Жанр: Драма
Год обмана
...отом кто-то подошел с той
стороны. Очень тихо. Мы постояли минуты две, и я сказал - открой мне, Марина. Я хочу
увидеть тебя. Но никто не открыл. Тогда я сказал - почему ты не открываешь мне дверь? Что
я тебе такого сделал?
14 января.
Не хочу больше писать "1999 года". Противная цифра. Она меня бесит. Как три
очковых змеи. Три кобры с раздутыми капюшонами.
Сегодня старый Новый Год. Отец сказал - что тебе подарить, сын? Я говорю - новых
таблеток.
Скачал с Интернета еще несколько фотографий Одри Хепберн и поставил одну на
десктоп. Плевать на отца. Пусть догадается. Зато каждое утро будет теперь начинаться с нее.
Включаешь компьютер - а там Одри. Даже мурашки бегут - как они похожи друг на друга.
Мне уже восемнадцать лет. Значит я могу жениться. Если найду - на ком.
Может, она все-таки откроет мне дверь? Сегодня поеду еще раз.
16 января.
Вчера утром к отцу заехал один из тех охранников, которым он велел присматривать за
Воробьевым. После того, как отец его отпустил, я позвал его к себе в комнату. Он не хотел
вначале идти, но я сказал, что отец не узнает. И пообещал ему дать сто баксов. За пять минут
разговора. Он сказал - но только пять минут. Я спросил как дела у Воробьева, и он сказал,
что не знает. Воробьев отказался от охраны еще неделю назад. Они ездили с ним всего один
день. Один день и еще полдня после этого. Я спросил куда они ездили, и он сказал, что
особенно никуда. Так, по городу, к нему домой и на дачу. Я сказал - туда, где у него
взорвали джип? Он сказал - ну да, а куда же еще? Обязательно. Я говорю - а там кто-нибудь
был? Он говорит - ну, обязательно. Я говорю - кто? Он говорит - я не знаю. Какие-то люди.
Я говорю - много людей? Он говорит - ну, обязательно. Я думаю - зачем он все время
повторяет "ну, обязательно"? А сам спрашиваю его - девушка там была? Он снова мне
говорит - ну, обязательно. Я говорю - какая? Как она выглядела? И тогда он смотрит на мой
компьютер и говорит - вот так.
В машине он без конца повторял, что Павел Петрович его за это убьет. Когда мне
надоело его слушать, я сказал, что дам ему пятьсот долларов. Он сказал - а они у тебя есть?
Я сказал - смотри, и он начал присвистывать. А я ему сказал - смотри на дорогу. А то мы
убьемся с тобой. Тогда он сказал - нет, теперь не убьемся. Доедем по-царски. И больше не
повторял "ну, обязательно". Просто свистел всю дорогу. А мне было уже наплевать.
Когда я поднялся на крыльцо, Марина стояла на веранде. Она смотрела на меня через
стекло и ничего не говорила. И я смотрел на нее. Мы оба стояли, и я никак не мог открыть
дверь. Не мог протянуть руку. Смотрел на Марину и не мог толкнуть дверь. А она смотрела
на меня с этой веранды. И потом охранник сказал - ну что, может, я поехал? Я ему сказал -
да. Но он продолжал стоять сзади, а я не мог открыть дверь. И тогда он сказал - ты мне еще
сотню обещал за разговор у вас дома. Я дал ему сто долларов, и он сказал - я пошел. А
Марина стояла на веранде и смотрела на нас. Как мы разговариваем у нее на крыльце. С этим
охранником.
Потом она подошла к двери и потянула за ручку. Я ей сказал - привет. Она мне сказала
- здравствуй. Я говорю - вот я тебя и нашел. А она говорит - да, точно.
17 января.
Не смог вчера дописать. Вообще не знаю - зачем я это пишу. Просто пишу. Как будто
от этого становится легче. Или не становится? Я не знаю.
Вот. И мы так стояли у нее на веранде, а потом она мне сказала - проходи в дом. Я
рада, что ты приехал. Я говорю - я тоже. Она говорит - проходи. Я говорю - спасибо. А
Мишка где? И вдруг испугался. Я подумал, что она может подумать, что я про Воробьева
спрашиваю. А я спрашивал не про него. Но она сказала - с ним все в порядке. Он у себя в
комнате играет. И я сказал - а.
