Жанр: Драма
Полнолуние
...графа, под козырек, и прищурился - солнце казалось
особенно ярким после полумрака телеграфа. Передо мной лежала небольшая пыльная
площадь - центр деловой активности нашего райцентра. На ней помимо почты и
телеграфа находились продуктовые и промтоварные магазины и сбоку ряды крытых
прилавков - небольшой местный рынок. За последние годы рядом с рынком, как грибы
после дождя, выросли коммерческие киоски.
Сегодня, несмотря на воскресный день, торговая жизнь Алпатова из-за жары
пересыхала прямо на глазах и еле-еле текла слабым ручейком. Большинство местных
обывателей в такую погоду предпочло отправиться на речку - тем более что выбор после
запрета на походы в лес остался невелик. За прилавками уныло сидели немногочисленные
торговцы: в основном, как их теперь зовут на отвратительном послеперестроечном
новоязе, - лица кавказской национальности. У нас в Алпатове, насколько я вслушивался
в звуки гортанной речи, торгуют в основном азербайджанцы. Даже на них, людей,
привычных к солнцу, действовала чудовищная жара: сидя под жестяными, раскаленными
лучами полуденного солнца навесами, они обмахивались газетами и платками, лениво
переговариваясь. Казалось, они находились в полной прострации. И, что было совершенно
на них не похоже, почти не обращали внимания на редких покупателей, время от времени
останавливающихся возле аккуратных горок яблок, груш, лимонов и прочих даров
солнечного юга. Среди южан виднелись и местные торговцы - зелень, семечки, овощи с
огородов - привычный незатейливый ассортимент. Барышни в коммерческих ларьках
максимально освободились от одежды, распахнули настежь двери и включили
вентиляторы. Выглядели продавщицы изрядно ошалевшими. В тени одного из ларьков
обессиленно валялись в пыли три дворняги с вывалившимися набок языками.
Поселок просто осатанел от жары.
Я вздохнул - желания выходить на солнце не было. Но наконец, собравшись с
силами, я решился сойти вниз и погрузиться в марево накаленного воздуха. Спустившись
со ступенек, я свернул в сторону торговых рядов - за ними была кратчайшая дорога к
нашему поселку. И услышал за спиной голос:
- Николай Сергеич, подождите, пожалуйста!
Я сразу узнал голос Антона Михайлишина. А повернувшись, действительно увидел
нашего участкового. Держа в руке фуражку, он со смущенным видом переминался с ноги
на ногу около крыльца, приглаживая волосы хорошо знакомым мне жестом.
- Я вас искал, - сказал Михайлишин. - Мне сказали, что вы пошли на телеграф.
У меня мелькнула мысль, что милейший участковый не иначе как по указанию
настырного Терехина продолжает следить за мной. Но я тут же её отбросил: вид у Антона
был непонятно смущенный.
- Искал? И зачем же? - поинтересовался я.
- Простите меня, ради бога, - пробормотал Михайлишин.
- За что, Антон? - искренне удивился я.
- Ну, за то, что мы с майором...
Я улыбнулся:
- Устроили на меня небольшое сафари?
- Какое сафари, Николай Сергеич! Да это просто недоразумение, - бурно
запротестовал Антон. - Поверьте, мы не знали, что это были именно вы. Вы уж на нас не
обижайтесь.
- А что, кого-нибудь другого вы бы мигом утащили в каталажку? За
несанкционированную прогулку по лесу?
- Ну, зачем вы так, Николай Сергеич? - слегка обиженно сказал Михайлишин.
- Проверили бы и отпустили. У нас же не военное положение.
- Но весьма похоже, что к этому идет, - парировал я.
Участковый умолк.
- Проводишь меня? - спросил я. - Или у тебя здесь какие-то дела?
- Конечно, провожу!
Мы пошли к рынку.
- Ничего страшного не произошло, Антон, служба есть служба, - сказал я, и
сказал совершенно искренне. - Так что извиняться тебе ни к чему. Поверь: ни к тебе, ни
к майору у меня нет ни малейшей претензии. Не говоря об обиде.
Договаривая последнюю фразу, я уже подходил к торговым рядам. Заметив наше
приближение, дети гор слегка оживились: привстали с мест, обернулись в нашу сторону.
