Жанр: Драма
Полнолуние
...ие, что происходит. Впрочем, все они
попадали ко мне именно такие - несчастные, внезапно вырванные из привычного мира
осиротевшие души.
Неужели это он?..
Я загасил папиросу, встал. Забрал со стола все четыре фотографии. Пора было
тряхнуть стариной.
Когда-то давным-давно, когда ещё была жива Маша, я увлекался фотографией. Полюбительски:
снимал много, беспорядочно, но с азартом и не без успеха. Со временем
моя невинная страсть как-то постепенно сошла на нет, а ещё потом и вовсе заглохла. Но
маленький чулан, переделанный мной в фотолабораторию, остался. Вот в него-то я и
отправился. Тем более что все необходимое я закупил ещё днем - съездил в райцентр.
В чулане я включил свет, вытащил из угла запыленный фотоувеличитель. Снял с
полки футляр со старым, но надежным "Зенитом". Все, что я купил в алпатовском
универмаге, уже лежало на большом столе - пленка, бумага, батарейки к вспышке,
химикалии и прочая фотодребедень.
Я надел старый сатиновый халат и принялся за работу.
Я вытащил фотографию из глянцевателя и поднес поближе к свету. Снимок
получился вполне качественный. Впрочем, как и остальные три. Не мешало бы, конечно,
их отретушировать - но какой из меня ретушер. Особенно если учесть, что оригиналы,
которые я увеличил, были сделаны бог весть когда. Мальчики давно выросли. И,
разумеется, изменились. Но я рассчитывал на другое. На то, что замечал за свою жизнь
уже неоднократно - во взрослом лице всегда есть отпечаток того, каким оно было в
детстве. Другое дело, когда человек вырастает: если сфотографировать его с разницей лет
в десять, то подчас можешь и не догадаться, что на снимках одно и то же лицо. Весьма
странный феномен. Но сейчас он работал на меня.
Впрочем, в первую очередь мне была нужна фотография Филиппа Лебедева.
Остальных троих в конце концов можно было сфотографировать скрытой камерой, или
найти нынешние фотографии, или просто встретиться с ними. Милиция, я уверен, все это
сможет сделать гораздо лучше меня - нечего на старости лет разыгрывать из себя
Эркюля Пуаро.
Но я не хотел раньше времени впутывать сюда милицию - у меня были свои
соображения и резоны. Потому что во вчерашней беседе я отнюдь не все рассказал
Станиславе об этой загадочной истории. Я хотел показать эти увеличенные копии моих
бывших детдомовцев не майору Терехину, а совершенно другому человеку.
Правда, перед этим мне нужно было ещё кое в чем убедиться и получить
дополнительные подтверждения догадке, которая родилась у меня вчера вечером. Когда я
слушал лепет почти спятившего от страха Андрюши Скокова. К сожалению,
подтверждения эти я мог получить только утром, когда рассветет.
Я аккуратно засунул высохший снимок в конверт из плотного крафта. Вместе с
другими увеличенными снимками. Взял конверт, выключил свет и вышел из чулана.
Вернувшись в кабинет, я положил конверт на верхнюю полку книжного шкафа, подальше
от любопытных глаз, а оригиналы вернул на место - в разбухший от снимков альбом.
Альбом с фотографиями моих воспитанников. Я уселся в старое, но такое привычное
кресло и закурил очередную папиросу. Курил и смотрел в распахнутое окно, за которым
непроглядной стеной стояла теплая летняя ночь. Спать мне совершенно не хотелось,
несмотря на то что часы показывали уже начало четвертого.
И это была отнюдь не старческая бессонница, нет, просто меня мучали весьма и
весьма неприятные предчувствия.
Вторые сутки я спал всего три часа вместо обычных семи. Встал сразу же, как
прочирикал будильник. Но, как ни странно, чувствовал себя вполне отдохнувшим.
Действительно, с возрастом все меньше и меньше требуется времени на сон - лишнее и
довольно печальное подтверждение тому, что мне идет восьмой десяток.
Несмотря на короткий сон, я не изменил привычке и совершил пробежку по
обычному маршруту. В лощине, где убили Ваню, уже ничто не говорило о произошедшей
трагедии: еле слышно журчал прозрачный ручей, ивы неподвижно склонились над водой
и пахло утренней свежестью. Я остановился на минуту, огляделся. Вокруг - ни души.
Спокойное летнее утро. Но все равно какое-то тревожное напряжение витало в воздухе.
Или я себя понапрасну накручивал?..
Сделав круг, я вернулся домой и полез в холодный душ. Я чувствовал, что у меня
чуть-чуть скачет давление. Из-за сегодняшней духоты. Поэтому сегодня я сократил свою
обычную двухкилометровую дистанцию на полкилометра. Я прикрутил краны и растерся
грубым полотенцем. Неторопливо оделся и отправился завтракать в беседку, где Анечка
уже накрыла стол. Я поздоровался с ней, перекинулся парой незначащих фраз о погоде и
уселся за стол. С отвращением, благо остался один и ни перед кем не надо было
притворяться, я стал хлебать жидкую овсянку, поглядывая в сторону улицы. Отсюда она
была мне хорошо видна. Меня же в тени беседки с улицы не было видно.
На траве кое-где блестели остатки утренней росы. Пыль на обочинах уже высохла.
