Жанр: Драма

Полнолуние

сторінка №17

лию Бутурлиных, либо, как
минимум, двойную. Второе - этот дом достается мне без права передачи будущему мужу.
Или мужьям. Согласно дедову завещанию, я, в свою очередь, могу завещать дом только
моим пока ещё не родившимся детям. Плюс к этому, насколько я знаю, у деда отложены
для меня деньги, чтобы я могла заплатить налог на наследство, без которого я не смогу
вступить в права наследования. Все эти изрядные условия тщательно, с изящным
юридическим крючкотворством оговорены в дедовом завещании. Один экземпляр, тот,
что хранится у него, дед давал мне читать.
Вот так-то: домина и коллекция (о стоимости которой я могу только догадываться)
достаются не папе - родному сыну деда, а мне - и, следовательно, потом дедовым
правнукам. Просто майорат какой-то! Правда, наследство в виде этого чудесного дома, в
котором я практически выросла, приплывет ко мне не ранее, чем Станиславе Бутурлиной
исполнится двадцать пять лет. До этого наследство будет находиться под опекой папы
(что тоже оговорено в завещании). Дед упорно считает, что только начиная с этого
возраста у барышень наконец начинают формироваться зачатки головного мозга. До
двадцати пяти, говорит он, у барышень мозгов не существует, а есть только ганглии, то
бишь нервные узлы. Как у клопов и тараканов. Но я на него не в обиде. Потому как он
прав.
А что касается дедовой коллекции, то, если очень приспичит, я смогу её продать,
но тоже на очень запутанных и не очень пока что мне понятных условиях, расписанных
почти на трех страницах завещания. Ну, в случае там стихийного бедствия или судебного
преследования, но если и при наличии... И так далее, и тому подобное. Сплошная
юридическая казуистика, которую составил деду Дмитрий Яковлевич, его давний и
неизменный друг, известнейший московский адвокат. Хотя я знаю, что дед - человек
мудрый и все это сделал исключительно для моего же блага. В отличие от меня,
беззаботной стрекозы, он-то умеет заглядывать в будущее...
Но я и не собираюсь продавать коллекцию - пусть она лучше достанется моим
сыновьям. А их у меня будет не меньше трех, это я торжественно обещаю. Уже решила раз
и навсегда. И мужа своего я буду выбирать только на таких условиях: согласен троих
пацанов мне заделать и их кормить - женись. Не согласен - слезай!
Естественно, что все неимоверное наследство я получаю только после дедовой
смерти. Но об этом я даже думать боюсь! На фиг мне дом и все эти игрушки без моего
деда? Дай бог ему здоровья - это я говорю абсолютно искренне. Что я без него делать
буду, с кем советоваться, с кем дружить, скажите на милость, а?..
Да, кстати: что до телевидения, то этого верного друга всех домохозяек дед
называет дешевой и настырной шлюхой, готовой с ходу отдаться тому, кто заплатит
первый. И подчас мне кажется, что в его словах есть добрая толика истины. Мне он тоже
не рекомендует слишком уж увлекаться ящиком для идиотов. Именно рекомендует - дед
никогда и ничего мне не запрещал и не запрещает. Только советует и подсказывает. За что
и люблю его безумно.
И ещё я его люблю потому, что он такой же, как я.

