- Да нет, где-то в России. Но там рядом, на юге. Прикинь, чечены в конец оборзели.
Сейчас Березовский поехал его выкупать. Вчера по телику сообщили. Там до фига,
оказывается, уже наших пацанов. А эти козлы только сейчас стали чесаться.
- А мать его что?
- А что мать? Сидит, плачет. Она боится, что они ему яйца отрежут. Внуков, говорит,
никогда не увижу. Прикинь, Петрович попал.
- Да уж, - сказал я. - Ну а ты-то как? Зажила нога?
- Да сейчас, вроде бы, все нормально. Срасталась плохо. Аппарат Елизарова без конца
перекручивали. Еще потом одна спица загнила. Короче, говно.
- Да, не повезло тебе.
- Это как посмотреть.
- В смысле?
- Я там с хорошими людьми познакомился.
- С Николаем Николаевичем?
Он посмотрел на меня с подозрением.
- А ты что, его знаешь?
- Нет. Но ты сам про него сказал десять минут назад.
- А! Ну да... Когда я сказал?
- Да когда пытался вспомнить, где меня видел.
- Да?.. А Николай Николаич здесь при чем?
- Да я-то откуда знаю! Ты спросил, может, мы встречались у Николая Николаевича.
Он задумчиво покачал головой.
- Слушай, какой человек! Настоящий мужик. Вот нам кого надо в президенты.
Разбирается во всей херне. Если бы не он, я бы сейчас до сих пор у себя на заправке говно
разгребал.
- Ты на заправке раньше работал?
- Ну да. Нормально, конечно, получал, но не так как здесь на рынке. Здесь четкие
бабки. Без всяких базаров, четкая капуста. Зелеными, и всегда вовремя.
- А как ты с ним познакомился?
- В одной палате вместе лежали. У меня аппарат на левой ноге, а у него - на правой. Я
ему машину диагностировал, не выходя из больницы.
- Как это?
- У него "Вольво" уже целый месяц барахлил. Он пожаловался, что его механики ни
хрена сделать не могут. Я у него кое-что расспросил и сразу все понял. Объяснил ему, но он
тоже запомнить не мог. Тогда я его мужикам по сотовому все рассказал, что там к чему. Они
на другой день уже отремонтировали. После этого Николай Николаич мне новую работу
предложил.
- Вот здесь на рынке?
- Но. Хватит, говорит, дурочку валять. Пусть долбоебы на дядю работают. Человек,
говорит, должен работать только на самого себя.
- Верная мысль.
- Ну вот, я сразу как выписался, сюда перешел. А на заправке всем сказал, чтобы они
пошли в жопу. Знаешь как они меня там достали.
- Саня! - крикнул кто-то из ворот рынка.
Он обернулся и махнул в ту сторону.
- Иду! Ни фига без меня не можете!
- Ну, давай, - он снова повернулся ко мне и протянул руку. - А то хочешь, я тебя на
работу возьму?
- Я подумаю.
На руке у него был вытатуирован аккуратный Феррари.
- Нравится? - сказал он, заметив мой взгляд. - Классная наколка. После больницы
сделал. Ну, давай! Заходи, если чего надумаешь.
Я стоял и смотрел ему вслед, пока он не обернулся.
- Слышь, - крикнул он. - А ты чего в травматологии-то лежал?
- Да так, - махнул я в ответ. - Бандитская пуля.
Когда он исчез за воротами рынка, я выбросил в урну журнал с портретом Шумахера.
Теперь я стал ездить к Марине на дачу практически каждый день. После отъезда моего
"родственника" домоуправление "неожиданно" решило поменять все трубы в доме, и это,
разумеется, потребовало моего присутствия. Вслед за этим мне пришлось вплотную заняться
своим ранением, поскольку в Москве проездом оказался "знаменитый экстрасенс", который
мог излечить последствия самых серьезных травм одним лишь прикосновением.
Естественно, я не мог упустить такой шанс, поэтому Сереже еще несколько дней пришлось
обойтись без моего общества. Потом я несколько раз эпизодически отлучался по менее
значительным поводам, но так или иначе мне всегда приходилось что-нибудь врать. Ложь
снова стала неотъемлемой частью моей жизни. А что еще мне оставалось? Не мог же я
сказать, что езжу к Марине. Вряд ли Сережа понял бы меня правильно. Я уж не говорю про
Павла Петровича.