Потом мы сидели на кухне. Молча. То есть, я сидел, а она готовила завтрак. Чистила
картошку. Я на нее смотрел. А потом во дворе зашумела машина, и я подумал - кто это? А
Марина стала чистить картошку еще быстрей. Дверь открылась, и вошел Воробьев.
Я сказал - привет. А он ничего не сказал и просто смотрел на Марину. Марина
перестала чистить картошку. Я сказал - вот, я наконец Марину нашел. Она оказывается на
даче живет. А Воробьев стоит у двери и молчит. Мы, наверное, минуту вот так молчали. А
потом Марина говорит - надо же, Миша, а ты какими судьбами? И смотрит на него. Он
говорит - да так, мимо проезжал. Она мне говорит - Михаил время от времени к нам
заходит. Редко. Когда у него время есть. И потом к нему повернулась - как у тебя дела,
Михаил? А Воробьев смотрит на нее и ничего не говорит. Потом достал из сумки какой-то
сверток и сказал - я вот из-за чего к вам заехал. Специально пораньше встал. Она говорит -
ой, как интересно. А что у тебя там? Он говорит - платье. Она говорит - а какое платье? Он
говорит - черное. Помнишь, в Италии летом купили? Я хотел тебе его на Новый Год
привезти, но забыл. Дел много было. Теперь специально решил приехать. Бери. Оно твое.
Марина говорит - я не могу его взять. Оно дорогое. А он смотрит на нее и говорит - нет, ты
возьми. Я что, зря в такую рань поднимался? И тут на кухню прибежал маленький Мишка. А
Марина сразу ему говорит - иди-ка сюда. Я должна тебе ногти подстричь. Он говорит - не
хочу. А она говорит - иди сюда, кому я сказала? А мы с Воробьевым смотрим на них. Она
взяла ножницы и стала стричь ему ногти. И мы все молчим. Маленький Мишка смотрел на
нее, смотрел, а потом начал морщиться. Она говорит - ты чего? Он говорит - мне больно.
Она говорит - не ври. И очень сильно его руку к себе подтянула. Даже вывернула. Ему
тяжело так стоять, поэтому он начал тянуться к ней и вставать на носочки. А она режет ему
ногти и молчит. У него на глазах слезы, но он боится ее, поэтому старается изо всех сил не
заплакать. А она, видимо, очень глубоко стрижет. Но он терпит. Только плачет уже. Но
старается, чтобы было негромко. И свободной рукой лицо вытирает. Тогда Воробьев говорит
- ты что, дура, что ли? Отвяжись от него. Я же тебе сказал - я случайно сюда заехал.
Отпусти пацана. Я больше не буду сюда приезжать.
И вышел.
Она уронила ножницы на пол и стала смотреть в окно. Тогда я сказал - мне тоже пора.
А Мишка стоял рядом с ней и плакал.
Когда я вышел на крыльцо, Воробьев во дворе пинал папин Мерседес. Скаты проверяю
- сказал он мне. Но пинал не только по скатам. Везде пинал. И по дверцам тоже. И по
радиатору. Ну что, говорит, хочешь, я тебя домой отвезу? А то охрана твоя тебя, видно,
бросила. Я говорю - я на электричке. Где тут она? А он говорит - не понтуйся. Садись в
машину.
Я сел, а он говорит - ты лучше пристегнись. Быстро поедем. Не дай Бог, еще
стукнешься. Я говорю - ты что, куда-то торопишься? А он говорит - не то слово.
Мы выехали на проселок, и он нажал полный газ. Я до этого так быстро никогда не
ездил. Только на компьютере. Но ему, видимо, было все равно. Нагнулся чуть-чуть вперед и,
не отрываясь, на дорогу смотрит. А сбоку деревья как бешенные летят.