Я вошла в кабинет и аккуратно прикрыла за собой чуть скрипнувшую дверь. Дед в
старой бархатной куртке со шнурами и атласными манжетами сидел за своим огромным
письменным столом. Настольная лампа под зеленым шелковым абажуром бросала на стол
мягкий отсвет. На стенах поблескивало оружие. Седина на дедовой голове тоже матово
серебрилась. И ещё везде - в книжных шкафах, на полках, просто стопками на полу и
подоконниках стояли и лежали десятки книг, переложенных многочисленными
закладками. Книги дедовой библиотеки сплошь испещрены его замечаниями, сносками и
изрядными рукотворными сентенциями, сделанными на полях и пробелах. Иногда, читая
какую-нибудь книжку из его собрания, я даже забываю про содержание и начинаю читать
исключительно дедовы пометы, написанные четким округлым почерком. Эти тексты
ничуть не хуже того, что напечатано на страницах типографским шрифтом. В отличие от
оружия, книги дед не коллекционирует - он их читает. Это его друзья, оппоненты и
спутники жизни. С ними он ведет беседы и споры. Дед считал и продолжает считать, что
книги предназначены исключительно для чтения, и всегда относился с недоуменным
удивлением к людям, делающим из книг фетиши, которых нельзя коснуться, не вымыв
руки, не говоря уже о таком святотатстве, как пометки на страницах.
Дед у меня такой. Своеобразный дед.
На столе были аккуратно разложены старые любительские фотографии разных
форматов и какие-то пожелтевшие от времени бумаги. В данный момент с помощью
большой древней лупы в латунной оправе на длинной деревянной ручке дед внимательно
изучал один из снимков. У него в кабинете мерено-немеренно эдаких забавных
антикварных вещиц - и на полках, и в шкафах, в шкатулках и на столе. Часть из них
чудом сохранилась от нашего дореволюционного богатства, а остальное дед прикупал
здесь и за рубежом во время своих неисчислимых путешествий на протяжении всей
жизни. Он обожает старинные вещи. Время от времени что-нибудь забавное и стоящее,
кстати, весьма и весьма дорогое он подносит мне в качестве неназойливого подаркасюрприза.

Так, например, после того как я более чем успешно сдала вступительные экзамены
в универ (между прочим - без взяток и блата), дед где-то раздобыл, а может быть, просто
вынул из сундуков, хранящихся здесь же, на чердаке, и подарил мне большую,
сантиметров тридцать в высоту, куклу-балерину в старинном наряде пастушки-пейзанки
времен короля Людовика. Кукла грациозно стоит на одной ноге на небольшом ящичке
палисандрового дерева, в котором находится хитроумный механизм. Сие великолепие
прикрыто старинным же стеклянным колпаком. Когда снимешь колпак и заведешь
пружину механизма фигурным бронзовым ключиком, из ящичка нежно звучит мелодия
менуэта, а кукла начинает, вращаясь, танцевать и изящно, совсем не механически
нагибается в разные стороны. Судя по надписи на гравированной серебряной табличке,
привинченной ко дну ящичка, сей удивительный механический гомункулус был
изготовлен в Цюрихе часовых дел мастером с непроизносимой дляменя немецкошвейцарской
фамилией аж в 1802 го-ду. Даже странно, потому что кукла выглядела как
новенькая. И я решила (не говоря об этом деду, чтобы обидеть), что это просто
современная подделка под старину. Но все равно от подарка я была в диком восторге.