Но оживились лишь слегка - на большее не подвигала жара. Натужно улыбаясь, вялыми
жестами и полувнятными возгласами они давали понять, что качество их товара самое
лучшее, да и цены, прямо скажем, смехотворные. И вообще, они готовы такому
покупателю чуть ли не даром отдать все, что тот захочет.
"Такому покупателю". Естественно, это относилось не ко мне, а к моему спутнику
в милицейской форме - как-никак Антон был при исполнении. К тому же чувствовалось,
что его здесь прекрасно знают и постараются не упустить возможность хоть как-то
угодить представителю закона. Я покосился на Михайлишина: мне стало интересно, как
отреагирует на эту вспышку внезапного радушия юный ухажер моей внучки.
А никак он не отреагировал.
Он смотрел не на кавказских купцов, а на стоящего в гордом одиночестве за
прилавком крепкого рыжеволосого малого лет тридцати пяти с наглыми веселыми
глазами. На рыжеволосом красовалась грязноватая белая футболка, открывавшая
мускулистые руки, покрытые вязью татуировок. Перед ним на клеенке лежали
приличного размера четыре кучки белых. Все грибы, как на подбор, были одного размера
- крепкие, аппетитные. Рядом с клеенкой стояла корзинка, прикрытая тряпкой. В ней,
если учесть выпуклости под тряпкой, таилось ещё немало грибов. Я невольно позавидовал
- и где это он умудрился их собрать?
С рыжеволосым отчаянно торговалась полная дама в прилипшем к телу цветастом
платье из искусственного шелка - судя по всему, поселковая дачница. Я её видел в
первый раз.
- Да вы что - с ума сошли?! Такие деньги за кучку! Они, поди, все ещё и
червивые? Да им красная цена - двадцать рублей! - высоким визгливым голосом
вещала дама, перебирая грибы. Пальцы её были сплошь унизаны кольцами дешевого
дутого золота.
Рыжеволосый следил за её манипуляциями и едва заметно морщился - словно от
надоедливой зубной боли. Наконец он не выдержал: ни слова не говоря, выхватил из
корзины длинный узкий нож с красной пластмассовой рукояткой в виде рыбки. Коротко
взмахнул им и прямо на ладони развалил боровик пополам.
- Ты че, в натуре, хозяйка? Разуй караулки - какие такие черви?! - Ткнул он
половинку идеально чистого гриба под нос невольно отшатнувшейся даме. - Да ништяк
грибы, век воли не видать! А не нравится - не жухай товар!
И вонзил нож в деревянный прилавок с такой силой, что рукоятка мелко
завибрировала.
Я, не сдержавшись, усмехнулся: аргумент был неоспорим, да и зековский жаргон
прозвучал весьма убедительно. Дама смешалась, замолчала и отступила назад, глядя на
продавца округлившимися глазами.
- Я беру все эти грибы, - сказал я, шагнув к прилавку.
Рыжеволосый малый повернулся ко мне, широко заулыбался, показав золотую
фиксу. Но он не успел ничего ответить: Михайлишин, опередив меня, быстрым
движением наклонился к стоящему за прилавком детине:
- А ты что, Владимир, не знаешь, что с сегодняшнего дня в лес ходить запрещено?
Радио не слушаешь?
Улыбка мгновенно исчезла с лица рыжеволосого.
- У меня, гражданин начальник, радио сломалось. А грибы я ещё вчера набрал, -
не моргнув глазом соврал он.
- Вот! Я и говорю, что червивые! - радостно встряла дама.
- Помолчите, пожалуйста, гражданка, - строго сказал Михайлишин.
Он выдернул нож из прилавка, повертел его в руках.
- Не надо, начальник, - усмехнулся детина. - Кухонный это...
- Кухонный?
- Завязал я, начальник, вы же знаете.
- Надо будет заглянуть к тебе, Владимир. С соседями побеседовать. Посмотреть,
как ты там устроился, - сказал Михайлишин, кладя нож на прилавок.
- С нашим превеликим удовольствием, начальник. Заходите - всегда гостем
будете, - осклабился рыжеволосый.