Я говорю - может, потише поедем? А он говорит - что? Я говорю - разобьемся. Он
смотрит на меня и еще сильнее нажимает на газ. Я думаю - не надо с ним говорить. Пусть
лучше смотрит на дорогу. А то он голову ко мне повернул и обратно ее разворачивать как
будто не собирается. Я говорю - чего ты на меня уставился? Он говорит - ничего. Я говорю
- ты вперед смотри. А то мы убьемся. Он улыбнулся и ударил по тормозам. Машину
закрутило как щепку. А он все смотрит на меня. Мы крутимся посреди дороги, а он смотрит.
Наконец остановились. Кругом тишина. Лес в снегу. И мы стоим поперек дороги.
Я говорю - ну и что? Он говорит - ничего. Остановились просто.
Потом смотрит куда-то вбок и говорит - все-таки твоя охрана тебя не бросила. Павел
Петрович им по уму болты закрутил. Я туда посмотрел и говорю - это не наша машина. Я
приехал совсем на другой. Тогда он говорит - да? Надо же, как интересно. Это кто у нас тут
зимой в дачном поселке кроме нас с тобой ездит?
И косточки у него на пальцах слегка побелели. Руль под ними скрипнул чуть-чуть.
Потом включил скорость и медленно поехал вперед. А сам очень внимательно в
зеркальце смотрит. Ждет, когда этот джип подъедет поближе. Потом что-то, видимо,
разглядел и очень обрадовался. Говорит - ну, надо же, как повезло. Надо же было появиться
так вовремя. Просто молодцы. Ну, давайте, ребята. Сейчас разберемся со всеми проблемами.
Раз и навсегда. Одним махом.
И снова дал полный газ.
Я говорю - а кто это? Он говорит - не бойся, Серега. Сейчас все узнаешь. Надо же как
повезло.
Джип тоже начал набирать скорость и понемногу приближаться к нам. Воробьев
выехал на шоссе, и спидометр показал 120 километров. Я говорю ему - не отстают. А он
смеется и говорит - эти не отстанут, Серега. И это очень даже хорошо. Хорошо, что они не
отстанут. Именно они мне были сегодня нужны. Просто пою от счастья.
На спидометре было уже 130.
Наконец он свернул на какую-то боковую дорогу и сказал - ну, вот сейчас. Давай,
приготовься.
Я уперся ногами в пол и схватился за ручку.
Воробьев говорит - видишь, сколько памятников вдоль дороги мелькает? Здесь каждый
год кто-нибудь бьется. Сразу насмерть. Дорога прямая. А лес, видишь, какой. Чуть-чуть
понесло - и конец. Скорость-то бешенная. Ну, держись. Сейчас одним памятником будет
больше.
Он резко ударил по тормозам и развернул машину поперек дороги. Джип приближался
с его стороны. Я подумал, что, когда они в нас врежутся, до меня, может, и не достанет. Но
Воробьева должно было размазать по всей машине.
Он открыл дверцу, вынул из кармана пистолет и выстрелил два раза в сторону джипа.
Не выходя из машины.
Сначала ничего не произошло, и джип продолжал лететь в нашу сторону. Но потом он
немного вильнул, покачнулся, и его начало заносить на деревья. Огромные прямые сосны.
Толстые как колонны. Те, кто сидел в джипе, видимо, пытались выровнять его, но у них
ничего не получалось. Дорога была скользкая. Через секунду их прижало к линии леса и
начало бить о небольшие кусты. Джип стал вертеться из стороны в сторону и наконец
ударился прямо лбом. Машина остановилась как вкопанная. Еще через секунду под ней
проскочила искра, и вокруг нее загудело пламя.
Воробьев закрыл дверцу и сказал - пристегиваться надо было, придурки. Как они меня,
блин, достали.
Я смотрю на него и говорю - надо их оттуда вытаскивать. А он говорит - бесполезно.
Бензобак лопнул. Соляра уже горит. Сейчас взорвется.
Я выскочил из машины и побежал к джипу.
Воробьев крикнул - ложись, дурак. И джип подбросило в воздух.
Я стою рядом с ними - а доставать уже нечего. Воробьев подошел и говорит - это
Киря. Я его куртку узнал. Хорошая куртка. Жалко, что вся сгорела. Ладно, валить отсюда
пора. Скоро менты подъедут. На этих уродах наверняка оружия до фига. Я говорю - ты их
убил. Он говорит - они сами себя убили. Валим. Иди, садись в машину скорей.
