Жанр: Драма
Полнолуние
...лию Бутурлиных, либо, как
минимум, двойную. Второе - этот дом достается мне без права передачи будущему мужу.
Или мужьям. Согласно дедову завещанию, я, в свою очередь, могу завещать дом только
моим пока ещё не родившимся детям. Плюс к этому, насколько я знаю, у деда отложены
для меня деньги, чтобы я могла заплатить налог на наследство, без которого я не смогу
вступить в права наследования. Все эти изрядные условия тщательно, с изящным
юридическим крючкотворством оговорены в дедовом завещании. Один экземпляр, тот,
что хранится у него, дед давал мне читать.
Вот так-то: домина и коллекция (о стоимости которой я могу только догадываться)
достаются не папе - родному сыну деда, а мне - и, следовательно, потом дедовым
правнукам. Просто майорат какой-то! Правда, наследство в виде этого чудесного дома, в
котором я практически выросла, приплывет ко мне не ранее, чем Станиславе Бутурлиной
исполнится двадцать пять лет. До этого наследство будет находиться под опекой папы
(что тоже оговорено в завещании). Дед упорно считает, что только начиная с этого
возраста у барышень наконец начинают формироваться зачатки головного мозга. До
двадцати пяти, говорит он, у барышень мозгов не существует, а есть только ганглии, то
бишь нервные узлы. Как у клопов и тараканов. Но я на него не в обиде. Потому как он
прав.
А что касается дедовой коллекции, то, если очень приспичит, я смогу её продать,
но тоже на очень запутанных и не очень пока что мне понятных условиях, расписанных
почти на трех страницах завещания. Ну, в случае там стихийного бедствия или судебного
преследования, но если и при наличии... И так далее, и тому подобное. Сплошная
юридическая казуистика, которую составил деду Дмитрий Яковлевич, его давний и
неизменный друг, известнейший московский адвокат. Хотя я знаю, что дед - человек
мудрый и все это сделал исключительно для моего же блага. В отличие от меня,
беззаботной стрекозы, он-то умеет заглядывать в будущее...
Но я и не собираюсь продавать коллекцию - пусть она лучше достанется моим
сыновьям. А их у меня будет не меньше трех, это я торжественно обещаю. Уже решила раз
и навсегда. И мужа своего я буду выбирать только на таких условиях: согласен троих
пацанов мне заделать и их кормить - женись. Не согласен - слезай!
Естественно, что все неимоверное наследство я получаю только после дедовой
смерти. Но об этом я даже думать боюсь! На фиг мне дом и все эти игрушки без моего
деда? Дай бог ему здоровья - это я говорю абсолютно искренне. Что я без него делать
буду, с кем советоваться, с кем дружить, скажите на милость, а?..
Да, кстати: что до телевидения, то этого верного друга всех домохозяек дед
называет дешевой и настырной шлюхой, готовой с ходу отдаться тому, кто заплатит
первый. И подчас мне кажется, что в его словах есть добрая толика истины. Мне он тоже
не рекомендует слишком уж увлекаться ящиком для идиотов. Именно рекомендует - дед
никогда и ничего мне не запрещал и не запрещает. Только советует и подсказывает. За что
и люблю его безумно.
И ещё я его люблю потому, что он такой же, как я.
Я вошла в кабинет и аккуратно прикрыла за собой чуть скрипнувшую дверь. Дед в
старой бархатной куртке со шнурами и атласными манжетами сидел за своим огромным
письменным столом. Настольная лампа под зеленым шелковым абажуром бросала на стол
мягкий отсвет. На стенах поблескивало оружие. Седина на дедовой голове тоже матово
серебрилась. И ещё везде - в книжных шкафах, на полках, просто стопками на полу и
подоконниках стояли и лежали десятки книг, переложенных многочисленными
закладками. Книги дедовой библиотеки сплошь испещрены его замечаниями, сносками и
изрядными рукотворными сентенциями, сделанными на полях и пробелах. Иногда, читая
какую-нибудь книжку из его собрания, я даже забываю про содержание и начинаю читать
исключительно дедовы пометы, написанные четким округлым почерком. Эти тексты
ничуть не хуже того, что напечатано на страницах типографским шрифтом. В отличие от
оружия, книги дед не коллекционирует - он их читает. Это его друзья, оппоненты и
спутники жизни. С ними он ведет беседы и споры. Дед считал и продолжает считать, что
книги предназначены исключительно для чтения, и всегда относился с недоуменным
удивлением к людям, делающим из книг фетиши, которых нельзя коснуться, не вымыв
руки, не говоря уже о таком святотатстве, как пометки на страницах.