Привезла его в Москву и поставила на письменный стол в своей комнате. А потом как-то
следующей весной ко мне в гости заявилась Алена со своим очередным кавалером.
Кавалер оказался каким-то крутым импортным бизнесменом родом из столь удачно
объединенной Горби Германии, и когда он случайно увидел мою куклу, то едва не упал в
обморок. От восхищения и зависти. Он долго разорялся, размахивал руками, брызгал
слюной и от волнения невпопад вставлял немецкие слова в свой чудовищный английский.
В результате его сумбурного спича выяснилось следующее: во-первых, его семья и он в
частности давно коллекционируют старинных заводных кукол; во-вторых, это -
уникальный экземпляр работы известнейшего мастера, ав-третьих, он лично готов мне за
неё заплатить, не отходя от кассы, аж (экая щедрость!) целых триста североамериканских
долларов.
На что я ему гордо ответствовала на превосходном английском, что: во-первых,
кукла не продается, потому что это подарок от любимого человека (что являлось чистой
правдой); во-вторых, я тоже собираю старинных кукол, а в-третьих, ищи дурака. Это я
добавила уже по-русски Алене, когда часа через три они вместе с донельзя расстроенным
тевтоном собирались уходить. Я ей сказала на ушко, пока немец влезал в рукава плаща,
что кукла наверняка стоит раза в три дороже, коль он так на неё запал. Алена не поверила
и обозвала меня жадной глупой дурой.
Ладно.
Я девушка упорная и не поленилась тайком отнести куклу одному дедовому
знакомому, работающему в антикварной комиссионке, - на проверку и оценку. Лысый
старикан, увидев чудесную балерину, затрясся не хуже тевтона, стал гладить мою куколку,
как старый эротоман, и с ходу предложил её продать. Я, естественно, сказала, что вещица
не продается. Но тем не менее поинтересовалась, сколько она может стоить. На что он
долго хмыкал, мыкал и телился, пока я не пригрозила пожаловаться деду, что он пытается
нагло надуть внучку давнего и уважаемого клиента. Только тогда он раскололся и сказал,
что подобная кукла того же мастера, но в худшем состоянии, два года назад была продана
на аукционе в Англии за три с половиной тысячи вечнозеленых.
Вот так-то. Все немцы - жулики.
А кукла так и стоит у меня в московской квартире на столе, постоянно напоминая
о любимом деде. Что-что, а доставлять приятное дамам он умеет. Это - врожденное.
Дед наконец оторвался от своего занятия и посмотрел на меня поверх узких очков
в тонкой позолоченной оправе.
- Ты почему не спишь? - спросил он.
- Да так... Чего-то совсем не хочется, - ответила я, с ногами забираясь на
старый кожаный диван - мне единственной это позволяется. Рядом я положила сверток в
пакете. Клянчить снотворное я пока не решалась.
Дед неопределенно хмыкнул и молча вернулся к разглядыванию фотографии.
Потом что-то написал на чистом листке бумаги своим четким бисерным почерком.
- Ты никак мемуары собрался писать, дед? - спросила я.
- Неужели ты считаешь меня настолько старым? - ответил он вопросом на
вопрос.
Отложил лупу и снова посмотрел на меня.
- Старым я тебя при всем желании никак считать не могу, - сказала я. - Ты у
меня - настоящий мужчина. В расцвете сил. Другим сто очков вперед дашь. К тому же
ты прекрасно знаешь, как сохнут по тебе абсолютно все мои подруги. Просто спасу нет.
- Комплименты? К чему бы это? - Он иронично улыбнулся. - Сдается мне,
Станислава, что ты пришла ко мне не просто второй раз пожелать спокойной ночи. А с
какой-то просьбой.
Да, деда на мякине не проведешь.
- Ну, как сказать... - уклончиво произнесла я.
- Кофе будешь пить? - мягко спросил он.
- Нет, спасибо.
- А я, пожалуй, выпью.
Он развернулся в кресле к небольшому квадратному столику, примостившемуся у
стены, чиркнул спичкой и зажег спиртовку, на которой стояла маленькая джезва. Дед,
сколько я себя помню, всегда готовит себе кофе прямо в кабинете, когда напряженно
работает. Он считает нерациональным тратить свое драгоценное время на походы в
кухню.
- У тебя все в порядке, Станислава? - спросил он, колдуя над спиртовкой.
- Да все о'кей, дед! Век воли не видать, в натуре семь копеек! - бодро ответила я.
- Интересно, откуда у тебя прорезалось такое невероятное арго, Станислава?
- Откуда, откуда... Оттуда, из милиции, - проворчала я.
- Что-то я не заметил, чтобы Петр Петрович разговаривал на таком языке, -
спокойно сказал дед.
- Кто разговаривал? - не поняла я сразу.
- Терехин. Майор, который с тобой беседовал в милиции.
- А-а, этот...
- Кстати, о чем он тебя там расспрашивал? - Дед повернулся и уставился на
меня пронзительным взглядом ярко-синих глаз. Дед сейчас мне живо напомнил
осатаневшего от подозрений милицейского майора.
Я пожала плечами:
- Как я полагаю - примерно о том же, о чем и тебя вчера днем. Где была, когда
вернулась, что видела, не заметила ли чего-нибудь эдакого, подозрительного... Про дядю
Игоря расспрашивал... В общем, чего и говорить: ты теперь сам знаешь, как все это
малоприятно. К тому же получается, что в настоящий момент половина нашего дивного
семейства весьма странно связана с этими убийствами. Тебе не кажется, дед, что рядом с
нами стало очень и очень сыровато - одно мокрое дело за другим? Что происходит, дед?