- А в лесу чтобы я тебя не видел, Владимир. Понятно?
- Чего уж тут не понять, начальник.
Михайлишин, сразу потеряв всякий интерес к рыжеволосому, повернулся ко мне:
- Ну что, пойдемте?
- Я беру у вас грибы, - снова обратился я к рыжеволосому, не обращая внимания
на слова Михайлишина. - Сколько с меня?
Рыжеволосый Владимир самым хитрющим образом сощурился и одним широким
движением подгреб ко мне все грибы с прилавка.
- Вам, Николай Сергеевич, - бесплатно. За-бирайте.
Я невольно опешил. Внимательней вгляделся в рыжеволосого. Что-то неуловимо
знакомое, улыбчивое проступало сквозь черты огрубевшего загорелого лица.
- Мой воспитанник? - спросил я.
- Недолго. Чуть больше года. Потом слегка провинился, - снова показал он в
улыбке золотой зуб. - Но я на вас не в обиде, Николай Сергеич. Вы и так сделали, что
могли.
Я вспомнил:
- Владимир Головкин, правильно?
- Правильно.
Я действительно вспомнил.
Это случилось давным-давно, когда нынешний рыжеволосый детина был ещё
пятнадцатилетним лопоухим мальчишкой. Улыбчивым, веселым - и круглым сиротой,
как восемьдесят процентов моих детей. Как-то ночью, улизнув из детдома, он вместе с
двумя алпатовскими пацанами залез в поселковый промтоварный магазинчик: они украли
по велосипеду, несколько транзисторных приемников и двести семьдесят шесть рублей,
оставленных в кассе. Сумму я помню точно. Я пытался вызволить ребят, но ничего не мог
сделать - всех троих взяли, что называется, с поличным, как раз в тот момент, когда они
выволакивали наворованное добро на улицу через окошко в подсобке. С некоторым
опозданием, но сработала сигнализация. К тому же в этой троице Головкин был самым
старшим. И мальчик отправился в колонию для несовершеннолетних. Больше я его не
видел. До сегодняшнего дня.
Да, вот ещё что: прозвище у него в детдоме было - Головня.
Значит, в поселке живет ещё один мой бывший воспитанник. Итого - четверо.
Плюс, если мои умозаключения верны, ещё один, неизвестный - тот, кто когда-то тоже
был моим воспитанником Филиппом Лебедевым.
- Нет, Владимир, - сказал я. - Так не пойдет. Бесплатно я не возьму. Сколько?
Головкин думал недолго.
- А давайте, будет шестьдесят рублей за все про все, - небрежно махнул он
рукой. - На пузырь ханки мне хватит. Забирайте, Николай Сергеич.
Я отсчитал деньги, отдал их Головкину. Михайлишин молча помог мне сложить
грибы в корзинку поверх лопухов.
- До свидания, Владимир, - протянул я руку Головкину.
- Всего доброго, Николай Сергеич, - осторожно пожал он мою ладонь своей:
крепкой, мозолистой. И снова на его лице на мгновение появилась по-мальчишески
беззаботная улыбка.
Мы с Михайлишиным отошли от лотков.
- Я подвезу вас до поселка, Николай Сергеич? - полуутвердительно сказал
Михайлишин.
Я тут же согласился - идти полем по жаре в поселок было выше моих сил. Мы
залезли в душное нутро михайлишинских "Жигулей". Я поставил корзинку назад и сразу
же опустил стекло со своей стороны. Михайлишин - со своей. Он тронул машину с
места, и на ходу стало немного полегче - все же ветер обдувал лицо.
Мы неторопливо поехали по дороге мимо одноэтажных домиков райцентра к
станции, видневшейся неподалеку. Некоторое время Михайлишин вел машину молча, а
потом, когда мы выехали в поле, пожаловался:
- Черт знает что! Майор велел всех проверить в поселке, особенно таких, как этот
Головкин. Из недавно освободившихся.
- Он долго сидел?
- Пять лет. Вторая ходка. И все - двести шестая. Ничего серьезного за ним не
водится. Так, мелкота, хулиганье. Сидел за одно и то же. Драки, поножовщина. К тому же
крепко пьет. Вышел пару месяцев назад и у нас в поселке осел. У Поливанихи комнату
снимает.