Дед у меня такой. Своеобразный дед.
На столе были аккуратно разложены старые любительские фотографии разных
форматов и какие-то пожелтевшие от времени бумаги. В данный момент с помощью
большой древней лупы в латунной оправе на длинной деревянной ручке дед внимательно
изучал один из снимков. У него в кабинете мерено-немеренно эдаких забавных
антикварных вещиц - и на полках, и в шкафах, в шкатулках и на столе. Часть из них
чудом сохранилась от нашего дореволюционного богатства, а остальное дед прикупал
здесь и за рубежом во время своих неисчислимых путешествий на протяжении всей
жизни. Он обожает старинные вещи. Время от времени что-нибудь забавное и стоящее,
кстати, весьма и весьма дорогое он подносит мне в качестве неназойливого подаркасюрприза.
Так, например, после того как я более чем успешно сдала вступительные экзамены
в универ (между прочим - без взяток и блата), дед где-то раздобыл, а может быть, просто
вынул из сундуков, хранящихся здесь же, на чердаке, и подарил мне большую,
сантиметров тридцать в высоту, куклу-балерину в старинном наряде пастушки-пейзанки
времен короля Людовика. Кукла грациозно стоит на одной ноге на небольшом ящичке
палисандрового дерева, в котором находится хитроумный механизм. Сие великолепие
прикрыто старинным же стеклянным колпаком. Когда снимешь колпак и заведешь
пружину механизма фигурным бронзовым ключиком, из ящичка нежно звучит мелодия
менуэта, а кукла начинает, вращаясь, танцевать и изящно, совсем не механически
нагибается в разные стороны. Судя по надписи на гравированной серебряной табличке,
привинченной ко дну ящичка, сей удивительный механический гомункулус был
изготовлен в Цюрихе часовых дел мастером с непроизносимой дляменя немецкошвейцарской
фамилией аж в 1802 го-ду. Даже странно, потому что кукла выглядела как
новенькая. И я решила (не говоря об этом деду, чтобы обидеть), что это просто
современная подделка под старину. Но все равно от подарка я была в диком восторге.
Привезла его в Москву и поставила на письменный стол в своей комнате. А потом как-то
следующей весной ко мне в гости заявилась Алена со своим очередным кавалером.
Кавалер оказался каким-то крутым импортным бизнесменом родом из столь удачно
объединенной Горби Германии, и когда он случайно увидел мою куклу, то едва не упал в
обморок. От восхищения и зависти. Он долго разорялся, размахивал руками, брызгал
слюной и от волнения невпопад вставлял немецкие слова в свой чудовищный английский.
В результате его сумбурного спича выяснилось следующее: во-первых, его семья и он в
частности давно коллекционируют старинных заводных кукол; во-вторых, это -
уникальный экземпляр работы известнейшего мастера, ав-третьих, он лично готов мне за
неё заплатить, не отходя от кассы, аж (экая щедрость!) целых триста североамериканских
долларов.
На что я ему гордо ответствовала на превосходном английском, что: во-первых,
кукла не продается, потому что это подарок от любимого человека (что являлось чистой
правдой); во-вторых, я тоже собираю старинных кукол, а в-третьих, ищи дурака. Это я
добавила уже по-русски Алене, когда часа через три они вместе с донельзя расстроенным
тевтоном собирались уходить. Я ей сказала на ушко, пока немец влезал в рукава плаща,
что кукла наверняка стоит раза в три дороже, коль он так на неё запал. Алена не поверила
и обозвала меня жадной глупой дурой.