Когда отъехали, я ему говорю - это они твой джип взорвали? Он улыбается и говорит -
не мой, а твоего папы. Я говорю - все равно. Он говорит - нет, теперь уже не все равно. Я
говорю - они? Он смотрит на меня и говорит - что, правду узнать хочешь? Я говорю - хочу.
Он говорит - ну, слушай. И рассказал мне, что они приезжали за ним еще в Новый Год, но он
договорился, что они уедут, а он потом придет к ним сам. Второго числа. Но он не пришел.
И тогда они поставили ему бомбу.
Ну, а насчет часов, говорит он, этот прикол ты уже знаешь. Рассказывал Павел
Петрович? Я говорю - да. Он говорит - так что, сам видишь, выбора у меня не было. Или ты
хотел, чтобы это я там сейчас в лесу догорал? А? Хотел бы? Скажи, Серега? Я говорю -
отвяжись. Он говорит - нет, правда? Я говорю - чего они от тебя хотели? Он говорит - а вот
это уже совсем другая история. И тебе лучше о ней не знать. Я говорю - а в квартире у тебя
кто живет? Он посмотрел на меня и потом вдруг начал смеяться. Я говорю - ты чего? А он
говорит - так это ты Сашу-Мерседеса так напугал? Я говорю - какого Мерседеса? А он
дальше смеется и говорит - так это из-за тебя я от него отвязаться никак не могу? Он ведь
мне каждый день говорит, что за ним Киря приходит. Всю плешь переел. Он из-за тебя
боится на улицу выйти. Нет, ну, надо же, блин. Сегодня отправлю его в Рязань. Первым
поездом. Видит Бог - отправлю.
А сам смеется и все никак не может остановиться. Он смеется, а я на него смотрю.
Сижу и думаю - а Марина?
ЗИМА: МАЛЕНЬКИЙ МИША
Я им сказал: "Поставьте меня на пол. Я сам люблю на полу стоять". Они поставили и
начали раздеваться. Я подошел к стенке. Там висел Дед Мороз с красной палочкой. Я его
взял. Марина сказала: "Дай мне его сюда. Это термометр". Я не дал. Она сказала:
"Разобьешь". Тогда большой сверху сказал: "Пусть поиграет. Ничего страшного". А Марина
сказала: "Он может порезаться". И опустилась ко мне. "Дай мне его. Мы повесим его
обратно на стенку". Я сказал: "Это игрушка". Марина сказала: "Нет". Я сказал: "Детям
можно". Она сказала: "Это термометр. Он чужой". Большой сверху сказал: "Ничего
страшного. Пусть поиграет". Марина выпрямилась и я не увидел - какое у нее было лицо.
Большой видел. Он сказал: "Давай-ка, малыш, раздеваться". Марина сказала: "Вы не
сможете его расстегнуть. У него замок заедает на куртке". Большой сказал: "А мы ему завтра
новую купим. Да ведь?" И опустился ко мне. "Ты какую курточку хочешь? Хочешь, мы тебе
с Микки Маусом купим? Вот здесь, на спине. Хочешь?" У него было большое лицо. И
старое. Не такое как у Марины. Такое как у папы. Когда он болел. Большой сказал: "А чего
это мы заплакали? Не хочешь новую курточку? Ну, не хочешь - значит не будем покупать.
Останется эта. Любишь старую курточку?" Марина сказала: "Он, наверное, устал. Поздно
уже. Он рано обычно ложится спать. Скажите, где его комната?" Большой выпрямился, и я
больше не видел какое у него было лицо. Он сказал сверху: "Ну вот, успокоился. Сережа,
отведи малыша в его комнату. Ему там будет хорошо. Он сможет один уснуть?" Марина
сказала: "Я с ним посижу". Сережа сказал: "Я тоже посижу с вами". Марина сняла с меня
куртку и сказала мне: "Перестань. Вот твой Дед Мороз. Никуда он не делся. Ты почему
такой мокрый. Жарко тебе?" Я сказал: "Да. Еще писать хочу". Большой сказал: "А почему
он все время шепчет?" Марина сказала: "Он стесняется". Большой снова опустился ко мне.