Я, естественно, знал Поливаниху - несчастное спившееся существо, обитавшее в
покосившейся развалюхе возле железнодорожной станции. Хорошенькое жилье нашел
себе мой бывший воспитанник.
- Мне кажется, майор - серьезный мужчина, - сказал я, только чтобы
поддержать разговор.
- Серьезный, - подтвердил Михайлишин. - Только, вместо того чтобы делом
настоящим заниматься, я теперь за грибниками слежу, мальчишек с озера гоняю...
Отвлекшись от дороги, он полуобернулся ко мне.
- А как вы думаете, Николай Сергеич, почему он зверя имитирует? - внезапно
спросил Антон.
Сам того не ведая, он думал о том же, о чем и я. Но пока что я не собирался
рассказывать Михайлишину о своих умозаключениях. Поэтому в ответ я только пожал
плечами:
- Не знаю. К тому же неизвестно кто это был. Может быть, кто-то неудачно
подшутил над Андрюшей Скоковым?
Антон только вздохнул и замолчал. Мы миновали переезд, свернули, и на
перекрестке у магазина Антон притормозил, потому что зажегся красный свет на
единственном в поселке светофоре. Его установили несколько лет назад, после того как
пьяный водитель на "КамАЗе" именно здесь насмерть задавил старушку - полуслепую
бабушку Глаголеву, на ощупь переходившую перекресток.
- Наше вам с кисточкой, товарищ участковый! - раздался радостный голос.
Я обернулся. Замурзанный невысокий мужичок в брезентухе с выцветшей
эмблемой БАМа на ходу приподнял кепку, приветствуя Михайлишина. По его небритому
загорелому лицу бродила слегка ехидная улыбка.
Участковый холодно кивнул.
- Вот, пожалуйста. Еще один, - сказал он негромко, провожая мужичка
взглядом. - Знатный браконьер Семенчук... Глаза бы мои на них не смотрели. Вместо
того чтобы убийцу ловить, какой-то ерундой занимаюсь.
- Ничего, Антон. Я думаю, скоро все это закончится.
Зажегся зеленый цвет. Михайлишин мягко тронул машину с места, косясь в
боковое зеркало на удаляющегося мужичка.
- Надеюсь... - вздохнул он.
Мы проехали перекресток, и тут мне стало немного не по себе.
Буквально в каждом втором доме спешно готовились к отъезду поселковые
дачники - те, кто не жил в академпоселке круглый год. Люди выносили вещи из домов и
быстро грузили в машины. В воздухе ощутимо витало напряжение. И страх. Подтверждая
это, навстречу нам из проулка одна за другой выехали три легковушки, набитые людьми.
На крышах были закреплены коробки, чемоданы и сумки с барахлом. Людей в первой из
машин, в "Волге", я сразу признал: это были мои старинные знакомые - Голиковы. Вся
семья: отец, мать и дочь с мужем и маленьким сыном. Обычно они все лето живут на
даче. А теперь вот уезжали - судя по спешке, по количеству вещей и, главное, по
испуганно-напряженному выражению лиц, надолго. Скорее всего, до следующего лета.
Старший Голиков, сидевший за рулем "Волги", встретился со мной взглядом и тут же
поспешно отвернулся.
Посмотрев назад, я увидел: одна за другой все три машины свернули на улицу
Пушкина: она прямиком выходит на московскую трассу.
Мы с Михайлишиным переглянулись. Паника началась.
- Да-да, - подтверждая мою невысказанную мысль, проговорил Антон. -
Боюсь, что после сегодняшнего объявления в Москву уедет половина поселка.
- Как минимум, - согласился я. - А то и больше.
Повернув ещё раз, Антон затормозил возле калитки моего дома.
- Извините ещё раз, Николай Сергеич, за нечаянную встречу в лесу, - сказал он.
- И... и передайте, пожалуйста, привет Стасе. Если увидите.
- Непременно, - улыбнулся я. - И увижу, и передам.