Ладно.
Я девушка упорная и не поленилась тайком отнести куклу одному дедовому
знакомому, работающему в антикварной комиссионке, - на проверку и оценку. Лысый
старикан, увидев чудесную балерину, затрясся не хуже тевтона, стал гладить мою куколку,
как старый эротоман, и с ходу предложил её продать. Я, естественно, сказала, что вещица
не продается. Но тем не менее поинтересовалась, сколько она может стоить. На что он
долго хмыкал, мыкал и телился, пока я не пригрозила пожаловаться деду, что он пытается
нагло надуть внучку давнего и уважаемого клиента. Только тогда он раскололся и сказал,
что подобная кукла того же мастера, но в худшем состоянии, два года назад была продана
на аукционе в Англии за три с половиной тысячи вечнозеленых.
Вот так-то. Все немцы - жулики.
А кукла так и стоит у меня в московской квартире на столе, постоянно напоминая
о любимом деде. Что-что, а доставлять приятное дамам он умеет. Это - врожденное.
Дед наконец оторвался от своего занятия и посмотрел на меня поверх узких очков
в тонкой позолоченной оправе.
- Ты почему не спишь? - спросил он.
- Да так... Чего-то совсем не хочется, - ответила я, с ногами забираясь на
старый кожаный диван - мне единственной это позволяется. Рядом я положила сверток в
пакете. Клянчить снотворное я пока не решалась.
Дед неопределенно хмыкнул и молча вернулся к разглядыванию фотографии.
Потом что-то написал на чистом листке бумаги своим четким бисерным почерком.
- Ты никак мемуары собрался писать, дед? - спросила я.
- Неужели ты считаешь меня настолько старым? - ответил он вопросом на
вопрос.
Отложил лупу и снова посмотрел на меня.
- Старым я тебя при всем желании никак считать не могу, - сказала я. - Ты у
меня - настоящий мужчина. В расцвете сил. Другим сто очков вперед дашь. К тому же
ты прекрасно знаешь, как сохнут по тебе абсолютно все мои подруги. Просто спасу нет.
- Комплименты? К чему бы это? - Он иронично улыбнулся. - Сдается мне,
Станислава, что ты пришла ко мне не просто второй раз пожелать спокойной ночи. А с
какой-то просьбой.
Да, деда на мякине не проведешь.
- Ну, как сказать... - уклончиво произнесла я.
- Кофе будешь пить? - мягко спросил он.
- Нет, спасибо.
- А я, пожалуй, выпью.
Он развернулся в кресле к небольшому квадратному столику, примостившемуся у
стены, чиркнул спичкой и зажег спиртовку, на которой стояла маленькая джезва. Дед,
сколько я себя помню, всегда готовит себе кофе прямо в кабинете, когда напряженно
работает. Он считает нерациональным тратить свое драгоценное время на походы в
кухню.
- У тебя все в порядке, Станислава? - спросил он, колдуя над спиртовкой.
- Да все о'кей, дед! Век воли не видать, в натуре семь копеек! - бодро ответила я.
- Интересно, откуда у тебя прорезалось такое невероятное арго, Станислава?
- Откуда, откуда... Оттуда, из милиции, - проворчала я.
- Что-то я не заметил, чтобы Петр Петрович разговаривал на таком языке, -
спокойно сказал дед.
- Кто разговаривал? - не поняла я сразу.
- Терехин. Майор, который с тобой беседовал в милиции.
- А-а, этот...
- Кстати, о чем он тебя там расспрашивал? - Дед повернулся и уставился на
меня пронзительным взглядом ярко-синих глаз. Дед сейчас мне живо напомнил
осатаневшего от подозрений милицейского майора.
Я пожала плечами:
- Как я полагаю - примерно о том же, о чем и тебя вчера днем. Где была, когда
вернулась, что видела, не заметила ли чего-нибудь эдакого, подозрительного... Про дядю
Игоря расспрашивал... В общем, чего и говорить: ты теперь сам знаешь, как все это
малоприятно. К тому же получается, что в настоящий момент половина нашего дивного
семейства весьма странно связана с этими убийствами. Тебе не кажется, дед, что рядом с
нами стало очень и очень сыровато - одно мокрое дело за другим? Что происходит, дед?