На даче было хорошо. Сначала мне не совсем нравилось то, что там постоянно
ошивались Маринины однокурсники, но со временем я к ним привык, и когда они не
приезжали, даже без них скучал. Чаще всего появлялись Репа и длинноволосый Рамиль, с
которыми я познакомился в свой второй приезд. Иногда бывали другие, но эти приезжали
почти каждый день. Им надо было репетировать свой спектакль, а эти двое были заняты во
всех сценах, где играла Марина. Со временем я догадался, что они приезжают на дачу из-за
нее. Не в том смысле, что у них там что-то такое с ней было, а в том, что они понимали ее
положение. Ей было трудно ездить каждый день в Москву из-за маленького Мишки, да и с
деньгами после смерти Ильи Семеновича теперь все стало не слава Богу. Я еще несколько
раз пытался всучить ей сколько-то долларов, но она была как каменная стена.
- У нас еще много картошки, - улыбаясь, говорила она, и я заталкивал свои баксы в
задний карман.
Короче, мне нравились эти двое. Они явно не собирались бросать Марину в беде.
Судя по всему, я им нравился тоже. Во всяком случае, они любили мой джип. Если на
свой счет я еще мог сомневаться, то в их чувствах к моей машине я был абсолютно уверен.
- Классная у тебя тачка, - говорил Рамиль, развалившись на заднем сиденье.
- Хороший аппарат, - одобрительно гудел Репа.
- Что бы мы без тебя делали?
- Ездили бы на электричке, - улыбался я в ответ.
- Электрички так поздно не ходят.
- Слушай, ты ведь нас каждый день возишь.
- Ну и что?
- А чем ты, вообще, занимаешься?
- В смысле?
- Да отвяжись ты от него, - гудел Репа. - Радоваться надо, что человек нам помогает.
- Да я же так, в принципе только хотел узнать.
- Засунь свои принципы себе сам знаешь куда.
- Грубый ты Репа. Неотзывчивый.
- Это у меня просто голос такой. А на самом деле я беленький, пушистый и с
хвостиком.
- Все очень просто, - смеялся я. - Мне работать не надо. Я внебрачный сын
Черномырдина.
- Так мы, значит, братья, - кричал Рамиль. - У тебя вот тут есть родимое пятно?
По вечерам, когда они заканчивали репетировать, мы пили чай на веранде. Марина
заваривала его со смородиновым листом, и мы подолгу болтали, не вставая из-за стола до тех
пор, пока солнце не пряталось за верхушками деревьев. После заката в лесу становилось
прохладно, и тогда не было ничего приятнее на свете, чем горячая кружка чая в руках. По
ночам было уже по-настоящему холодно, поэтому перед отъездом мы каждый вечер
добросовестно топили печку.
- А то приедем завтра, - говорил Рамиль, - а вы тут уже скукожились.
- Я и сама умею огонь разводить.
- Не знаю, не знаю. На самом деле, тут требуется профессионал. Видишь, как пламя
переходит от этого полена к остальным? Видишь, как стелется? Думаешь, это само так
получилось? Нет, дорогая моя. Годы усиленных тренировок плюс золотая медаль первой
степени на курсах подготовки юных пожарников.
- Ты самый невероятный болтун, - смеялась Марина. - Собирайся скорей. Михаил тебя
ждет уже пятнадцать минут.
- Все в порядке, - отвечал я. - Лично мне спешить некуда.
- Я не болтун, - говорил Рамиль. - Я умный, талантливый и обаятельный.
Сначала меня удивляла манера их поведения, но постепенно я к ней привык. Сама их
профессия требовала от них того, чтобы они отличались от остальных людей. То, что у
нормального человека считалось бы хвастовством или даже, может быть, наглостью, у этих
артистов проходило как "очаровательная" выходка. Временами меня коробило от их шуток,
но я смотрел на Марину, и она делала мне глазами знак, чтобы я просто не обращал
внимания.
Вскоре трава по утрам начала покрываться инеем. Она все еще оставалась зеленой, но
когда я приезжал пораньше, на ней серебрился аккуратный белый налет. Рамиль называл его
радиоактивным осадком. Мы даже не заметили, как выпал первый снег. Осенью вообще все
происходит незаметно.
- Снегу-то навалило, - сказал как-то Репа, входя на веранду и стукая ботинками о
порог. - Надо же, в первый раз, и сразу так много.