Все же он мне был очень симпатичен, наш участковый. И любимой внучке,
кажется, тоже нравился. Хотя для моей невестки Елены он - воплощенная угроза
постыдного мезальянса. Впрочем, это - дело молодых, и нечего нам, старикам, совать
нос куда не следует. В Михайлишине чувствуется порядочность и воспитание. Этого мне,
в отличие от моей многоуважаемой невестки, вполне достаточно. И поэтому я совсем не
хотел, чтобы он в одиночку, нос к носу, столкнулся с этим психопатом. А если уж не
повезет и он с ним встретится, то пусть у Михайлишина в руке будет взведенный
пистолет. Попрощавшись с Антоном, я полез из машины.
- Как стемнеет, будьте поосторожней. Не выходите понапрасну из дому, -
крикнул он вдогонку.
- Это пожелание больше относится к твоей работе, Антон, - обернулся я. - Не
рискуй без нужды.
Он пренебрежительно махнул рукой:
- Да ничего со мной не случится.
- Зря не рискуй, - повторил я серьезно. - Береженого Бог бережет.
Глава 5. СЕМЕНЧУК
То, что все в поселке наложили в штаны и сидели по своим норам за семью
замками, меня только смешило. Ну, подумаешь, грохнули пару человек в поселке?!
Бывает. Нынче времена такие, суровые, не знаешь, откуда шандец на кожистых крыльях
прилетит. Но это ладно. Вот менты что удумали, сволочи, я аж взбеленился! Решили под
это дело всю рыбалку запретить, грибы да ягоды. Про охоту не говорю - не сезон. Я-то
не дурак, сразу смекнул: опять дурят нашего брата, начальство без этого жить не может -
обязательно надо стращать, чтобы, значит, лишний раз власть свою показать. Не без
пользы для себя, конечно: кому-то это выгодно - леса закрывать. Но все эти штучкидрючки
- для дураков. Не для меня. Кому другому оно, конечно, можно перекрыть
шланг, а Семенчука детскими байками не запугаешь.
Еще больше меня смешило то, что многие дачники-хреначники стали спешно
собирать манатки и сваливать в Москву - кто на своих тачках, а кто и просто на
электричке. Вот и хорошо. Лишних глаз да ушей поубавится, а мне это только на руку:
меньше народа - больше кислорода.
Так что ещё с вечера я бросил в рюкзак харчи: хлеб, огурцы, банку тушенки и пару
луковиц. Фонарик и мешок для рыбы - тьфу-тьфу! И почти в полночь огородами
пробрался за поселок в лес. Один-то всего раз и пришлось в кустах залечь, потому что эта
их новоявленная американская ПМГ проехала слишком близко - сдуру могли и замести:
с них, с ментов, станется. Хотя у меня с собой ничего, к чему менты прицепиться могли, и
не было. А вообще такая игра, она только интерес разжигает.
Из-за ментовского запрета у меня была полная гарантия, что никто в лес носа не
сунет. А сегодня рыба должна была быть, должна: ночь ух какая теплая стояла. Погода -
что надо. Ни луна, ни темнотища непроглядная нисколько меня не пугали - Семенчука
детскими байками про душегубов не проймешь. Хотя лучше бы луна за тучами спряталась
- а то каждое деревце, сука, высветила. Ну да и хрен с ней, с луной. Все равно ни души в
округе. С другой стороны, хорошо, что луна, - фонарик зажигать не придется.
Краем ельника я вышел к дальнему берегу Марьина озера, к своему заветному
скрадку, который устроил в маленькой бухточке. На всякий случай я огляделся, потом
разбросал хворост, которым была надежно укрыта лежащая вверх днищем плоскодонка.
Без лишнего шума перевернул лодку. Положил в неё весла и пару длинных вешек - чтобы
можно было втыкать на давно примеченном местечке. Потом я отвалил в сторону
валявшуюся на земле старую разлапистую корягу. И вынул из-под неё прикрытую куском
брезента кормилицу-поилицу - сухую, аккуратно перебранную сеть. Уложил её
посподручнее в лодку рядом с вешками. Сеткой сейчас таскать - самое милое дело. Про
динамит я, считай, забыл: кто ж будет рыбу глушить, когда у каждого мента в округе ушки
на макушке. А кто мне гарантию даст, что они где-нибудь поблизости не шастают? Мухой
заграбастают, да еще, не дай бог, повесят на тебя мокрое дело. Ну его: вот подуспокоится
все, тогда и можно будет снова глушануть. А пока что - ни-ни!.. Поостерегись малька,
Сема, не жадничай.