- Мокрое? - Дед сделал вид, что не понял выражения. Это он в порядке
профилактики. Дед терпеть не может, когда при нем употребляют современный сленг. А
тем более зековско-тюремный. В деде мгновенно просыпается педагог.
- Да ладно тебе! Ты же прекрасно понимаешь, о чем я толкую.
Дед снял джезву со спиртовки и погасил огонь.
- Кофе готов. Может быть, все же выпьешь?
Я заколебалась. Дед улыбнулся:
- В крайнем случае, если боишься потом не заснуть, я, так уж и быть, дам тебе
таблетку снотворного. Ты ведь именно за ним ко мне пришла?
Я невольно ухмыльнулась: ничегошеньки от деда не скроешь. Кровь-то у нас одна.
И думаем мы подчас совершенно одинаково. Так что ничего сверхъестественного в его
проницательности нет.
- За ним, за ним. Ты, как всегда, прав, - сказала я. - Наливай. Но только
полчашки.
Дед протянул мне маленькую фарфоровую чашку на блюдечке, до половины
наполненную густой, почти черной жидкостью.
- Спасибо, дед.
- Сахар?
- Нет, я буду, как ты.
Дед варит кофе практически без сахара, немыслимой вкусноты и не меньшей
крепости. Он научился этому, путешествуя по Марокко. Именно из-за крутизны дедова
кофе я и сказала - полчашки. А то знаю я: выпьешь пару чашек такого кофе - и с
вытаращенными глазами будешь до утра бегать по стенке. Дед поудобнее расположился в
кресле, отхлебнул первый глоток кофе и привычным жестом потянулся за папиросой.
- Значит, как ты весьма образно выразилась, вокруг нас становится сыровато...
Понимаешь, Станислава, пока я подозреваю - не более того, - что убийца, возможно,
находится где-то рядом. Не исключено, что это кто-то из наших общих знакомых.
Конечно, события произошли страшные... И действительно - сначала я, потом ты
внезапно становимся чуть ли не единственными свидетелями, которые к тому же
последними видели обеих жертв в живых. Отсюда, естественно, и столь повышенное
внимание сыщиков к нашим персонам. Это, разумеется, малоприятно. Но, дорогая моя,
объяснение рано или поздно будет найдено.
- Ты думаешь, они его поймают? - перебила я.
- Я тебе этого не говорил. Но искренне надеюсь, что так и случится. Опять же -
рано или поздно.
- Ну да! Как же, поймают, держи карман шире. Я лично в это не верю ни секунды.
А пока что получается, что этот мерзкий майор считает тебя и меня чуть ли не убийцами!
- Это не так, - мягко сказал дед.
- Так, так. Он нам с тобой нервы понапрасну треплет, а количество трупаков в
нашем тихом поселке растет не по дням, а по часам! Мне это начинает слегка не
нравиться.
- Крепкие у тебя нервы, Станислава, - неодобрительно заметил дед, стряхивая
пепел с папиросы. - Ты ведь довольно хорошо знала покойного Игоря Андреевича?
- Ты, между прочим, тоже прекрасно знал дядю Ваню Пахомова - и тоже вполне
спокоен, - парировала я.
- Я - мужчина.
- А я женщина. И что из этого следует? Я что, по-твоему, должна сейчас в
истерике биться? Рыдать навзрыд? Глупости все это. И скрытая дискриминация по
признакам пола. К тому же - как давно выяснила моя мать, а твоя невестка - я вся не в
отца, а в тебя. Умная, хладнокровная и циничная. Доминантные гены, третье поколение,
все по науке. Привет от Грегора Иоганна Менделя.
- Привет принят, - улыбнулся дед. - Но я повторяю - особого повода для
беспокойства пока нет. Да, бывают преступления, совершенные практически в одном
месте и одно за другим. В жизни, прости за банальность, случаются ещё и не такие
невероятные совпадения. Но в этом деле ни мы, ни наша семья не замешаны, ты это
знаешь не хуже меня. Так что все образуется, поверь.