- Мокрое? - Дед сделал вид, что не понял выражения. Это он в порядке
профилактики. Дед терпеть не может, когда при нем употребляют современный сленг. А
тем более зековско-тюремный. В деде мгновенно просыпается педагог.
- Да ладно тебе! Ты же прекрасно понимаешь, о чем я толкую.
Дед снял джезву со спиртовки и погасил огонь.
- Кофе готов. Может быть, все же выпьешь?
Я заколебалась. Дед улыбнулся:
- В крайнем случае, если боишься потом не заснуть, я, так уж и быть, дам тебе
таблетку снотворного. Ты ведь именно за ним ко мне пришла?
Я невольно ухмыльнулась: ничегошеньки от деда не скроешь. Кровь-то у нас одна.
И думаем мы подчас совершенно одинаково. Так что ничего сверхъестественного в его
проницательности нет.
- За ним, за ним. Ты, как всегда, прав, - сказала я. - Наливай. Но только
полчашки.
Дед протянул мне маленькую фарфоровую чашку на блюдечке, до половины
наполненную густой, почти черной жидкостью.
- Спасибо, дед.
- Сахар?
- Нет, я буду, как ты.
Дед варит кофе практически без сахара, немыслимой вкусноты и не меньшей
крепости. Он научился этому, путешествуя по Марокко. Именно из-за крутизны дедова
кофе я и сказала - полчашки. А то знаю я: выпьешь пару чашек такого кофе - и с
вытаращенными глазами будешь до утра бегать по стенке. Дед поудобнее расположился в
кресле, отхлебнул первый глоток кофе и привычным жестом потянулся за папиросой.
- Значит, как ты весьма образно выразилась, вокруг нас становится сыровато...
Понимаешь, Станислава, пока я подозреваю - не более того, - что убийца, возможно,
находится где-то рядом. Не исключено, что это кто-то из наших общих знакомых.
Конечно, события произошли страшные... И действительно - сначала я, потом ты
внезапно становимся чуть ли не единственными свидетелями, которые к тому же
последними видели обеих жертв в живых. Отсюда, естественно, и столь повышенное
внимание сыщиков к нашим персонам. Это, разумеется, малоприятно. Но, дорогая моя,
объяснение рано или поздно будет найдено.
- Ты думаешь, они его поймают? - перебила я.
- Я тебе этого не говорил. Но искренне надеюсь, что так и случится. Опять же -
рано или поздно.
- Ну да! Как же, поймают, держи карман шире. Я лично в это не верю ни секунды.
А пока что получается, что этот мерзкий майор считает тебя и меня чуть ли не убийцами!
- Это не так, - мягко сказал дед.
- Так, так. Он нам с тобой нервы понапрасну треплет, а количество трупаков в
нашем тихом поселке растет не по дням, а по часам! Мне это начинает слегка не
нравиться.
- Крепкие у тебя нервы, Станислава, - неодобрительно заметил дед, стряхивая
пепел с папиросы. - Ты ведь довольно хорошо знала покойного Игоря Андреевича?
- Ты, между прочим, тоже прекрасно знал дядю Ваню Пахомова - и тоже вполне
спокоен, - парировала я.
- Я - мужчина.
- А я женщина. И что из этого следует? Я что, по-твоему, должна сейчас в
истерике биться? Рыдать навзрыд? Глупости все это. И скрытая дискриминация по
признакам пола. К тому же - как давно выяснила моя мать, а твоя невестка - я вся не в
отца, а в тебя. Умная, хладнокровная и циничная. Доминантные гены, третье поколение,
все по науке. Привет от Грегора Иоганна Менделя.
- Привет принят, - улыбнулся дед. - Но я повторяю - особого повода для
беспокойства пока нет. Да, бывают преступления, совершенные практически в одном
месте и одно за другим. В жизни, прости за банальность, случаются ещё и не такие
невероятные совпадения. Но в этом деле ни мы, ни наша семья не замешаны, ты это
знаешь не хуже меня. Так что все образуется, поверь.
- Ты меня просто успокаиваешь, как маленькую, - пробубнила я, отхлебывая
кофе. - А мне уже не десять лет.
- Тебе больше, я знаю.
- А мама вообще уже вторые сутки надо мной трясется, как не знаю кто, -
продолжала я обиженно. - Словно ни на кого иного, как именно на её несчастную дочку
убийца объявил охоту во всероссийском масштабе. Бред сивой кобылы! Дед, ты-то хоть
понимаешь, что не за мной убийца бегает, а за кем-то другим. Я ведь на самом деле
просто случайный свидетель.
- Хорошо, хорошо, свидетель, - примиряюще сказал дед. - Я тоже свидетель.
Но как бы то ни было, Станислава, я настоятельно прошу тебя: поосторожней. Пока все не
прояснится, пожалуйста, больше никаких ночных прогулок и пикников. - Дед устало
потер глаза и внезапно добавил: - Дай честное благородное слово, что ты выполнишь
мою просьбу.
И замолчал, исподлобья глядя на меня. Я тоже молчала, недовольно уставившись
на деда. Меня совсем не устраивала его неожиданная просьба. Дело в том, что так уж у
нас с ним повелось с детства: если кто давал "честное благородное", то выполнялось оно
неукоснительно, и никакие ссылки на обстоятельства не могли его нарушить. Врать деду
мне не хотелось, но и честное благородное слово я ему дать не могла: тогда мне пришлось
бы с заходом солнца запираться в четырех стенах. Или завтра же ехать в Москву. Но ни
того ни другого мне не хотелось - по особым соображениям.