"Пойдем, я отведу тебя в туалет". Марина сказала: "Вы лучше мне покажите. А то он с вами
не пойдет". Большой сказал: "Что, правда, со мной не пойдешь?" Я сказал: "Да". Он сказал:
"А почему ты все время шепчешь?" Я сказал: "Нипочему". Он выпрямился и сказал: "Вид у
него, действительно, очень усталый. Давайте, укладывайте его спать".
Потом я пописал и они отвели меня в комнату. Там было темно. И кровать была
слишком большая. Марина сказала: "Не капризничай. Откуда они возьмут детскую
кровать?" Сережа сказал: "Можно купить завтра". Марина забрала у меня Деда Мороза. Они
сели на кресла и стали ждать, когда я усну. Было тихо. И потом Марина сказала: "А как ты
ему объяснил?" Сережа сказал: "Никак. Просто сказал, что так надо". Я поднял голову, и
Марина сказала: "Спи. Мы что тут, целую ночь с тобой сидеть будем?". И тогда я уснул.
А на следующий день я работал.
Большой закрылся у себя в комнате и никого не пускал. Я подошел к двери, толкнул, и
она открылась. Большой сказал: "Я работаю". Потом обернулся и сказал: "А, это ты. Заходи.
Не стесняйся". Я подошел к его столу. Там было много бумаги. Он сказал: "Видишь -
сколько работы. Зашиваюсь". Я сказал: "Марина тоже не любит шить". Он сказал: "Да? А
еще что она не любит?" Я сказал: "Когда Миши долго на даче нет". Большой взял меня на
колени, и я увидел черную штучку. Она блестела. Снизу ее не было видно. Но большой
видел ее всегда. У него высокое тело. Он сказал: "А Миша долго с вами на даче жил?" Я
сказал: "Долго. Пять лет. Еще до Нового Года. А потом у него машина взорвалась. Он ее
сильно завел. Марина говорит - нельзя сильно заводить игрушки. Они сломаются". Большой
сказал: "Осторожней. Ты упадешь. Куда ты тянешься? Хочешь степлер? Ну, вот, возьми. Им
скрепляют бумаги. Давай я тебе покажу". Он щелкнул черной штучкой и две бумаги
склеились. Слиплись в углу. Он сказал: "Хочешь попробовать?" Я сказал: "Да". Потом
пришел Сережа и сказал: "А он что здесь делает?" Я сказал: "Работаю". Большой сказал:
"Подожди, подожди, это нельзя скреплять". А Сережа сказал: "Мне ты не разрешал входить
к себе в кабинет, когда я был маленьким". Большой сказал: "Перестань". И я сказал:
"Перестань". И тогда большой засмеялся.
А Марина наоборот не смеялась. Она сидела у себя в комнате и совсем не смеялась.
Только плакала. И я ей сказал: "Не надо плакать. У меня уже пальчики не болят. Все прошло.
Больше не будем подстригать ногти". А она все равно плакала. Взяла мои руки и стала их
целовать. Я ей сказал: "Уже не больно". Потом пришел Сережа и сказал: "Воробьев
уволился". Марина перестала плакать и сказала: "Мне все равно". Сережа сказал: "Вернул
машину и деньги". А Марина еще раз сказала: "Мне все равно". И тогда я сказал: "А кто
такой Воробьев?" А Марина еще два раза сказала: "Мне все равно. Мне все равно". И опять
заплакала.
Потом она перестала со мной играть. Вообще ни в одну игру не играла. Ни в
"щекоталки", ни в "угадай, где лежит". Я ей сказал: "Ты только сидишь и в окно смотришь.
Или плачешь. А когда мы будем играть?" Она сказала: "Я с тобой потом поиграю". Я сказал
ей: "Не ври. Ты всегда врешь". Она посмотрела на меня и сказала: "Правда?" Я сказал: "Да.
Я на дачу хочу. Здесь плохо. Когда Миша придет?"
А потом я уже спал, и она меня разбудила. Я ей сказал: "Я еще спать хочу". А она
сказала: "Тише, миленький, тише". И стала надевать мне на голову свитер. Я сказал: "Он
колючий. Я его не люблю". А Марина сказала: "Только не шуми, Миша". И поцеловала
меня. Я сказал: "У тебя губы соленые". А она сказала: "Где твои штанишки?"