- Ты меня просто успокаиваешь, как маленькую, - пробубнила я, отхлебывая
кофе. - А мне уже не десять лет.
- Тебе больше, я знаю.
- А мама вообще уже вторые сутки надо мной трясется, как не знаю кто, -
продолжала я обиженно. - Словно ни на кого иного, как именно на её несчастную дочку
убийца объявил охоту во всероссийском масштабе. Бред сивой кобылы! Дед, ты-то хоть
понимаешь, что не за мной убийца бегает, а за кем-то другим. Я ведь на самом деле
просто случайный свидетель.
- Хорошо, хорошо, свидетель, - примиряюще сказал дед. - Я тоже свидетель.
Но как бы то ни было, Станислава, я настоятельно прошу тебя: поосторожней. Пока все не
прояснится, пожалуйста, больше никаких ночных прогулок и пикников. - Дед устало
потер глаза и внезапно добавил: - Дай честное благородное слово, что ты выполнишь
мою просьбу.
И замолчал, исподлобья глядя на меня. Я тоже молчала, недовольно уставившись
на деда. Меня совсем не устраивала его неожиданная просьба. Дело в том, что так уж у
нас с ним повелось с детства: если кто давал "честное благородное", то выполнялось оно
неукоснительно, и никакие ссылки на обстоятельства не могли его нарушить. Врать деду
мне не хотелось, но и честное благородное слово я ему дать не могла: тогда мне пришлось
бы с заходом солнца запираться в четырех стенах. Или завтра же ехать в Москву. Но ни
того ни другого мне не хотелось - по особым соображениям.
- Не могу, - в конце концов коротко ответила я.
- По крайней мере ты ответила честно, - вздохнул дед и снова замолчал.
Я уставилась в чашку с кофе. А что я могла сказать?
- Тогда, пожалуйста, ответь мне на другой вопрос.
- Какой? - подняла я голову.
Дед чуть помедлил и сказал:
- Что произошло вчера вечером, когда ты шла с Марьина озера домой?
Святые угодники!
Неужели Антон не сдержал слова и все ему рассказал? Но когда он успел?! Ведь
Михайлишин практически все время был рядом со мной - и в доме у родителей, и в
милиции. Но тогда кто? Маме и папе я ничегошеньки не говорила. А больше никто про
мои ночные страхи и не знал. Значит, дед сам догадался. Ну что ж, немудрено: меня
всегда поражала дедова способность к дедуктивному мышлению. Ему бы в сыщики
податься, большую карьеру мог сделать.
Я посмотрела на деда. Он терпеливо ждал. И тогда я почти слово в слово
повторила фразу, которую не так давно сказала Антону Михайлишину:
- Дед, дай мне слово, что ты не будешь смеяться над тем, что я тебе сейчас
расскажу.
И умница дед тут же ответил:
- Честное благородное, не буду.
Мое сбивчивое повествование уложилось в четверть часа. Дед слушал чрезвычайно
внимательно, не перебивал, не хмыкал недоверчиво. Только время от времени делал
какие-то пометки на чистом листе блокнота. Когда я закончила, он прикурил новую
папиросу, долго молчал, а потом произнес нечто не совсем понятное. Но слова его
удивили меня и насторожили. И я их запомнила сразу. Вот что он сказал, затягиваясь
ароматным дымком:
- Знаешь, Станислава, иногда длинные невидимые нити, словно подземная
грибница, соединяют сегодняшнее преступление с далеким, давно и вроде бы навсегда
канувшим в Лету прошлым. А когда события прошлого - пусть даже в некоем новом
качестве - проявляются через преступление, то они могут помочь найти мотив и,
следовательно, - убийцу. Особенно если знать, что и кого ищешь...
- Что ты имеешь в виду?
- Ведь покойные Пахомов и Шаповалов были заядлыми охотниками... -
задумчиво произнес он.