- Не могу, - в конце концов коротко ответила я.
- По крайней мере ты ответила честно, - вздохнул дед и снова замолчал.
Я уставилась в чашку с кофе. А что я могла сказать?
- Тогда, пожалуйста, ответь мне на другой вопрос.
- Какой? - подняла я голову.
Дед чуть помедлил и сказал:
- Что произошло вчера вечером, когда ты шла с Марьина озера домой?
Святые угодники!
Неужели Антон не сдержал слова и все ему рассказал? Но когда он успел?! Ведь
Михайлишин практически все время был рядом со мной - и в доме у родителей, и в
милиции. Но тогда кто? Маме и папе я ничегошеньки не говорила. А больше никто про
мои ночные страхи и не знал. Значит, дед сам догадался. Ну что ж, немудрено: меня
всегда поражала дедова способность к дедуктивному мышлению. Ему бы в сыщики
податься, большую карьеру мог сделать.
Я посмотрела на деда. Он терпеливо ждал. И тогда я почти слово в слово
повторила фразу, которую не так давно сказала Антону Михайлишину:
- Дед, дай мне слово, что ты не будешь смеяться над тем, что я тебе сейчас
расскажу.
И умница дед тут же ответил:
- Честное благородное, не буду.
Мое сбивчивое повествование уложилось в четверть часа. Дед слушал чрезвычайно
внимательно, не перебивал, не хмыкал недоверчиво. Только время от времени делал
какие-то пометки на чистом листе блокнота. Когда я закончила, он прикурил новую
папиросу, долго молчал, а потом произнес нечто не совсем понятное. Но слова его
удивили меня и насторожили. И я их запомнила сразу. Вот что он сказал, затягиваясь
ароматным дымком:
- Знаешь, Станислава, иногда длинные невидимые нити, словно подземная
грибница, соединяют сегодняшнее преступление с далеким, давно и вроде бы навсегда
канувшим в Лету прошлым. А когда события прошлого - пусть даже в некоем новом
качестве - проявляются через преступление, то они могут помочь найти мотив и,
следовательно, - убийцу. Особенно если знать, что и кого ищешь...
- Что ты имеешь в виду?
- Ведь покойные Пахомов и Шаповалов были заядлыми охотниками... -
задумчиво произнес он.
- Ну и что? Ты тоже заядлый охотник, - сказала я, недоуменно хмыкнув. - И
вообще - у нас в поселке каждый третий мужик - охотник. А дядя Ваня и дядя Игорь
даже не были знакомы друг с другом. При чем же здесь охота?
- Но они оба могли быть знакомы с убийцей, - тут же возразил дед. - Не
сейчас, так раньше.
Это был мощный аргумент.
- Ты что, знаешь, кто их убил?!
- Не знаю, - откровенно признался дед и тут же поправился: - Пока не знаю.
И я каким-то шестым чувством поняла: дед явно о чем-то догадывается. У него уже
есть версия и подозреваемый. Но со мной он своими догадками делиться не хочет, исходя
из каких-то своих сугубых соображений. И пытать его сейчас бесполезно: придет время
(если придет!) - он сам все расскажет.
- А мотив? - спросила я.
- Мотив? Со временем и мотив проявится, - уверенно сказал дед, гася окурок в
пепельнице. - Но прошу тебя, Станислава: поосторожней. Пожалуйста, прекрати на
время ночные прогулки. А с родителями я завтра же поговорю.
- Поговорю! - саркастически воскликнула я. - Как будто мама после твоего
разговора сразу изменится. И перестанет надо мной трястись.
Внезапно дед посерьезнел. И тон его изменился, похолодел:
- Но ты, надеюсь, понимаешь, что она просто беспокоится о тебе? Два убийства
за два дня, да ещё в поселке, где не убивали уже лет пять, - не шутка. Ты что -
неуязвима?
И тут я вспомнила. И хитро посмотрела на деда.
- Спорим, со мной ничего не случится? - спросила я.
- Сплюнь, глупая!
- Плевками делу не поможешь, - рассудительно заметила я и вытащила из
свертка, засунутого в принесенный мной пакет, небольшой баллончик. Черный с
серебром. Поставила его на стол перед дедом. - Это будет понадежней.
- Что это такое?
- Нервно-паралитический газ. Нажал, пшикнул - и Джек Потрошитель
вырубается минимум на четверть часа! Сделано в Германии. А уж немцы, как ты знаешь,
что-что, а в газах толк понимают.
- Откуда это у тебя, Станислава?
- У твоего майора украла.
Дед нахмурил брови - сейчас он явно не был расположен к веселью.
- Шучу, шучу, дед, - сменила я тон. - Ребята из Москвы в подарок привезли.
- Это мнимая безопасность, Станислава. - Дед взял баллончик и повертел в
руках. Отдал его мне - с несколько брезгливой миной. - Не очень-то я верю в подобные
вещи. Они создают обманчивое чувство вооруженности и вседозволенности. И, как
следствие, - беспечности.
- А что же мне - с твоими сабелюками по поселку ходить? - кивнула я на
стены, увешанные дедовой коллекцией.