- Сдурел, что ли, в первый раз? - немедленно откликнулся Рамиль, закрывая печную
дверцу и поворачиваясь красным лицом. - На прошлой неделе уже был снег, и второго числа
тоже.
- А сегодня какое?
- Здрасьте! Сегодня четвертое.
- Уже ноябрь?
- Проснулся! До премьеры осталось всего ничего, а ты никак текст не выучишь.
- Когда, ты говоришь, был первый снег?
- На прошлой неделе и еще второго.
- Позавчера, что ли?
- Ну да. Выпал и сразу растаял.
- Так бы сразу и говорил, что позавчера. А то - второго числа! Я тебе что, бухгалтер?
Откуда мне знать эти числа.
- Так, милый, не в Африке, чай, живешь. Календари на стенах имеются.
- Поехали кататься на лошадях, - подала голос Марина. - На снегу, знаете, как красиво.
- Поехали, - закричал Рамиль. - Достал уже этот Чехов!
- Я не знаю, - прогудел Репа. - Мне, правда, надо текст учить. Десять страниц еще...
Но так-то я, в общем, не против...
Они все посмотрели на меня.
- Я вас, конечно, отвезу, - сказал я. - Но... на лошадь я больше не сяду.
- А что значит "больше"? - спросил Рамиль.
Когда мы приехали в то место, с которым у меня были связаны довольно
противоречивые воспоминания, снег покрывал уже практически все. Он до сих пор
продолжал падать.
- Как в сказке, - сказала Марина, ловя руками крупные медленные хлопья.
- А я что говорил, - пробурчал Репа.
- Молчал бы уж, - отозвался Рамиль. - Тебе вообще надо было дома сидеть и учить
слова.
- Слушай, ну, почему у меня так плохо запоминаются роли? - вздохнул Репа.
- А ты знаешь, что он учудил на последнем показе? - повернулся Рамиль ко мне.
- Да ладно тебе, - прогудел Репа. - Другие покруче делают оговорки.
- Он вышел на середину сцены и вместо того, чтобы сказать: "Кто-кто, а я-то уж знаю,
что такое русский дух", взял да и брякнул: "Кто-кто, а я-то уж знаю, что такое русский бух".
Прикинь! А там целая куча журналистов. У мастера в тот день юбилей отмечали. Как давай
там все ржать, а Репа, главное, стоит и не уходит. Глаза сделал большие и стоит на одном
месте.
- Я же говорю, я не заметил, что оговорился.
- И ты прикинь, каким он это голосом сказал! - продолжал смеяться Рамиль. - Он же
раскатил это по всему залу таким басом... У всех просто мурашки побежали по телу.
- Хватит вам, - сказала Марина, запуская в Рамиля снежком. - Пошли к лошадям, пока
снег не растаял.
Весь лес вокруг конюшни был усыпан снегом. Мы шли по едва заметной тропинке
сквозь пелену кружащихся хлопьев, которые плавно опускались нам на плечи.
- И главное, не ветерка, - сказал Рамиль, нагибаясь, чтобы зачерпнуть пригоршню
снега. - С детства люблю его есть.
- Снег есть нельзя, - сообщил маленький Мишка, который как собачонка мотался
вокруг нас взад и вперед.
- Мне тоже мама так говорила, - кивнул головой Рамиль. - Но я все равно его ел.
Хочешь попробовать?
- Да, - сказал Мишка.
- Не вздумай, - сказала Марина. - Заставлю таблетки есть.
- Бе, - скривился Мишка и упал спиной в снег.
- Ну-ка, вставай, и так уже весь извозился.
Их голоса долетали до меня как сквозь вату. Снег приглушил все звуки, наполнив лес
тишиной. Конюшня, деревья, фигуры моих спутников - все погрузилось в эту безмолвную
белую массу, которая медленно скользила сверху вниз, как будто небо решило сойти на
землю и улечься на ней огромным сияющим одеялом. Мне даже казалось, что я слышу как
шуршат снежинки, опускаясь на сосны, на нас, на крышу длинного деревянного дома - на
все.
- Не отставай, - крикнула мне Марина, обернувшись почти у самой двери в
конюшню. - Если не хочешь, можешь не ездить верхом. Я вообще могу одна покат
...Закладка в соц.сетях