- Ну и что? Ты тоже заядлый охотник, - сказала я, недоуменно хмыкнув. - И
вообще - у нас в поселке каждый третий мужик - охотник. А дядя Ваня и дядя Игорь
даже не были знакомы друг с другом. При чем же здесь охота?
- Но они оба могли быть знакомы с убийцей, - тут же возразил дед. - Не
сейчас, так раньше.
Это был мощный аргумент.
- Ты что, знаешь, кто их убил?!
- Не знаю, - откровенно признался дед и тут же поправился: - Пока не знаю.
И я каким-то шестым чувством поняла: дед явно о чем-то догадывается. У него уже
есть версия и подозреваемый. Но со мной он своими догадками делиться не хочет, исходя
из каких-то своих сугубых соображений. И пытать его сейчас бесполезно: придет время
(если придет!) - он сам все расскажет.
- А мотив? - спросила я.
- Мотив? Со временем и мотив проявится, - уверенно сказал дед, гася окурок в
пепельнице. - Но прошу тебя, Станислава: поосторожней. Пожалуйста, прекрати на
время ночные прогулки. А с родителями я завтра же поговорю.
- Поговорю! - саркастически воскликнула я. - Как будто мама после твоего
разговора сразу изменится. И перестанет надо мной трястись.
Внезапно дед посерьезнел. И тон его изменился, похолодел:
- Но ты, надеюсь, понимаешь, что она просто беспокоится о тебе? Два убийства
за два дня, да ещё в поселке, где не убивали уже лет пять, - не шутка. Ты что -
неуязвима?
И тут я вспомнила. И хитро посмотрела на деда.
- Спорим, со мной ничего не случится? - спросила я.
- Сплюнь, глупая!
- Плевками делу не поможешь, - рассудительно заметила я и вытащила из
свертка, засунутого в принесенный мной пакет, небольшой баллончик. Черный с
серебром. Поставила его на стол перед дедом. - Это будет понадежней.
- Что это такое?
- Нервно-паралитический газ. Нажал, пшикнул - и Джек Потрошитель
вырубается минимум на четверть часа! Сделано в Германии. А уж немцы, как ты знаешь,
что-что, а в газах толк понимают.
- Откуда это у тебя, Станислава?
- У твоего майора украла.
Дед нахмурил брови - сейчас он явно не был расположен к веселью.
- Шучу, шучу, дед, - сменила я тон. - Ребята из Москвы в подарок привезли.
- Это мнимая безопасность, Станислава. - Дед взял баллончик и повертел в
руках. Отдал его мне - с несколько брезгливой миной. - Не очень-то я верю в подобные
вещи. Они создают обманчивое чувство вооруженности и вседозволенности. И, как
следствие, - беспечности.
- А что же мне - с твоими сабелюками по поселку ходить? - кивнула я на
стены, увешанные дедовой коллекцией.
- Ну зачем же так, Станислава? - даже слегка обиженно, как мне показалось,
заметил дед.
- Или с этим? - продолжала я, указывая на поблескивающий в углу кабинета
застекленный шкафчик, в котором рядком стояли охотничьи ружья. - И вообще, дед, все
это бред какой-то: маньяки-садисты, отрубленные головы...
- Два убийства подряд - это не бред, а печальная закономерность, - перебил
меня дед.
И попался в яму, которую сам же и вырыл.
- И закономерность такова, что даже если это обыкновенный убийца, то
специализируется он не на барышнях, а на пенсионерах. Так что, дедуля... - И я
брякнула перед дедом второй баллончик: - Это тебе.
- Ты с ума сошла, Станислава!
Я спрятала свой баллончик в карман халата и встала.
- Дед! Даже если я действительно сошла с ума и в ближайшее время окажусь в
психушке, то я очень хочу, чтобы ты меня там навестил. Причем живой и невредимый.
И я, не сказав больше ни слова, вышла из кабинета, оставив деда наедине с его
фотографиями, бумагами и баллончиком. Который, надеюсь, ему никогда не пригодится.