- Ну зачем же так, Станислава? - даже слегка обиженно, как мне показалось,
заметил дед.
- Или с этим? - продолжала я, указывая на поблескивающий в углу кабинета
застекленный шкафчик, в котором рядком стояли охотничьи ружья. - И вообще, дед, все
это бред какой-то: маньяки-садисты, отрубленные головы...
- Два убийства подряд - это не бред, а печальная закономерность, - перебил
меня дед.
И попался в яму, которую сам же и вырыл.
- И закономерность такова, что даже если это обыкновенный убийца, то
специализируется он не на барышнях, а на пенсионерах. Так что, дедуля... - И я
брякнула перед дедом второй баллончик: - Это тебе.
- Ты с ума сошла, Станислава!
Я спрятала свой баллончик в карман халата и встала.
- Дед! Даже если я действительно сошла с ума и в ближайшее время окажусь в
психушке, то я очень хочу, чтобы ты меня там навестил. Причем живой и невредимый.
И я, не сказав больше ни слова, вышла из кабинета, оставив деда наедине с его
фотографиями, бумагами и баллончиком. Который, надеюсь, ему никогда не пригодится.

Я поднялась к себе на второй этаж и проскользнула в комнату. Алена дрыхла как
убитая. Не очень сейчас уместное, но весьма точное определение. Внезапно меня
потянуло в сон. Странно - может быть, дедов кофе наоборот на меня подействовал, как
снотворное? Или вообще не подействовал?.. Я уже было полезла в постель, но в этот
момент меня словно кто под руку толкнул. Я на цыпочках подошла к окну, чуть
отодвинула штору и посмотрела в щелку.
Окна моей комнаты выходят не на улицу, а в сад. Ближние деревья, слабо
освещенные призрачным лунным светом, замерли неподвижными черными силуэтами, а
за ними пространство сливалось в один непроглядно темный фон, ограниченный сверху
ершистым гребешком недалекого леса. Было тихо - ни малейшего дуновения ветерка.
Листва на яблонях замерла, и светлые полупрозрачные тучи на иссиня-черном небе тоже,
казалось, застыли навсегда.
Я стояла и смотрела на сад, как зачарованная.
И тут внезапно налетел ветер. Я почти не слышала звуков из-за плотно закрытых
окон, и поэтому для меня все происходило практически бесшумно. Сначала зашевелились
самые верхушки деревьев, потом заколебались верхние ветви, за ними нижние, и вот все
пришло в беззвучное и поэтому особенно таинственное ночное движение. Трава пошла
волнами, ветки деревьев и кустов вытянулись в одну сторону - туда, куда дул ветер, -
словно указывая на неведомую мне цель.
А потом в глубине сада, в самой сердцевине его шевелящейся, клубящейся массы
еле заметно сдвинулось что-то большое и темное. Я вполне могла бы принять это за
гнувшийся под порывами ветра куст, если бы не одна-единственная несуразность.