Рюкзак с харчами, чтобы они случайно не подмокли, я оставил на берегу. Волоком
протащил лодку к озеру и без плеска спустил на воду.
Луна завалилась за тучи и теперь светила ровно настолько, сколько требовалось,
чтобы делу моему не мешать. Красота! Карась, сволочь, сам в сети полезет, как в
кормушку!.. Я осторожно взмахнул веслами и бесшумно погнал плоскодонку из бухточки
к отмели, где всегда ставил сетку на карасей. А сам ухо держал востро: пока плыл, все по
сторонам оглядывался. Но было тихо - ни звука, ни голоса, ни подозрительного шороха.
Только вода с весел капала, когда я их поднимал для очередного гребка.
Я добрался до отмели за какие-то десять минут.
Воткнул первую вешку в плотное дно, прикрепил к ней сеть и начал её потихоньку
распускать, отплывая от первой вешки в сторону берега. Тонкая капроновая сетка без
звука уходила в воду - чай, не впервой мне делать это. И тут в начале сетки послышался
плеск, и верхняя тетива сети знакомо дернулась. Я от радости даже шепотом выругался -
на-чалось! Попер, родимый! Попер, красавчик! А когда я поставил вторую вешку, то
почувствовал по тетиве ещё и ещё сильные рывки: мало того что попер, так ещё и
крупный попер! И потому, закончив со второй вешкой, я быстренько потянул плоскодонку
к первой вешке, выпутывать карасей. И началась привычная и приятная работа: пока с
одного конца вынимаешь, с другого уже снова карась плещет да рвется.
Так я корячился без перекуров минут сорок, не меньше. Потом перевел дух и с
трудом распрямил спину - все же мне не двадцать лет. На дне лодки шлепали хвостами,
разевали рты караси - все днище было ими покрыто и шевелилось, как живое. Я
огляделся по сторонам. Со стороны леса в теплом ночном воздухе наползал на озеро
туман. Он, ещё не густой, стелился над водой, цеплялся за прибрежные кусты и камыш,
потихоньку подбираясь к отмели и к плоскодонке. На деревянных сиденьях выступили
мелкие, словно пот, капельки. Я решил перекурить на берегу - на воде огонек сигаретки
издалека видно. Да заодно выгрузить первый улов; можно было сделать перерыв, потому
что карась слегка подуспокоился, перестал дуриком лезть в сетку: она теперь только
изредка подрагивала, не то что полчаса назад - караси, считай, теперь случайно в неё
попадали, стадо уже прошло.
Но я все же решил подождать ещё минут десять: а вдруг карась снова пойдет? Он,
карась, такой - то густо, то пусто. Надо немедля брать его, пока он сам к тебе в руки
лезет, а то потом и рыбьего хвоста из сетки не вытянешь. Я присел на мокрое сиденье.
Лицо стало совсем мокрым от тумана. Я натянул на голову капюшон брезентухи.
Ждать так ждать. Что-что, а уж это я умею.
Я смотрел на пожелтевшие от времени страницы своего дневника и ясно видел, как
двое загорелых мальчишек, один посветлее, другой потемнее, в трусиках и майках, стоят
около небольшой вольеры, забранной частой металлической сеткой.
А в вольере неподвижно замер в дальнем темном углу маленький, угрюмо
насупившийся волчонок.
Светловолосый мальчишка - тот, что повыше, - что-то оживленно и настойчиво
говорит второму, темноволосому - своему брату, а сам возбужденно размахивает руками,
притопывая от нетерпения. Но тот молча, спокойно смотрит на него и наконец
отрицательно качает головой.
Потом темноволосый - Филипп - все так же молча берет миску с нарубленным
мясом, отмахнувшись от брата, открывает дверцу вольеры и лезет внутрь. Спокойно
подходит к волчонку и ставит миску перед его мордой: присев на корточки, гладит его по
загривку - совершенно не боясь. Волчонок, словно услышав команду, тут же начинает
жадно пожирать мясо. И тогда Кирилл что-то резко говорит брату, поворачивается и
стремительно убегает прочь.