А потом мы пошли на улицу. Марина собрала меня и сказала, чтобы я тихо стоял возле
двери, пока она одевается. Я устал стоять и лег на пол. Потому что возле двери было темно.
Она не включила свет в коридоре. И поэтому я ждал ее в темноте. И мне стало жарко. Но я
не мог снять куртку, потому что лежал. Она вышла из своей комнаты и сначала не увидела
меня. А потом наткнулась на меня и увидела. Она сказала: "Ты почему на полу?" Я сказал:
"Я хочу спать. И мне жарко". А Марина сказала: "Хочешь, я тебя на руках понесу?" Я
сказал: "Хочу. А почему мы разговариваем шепотом?" И тогда она сказала: "Мы сбегаем".
На улице было темно. В метро нам сказали, что переходы уже не работают. Мы сели в
пустой вагон, а потом Марина толкнула меня и сказала: "Малыш, просыпайся". Я открыл
глаза. Вокруг было светло, но я был не в кровати. Она сказала: "Иди ко мне. Я тебя на руках
понесу". И мы вышли на улицу.
Было холодно. Марина шла очень быстро, и я подпрыгивал у нее на руках. Она сказала:
"Не прыгай, пожалуйста. Мне и так тяжело". Я сказал: "Ладно". И мы вошли в теплый дом.
Потом поехали на лифте и постояли возле какой-то двери. Потом дверь открылась. Но я не
видел, кто нам ее открыл. Потому что Марина держала меня лицом к себе. Я видел ее лицо.
Когда дверь открылась, лицо стало испуганным. Как будто она разбила тарелку и боится
теперь. Я всегда боюсь, когда разбиваю тарелки. А потом кто-то прижался сзади и мне стало
трудно дышать. И Марина опять заплакала. А я сказал: "Вы меня прижали. Отпустите меня".
Но они так стояли. А я видел чужую руку у Марины на голове. Чужая рука гладила Марину,
как будто она была маленькая девочка. А мне стало смешно. Я прокрутился у нее на руках -
и это был Миша. И тогда я сказал: "Привет. Где ты так долго был? Мы без тебя совсем
соскучились".
ЗИМА: ПАВЕЛ ПЕТРОВИЧ
Здравствуй, Лена.
Ты знаешь, у меня в последнее время появились какие-то странные ощущения. Совсем
новые для меня. Неожиданные. Вот даже сейчас - пишу это письмо, а сам отчетливо вижу
как ты его читаешь. Сидишь у окна в старом кресле, и справа от тебя горит камин. В окно
виден снег на горах. Несколько голых деревьев. И сразу за ними начинается глубокий спуск.
Там где-то внизу должна быть деревня. Людей немного, но можно купить продукты. Ты
читаешь мое письмо и начинаешь хмуриться. Но потом это выражение исчезает. Потому что
я больше не противен тебе.
Странное ощущение, правда? Вижу все как в кино. Не знаю откуда у меня это
появилось. Раньше таких вещей не было. Работал без конца, и все вроде было нормально.
Ты знаешь, недавно познакомился с одним человеком. Он совсем маленький. Ему еще
только пять лет. Но мы как-то с ним подружились. Такой серьезный и в то же время
смешной. Жаль, что наше знакомство оказалось недолгим. Несколько дней назад я держал
его на коленях и вдруг подумал, что ты, наверное, была права. Надо было еще рожать
пацанов. И девчонок. Все равно кого. Лишь бы их было побольше. Потому что в конце
концов не важно - какими они выйдут потом. Главное чтобы они были. А мы могли держать
их у себя на коленях. Ты понимаешь меня?
Сергей просил узнать - нельзя ли ему навестить тебя в Швейцарии. У него сейчас
сложное время. Мне, кажется, ты единственный человек, который в силах ему помочь. К
тому же он все еще бредит своей Одри Хепберн. Говорит, что хочет побывать в ее доме.
Примешь его? Ему сейчас очень нужна твоя поддержка.
Да и я мог бы приехать. На пару дней.
Ты как думаешь? Можно?
КОНЕЦ
Закладка в соц.сетях