Это что-то двинулось навстречу ветру.
Я прижалась носом к стеклу, пытаясь разглядеть, что там происходило в темноте.
Увы, я четко понимала: это не мог быть куст или дерево. Это было что-то живое; нечто,
таившееся до поры до времени в нашем саду, теперь перемещалось под прикрытием
порывов ветра.
Но толком я так ничего не разглядела. Меня отвлекло другое движение.
Сбоку, со стороны улицы, мелькнул свет фар, и мимо нашего дома медленно и
беззвучно проплыл длинный горбатый силуэт милицейского патрульного джипа. Он не
остановился - так, чуть сбросив скорость, проехал и скрылся из виду за углом дома. Я
снова посмотрела в сад: неведомое существо неожиданно быстро поменяло направление,
двинулось от дома и тут же пропало в мелькании ветвей, теней, качающихся силуэтов;
растворилось в темноте ночи.
Тот, кто прятался в саду, исчез.
Все произошло в течение нескольких секунд. Но мне они показались вечностью. Я
перевела дыхание. Оказывается, я даже дышать забыла. Помотав головой, я снова
уставилась на сад. Ничего особенного я не увидела - обычная ветреная ночь. Я тихо
задернула штору и юркнула в постель. Что же это такое было? И было ли вообще? Не
померещилось ли оно мне от усталости и переживаний? Я уже ничего толком не
понимала. Вполне могло померещиться после сегодняшнего славного денька. Ладно. В
конце концов - дом на сигнализации, двери и окна крепко заперты. Никто сюда
незамеченным не проникнет. Я повернулась на бок, натянула простынку на голову и
закрыла глаза.
У меня ещё мелькнула мысль, что теперь-то мне точно обеспечена бессонная ночь.
Но внезапно навалилась такая смертельная усталость, что все мысли просто-напросто
вылетели из головы. Кроме одной, затухающей: ведь я так и не попросила у деда
снотворное.
Но об этом я смутно подумала, уже стремительно проваливаясь в глубокий,
темный, как вода в Марьином озере, сон.

Глава 30. УБИЙЦА


За шумом ветра и шелестом листвы звука шагов было совершенно не слышно.
Сутулая косматая фигура с уродливо вытянутым вперед огромным оскаленным
рылом неуклюже и в то же время по-своему грациозно одним прыжком преодолела
невысокий старый забор, ограждающий участок старого Бутурлина: слева, в том месте,
где к ограде вплотную подступал лес. Чудовище, то и дело огляд

Список сторінок

Поділитися у соцмережах

☏ Замовлення реклами: +3805044-68-872

© Асоціація електронних бібліотек України

☝ Усі матеріали сайту (зокрема статті, зображення, рекламні оголошення тощо) призначені лише для попереднього ознайомлення. Усі права на публікації, представлені на сайті, належать їхнім законним власникам. Просимо Вас не зберігати копії інформації.