Да-а-а...
Что же потом произошло с этим маленьким темноволосым мальчиком, убежавшим
из детдома?
От Филиппа Лебедева мысли мои перескочили к его брату Кириллу, а потом - к
Ване Пахомову, которого похоронили сегодня днем. Народу собралось на редкость много
- оказывается, Ваню знали и помнили многие. Скажу прямо - когда я стоял на
кладбище рядом со свежевырытой могилой, меня посещали отнюдь не радостные мысли.
Ведь недалек день, когда и меня положат там же, на тихом алпатовском кладбище, в тени
березок, рядом с Машенькой.
Я невольно хмыкнул и постарался выкинуть из головы эти нерадостные мысли.
Приглушенно - я всегда на ночь уменьшаю громкость - зазвонил телефон. Я
посмотрел на часы: без двадцати час ночи. Кто еще, кроме любимой внучки, мог
набраться наглости и позвонить мне в столь поздний час?
Я взял трубку. Естественно, это была Станислава.
- Не спишь, дед? - бодро осведомилась она.
- Не сплю, - подтвердил я. - А ты почему полуночничаешь?
Но, вместо того чтобы ответить ясно и правдиво, она принялась хныкать и
жаловаться на мать, на духоту и бессонницу. Так она мямлила, пока я не прервал ее:
- Хватить ныть. Что ты хотела мне сообщить?
Она помолчала и уже другим голосом, в котором слышалась с трудом
сдерживаемая злость, сказала:
- Ты видел, что в поселке делается?
- Видел.
- Все как рехнулись - бегут сломя голову в Москву.
- Каждый имеет право выбора, - возразил я.
- Они тоже решили смыться, - заявила моя внучка.
"Они" означало: мой сын и невестка. Ну что ж, это не было таким уж плохим
решением проблемы. Наверное, так будет даже лучше - уедут от греха подальше, пока
все не встанет на свои места.
Так я и сказал Станиславе.
- Но они хотят и меня с собой в Москву забрать! А я не собираюсь бросать тебя
здесь одного. Пусть и не надеются! Я уже совершеннолетняя и сама могу за себя отвечать!
- заявила моя внучка. И снова затараторила про то, что ни за что без меня не уедет в
город.
Все это, конечно, приятно - трогательная забота о старом немощном человеке, но
в конце концов я отнюдь не беспомощен и в случае чего сумею сам за себя постоять. О
чем и напомнил Станиславе, прервав её на полуслове.
Мы ещё минут пять попикировались, прежде чем она успокоилась и мы
попрощались. Но она взяла с меня слово, что завтра я поговорю с её родителями. И
постараюсь их уговорить оставить её со мной.
Чего, честно говоря, делать мне совсем не хотелось.
Я повесил трубку и снова взялся за дневник. Но читал не более минуты. Я так и
замер с дневником в руках, уловив некое непонятное движение воздуха. Словно он
коротко всколыхнулся и тут же снова застыл.
Но этого не могло быть.
Потому что стояла очень тихая, безветренная ночь. Ветки деревьев в саду
неподвижно застыли, ни один лист не шевелился. Краем глаза я видел: раздвинутые
занавески на открытом окне тоже висят неподвижно.
И тут я увидел, как в саду между стволов деревьев промелькнула какая-то
непонятная тень.
Сердце у меня заколотилось как бешеное. Не вставая с кресла, я отложил в сторону
старую тетрадь в коленкоровом переплете - мои директорские дневники
пятнадцатилетней давности - и медленно, очень медленно повернулся от письменного
стола с включенной лампой к открытому окну.
И уставился в темноту.
По спине невольно пробежал холодок, мгновенно обострившийся слух напряженно
впитывал малейшие звуки. Подсознательно, каким-то неведомым чутьем я внезапно
ощутил и понял: он здесь. Тот, кто убивал. Именно он затаился где-то в моем саду,
спрятался в ночной темени и наблюдает за освещенным окном ка
...Закладка в соц.сетях