Я поднялась к себе на второй этаж и проскользнула в комнату. Алена дрыхла как
убитая. Не очень сейчас уместное, но весьма точное определение. Внезапно меня
потянуло в сон. Странно - может быть, дедов кофе наоборот на меня подействовал, как
снотворное? Или вообще не подействовал?.. Я уже было полезла в постель, но в этот
момент меня словно кто под руку толкнул. Я на цыпочках подошла к окну, чуть
отодвинула штору и посмотрела в щелку.
Окна моей комнаты выходят не на улицу, а в сад. Ближние деревья, слабо
освещенные призрачным лунным светом, замерли неподвижными черными силуэтами, а
за ними пространство сливалось в один непроглядно темный фон, ограниченный сверху
ершистым гребешком недалекого леса. Было тихо - ни малейшего дуновения ветерка.
Листва на яблонях замерла, и светлые полупрозрачные тучи на иссиня-черном небе тоже,
казалось, застыли навсегда.
Я стояла и смотрела на сад, как зачарованная.
И тут внезапно налетел ветер. Я почти не слышала звуков из-за плотно закрытых
окон, и поэтому для меня все происходило практически бесшумно. Сначала зашевелились
самые верхушки деревьев, потом заколебались верхние ветви, за ними нижние, и вот все
пришло в беззвучное и поэтому особенно таинственное ночное движение. Трава пошла
волнами, ветки деревьев и кустов вытянулись в одну сторону - туда, куда дул ветер, -
словно указывая на неведомую мне цель.
А потом в глубине сада, в самой сердцевине его шевелящейся, клубящейся массы
еле заметно сдвинулось что-то большое и темное. Я вполне могла бы принять это за
гнувшийся под порывами ветра куст, если бы не одна-единственная несуразность.
Это что-то двинулось навстречу ветру.
Я прижалась носом к стеклу, пытаясь разглядеть, что там происходило в темноте.
Увы, я четко понимала: это не мог быть куст или дерево. Это было что-то живое; нечто,
таившееся до поры до времени в нашем саду, теперь перемещалось под прикрытием
порывов ветра.
Но толком я так ничего не разглядела. Меня отвлекло другое движение.
Сбоку, со стороны улицы, мелькнул свет фар, и мимо нашего дома медленно и
беззвучно проплыл длинный горбатый силуэт милицейского патрульного джипа. Он не
остановился - так, чуть сбросив скорость, проехал и скрылся из виду за углом дома. Я
снова посмотрела в сад: неведомое существо неожиданно быстро поменяло направление,
двинулось от дома и тут же пропало в мелькании ветвей, теней, качающихся силуэтов;
растворилось в темноте ночи.
Тот, кто прятался в саду, исчез.
Все произошло в течение нескольких секунд. Но мне они показались вечностью. Я
перевела дыхание. Оказывается, я даже дышать забыла. Помотав головой, я снова
уставилась на сад. Ничего особенного я не увидела - обычная ветреная ночь. Я тихо
задернула штору и юркнула в постель. Что же это такое было? И было ли вообще? Не
померещилось ли оно мне от усталости и переживаний? Я уже ничего толком не
понимала. Вполне могло померещиться после сегодняшнего славного денька. Ладно. В
конце концов - дом на сигнализации, двери и окна крепко заперты. Никто сюда
незамеченным не проникнет. Я повернулась на бок, натянула простынку на голову и
закрыла глаза.
У меня ещё мелькнула мысль, что теперь-то мне точно обеспечена бессонная ночь.
Но внезапно навалилась такая смертельная усталость, что все мысли просто-напросто
вылетели из головы. Кроме одной, затухающей: ведь я так и не попросила у деда
снотворное.
Но об этом я смутно подумала, уже стремительно проваливаясь в глубокий,
темный, как вода в Марьином озере, сон.
Глава 30. УБИЙЦА
За шумом ветра и шелестом листвы звука шагов было совершенно не слышно.
Сутулая косматая фигура с уродливо вытянутым вперед огромным оскаленным
рылом неуклюже и в то же время по-своему грациозно одним прыжком преодолела
невысокий старый забор, ограждающий участок старого Бутурлина: слева, в том месте,
где к ограде вплотную подступал лес. Чудовище, то и дело огляд
...Закладка в соц.сетях