Было тихо и абсолютно безветренно. Казалось, все вокруг навсегда застыло, словно
зачарованное, и даже кучевые облака, громоздившиеся в несколько этажей на горизонте,
замерли, никуда не двигаясь. Они должны принести сильную грозу - скорее всего к
вечеру, если меня не обманывали интуиция и опыт. Но пока вокруг царило душное
спокойствие. Если так пойдет и дальше, то вполне можно ожидать повторения страшного
семьдесят второго года: сорокаградусная жара, запах гари и сизое облако над Москвой,
глухие слухи о сотнях погибших пожарных и добровольцев, тушивших горящие в
Подмосковье торфяники. Упаси Господь.
Внезапно краем глаза я уловил какое-то движение.
По улице неторопливо шагал в сторону моего дома высокий широкоплечий человек
лет тридцати. Время от времени он останавливался возле очередной калитки и совал
газеты в ящик, повешенный на забор. Это был Женя Татуев, наш бессменный поселковый
почтальон.
В мой почтовый ящик он не положил ничего.
Женя остановился в тени дерева. Неторопливо закурил. Внимательно посмотрел в
мою сторону. Я был убежден, что он меня не видит. Но тем не менее я почему-то замер и
даже затаил дыхание. Женя потоптался на месте, словно решая, куда двинуться дальше.
Наконец отшвырнул окурок и неспешно зашагал в конец улицы. Я смотрел ему вслед.
Странная личность.
Взрослый парень, считай уже мужик, а занимается неприлично женским делом.
Еще в школе начал помогать матери-почтальону разносить газеты. И после десятого
класса тоже подался в почтальоны. Так и остался при этом деле. Наверное потому, что не
пошел в армию. Да, кстати, Анечка, которая знает все про всех в нашем маленьком
поселке, как-то рассказывала, что Женя был комиссован по статье, связанной с
душевными заболеваниями.
Действительно, Женя всегда производил на меня впечатление человека слегка не
от мира сего. Способного на неожиданные поступки.
Тут я невольно усмехнулся. Потому что поймал себя на следующей мысли: что за
глупое предположение? Ведь до известных событий я считал Женю совершенно обычным
парнем и никак не выделял его среди десятка других поселковых парней. И отнюдь не
считал его ненормальным.
Да-а-а... Кажется, у меня начался типичный приступ шпиономании: будь
бдителен, товарищ, враг не дремлет! Не ровен час, начну всех подряд подозревать...
А ещё это странное совпадение, наводящее на невеселые мысли: нападение волков
на усадьбу какого-то незадачливого фермера, случившееся позавчера ночью. Перерезали
всех коров в коровнике, устроили настоющую бойню. Слава богу, хозяев с детьми не было
дома. Об этом мне в двух словах поведал Антон Михайлишин. Вчера, после нападения на
Андрюшу.
Волки.
Да у нас волков с незапамятных времен никто поблизости не видел: последнего,
если мне не изменяет память, покойный Пахомов застрелил возле соседней деревни лет
пятнадцать назад. А тут н"F31334M"а"F255D" тебе: всего в десяти верстах от поселка
волки устраивают ночью резню.
Умопомрачительная жара. Убийства в поселке. Обезумевшие волки. Природа
сошла с ума?..
Внезапно из-за забора с соседнего участка, с дачи Глаголевых оглушительно
заорало радио. Я поднялся и пошел в дом переодеваться, раздраженно швырнув на стол
салфетку. Очарование тихого утра было разрушено. Скомкано, как эта салфетка.
Через десять минут я, уже в резиновых сапогах и брезентовой куртке, складывал в
корзинку для грибов все, что приготовил ещё с ночи: крепко закупоренную литровую
банку с водой, полиэтиленовый пакет с сухим гипсом, тонкие хирургические перчатки и
алюминиевую столовую ложку. Туда же я положил термос с чаем и завернутые в
пергамент бутерброды, которые мне приготовила Анечка. Прикрыл все это куском
брезента. Надел легкую панаму, взял тонкую бамбуковую трость и вышел из дома,
предварительно поставив его на сигнализацию.
Прежде чем направиться в лес, я сделал небольшой крюк. Мне нужно было кое с
кем повидаться.
На Проточной улице я остановился у невысокого зеленого штакетника, за которым
суетилась возле белых "Жигулей" полная женщина лет сорока пяти в цветастом открытом
сарафане. Это была Лидия Андреевна Скокова, мать Андрюши. Очень милая,
общительная женщина. Она поспешно заталкивала вещи в багажник. Меня она не
заметила.
- Доброе утро, Лидия Андреевна, - приподнял я панаму. - Могу я вас отвлечь
на минуту?
Лидия Андреевна, тащившая к машине объемистую сумку, как-то странно
дернулась и уставилась на меня с таким испуганным видом, словно я по меньшей мере
был заблудившимся привидением. Потом она поставила сумку на траву и с явной
неохотой подошла к штакетнику.
- Здравствуйте, Николай Сергеич, - тихо сказала она, оглядываясь назад.
- Извините, я не хотел вас напугать.
Вид у Лидии Андреевны был измученный, под глазами красовались плохо
запудренные синие круги. Судя по всему, сегодняшняя ночь не пошла ей на пользу. Да и
немудрено - учитывая то, что вчера случилось с её сыном. Сразу же после того, как
приехала милиция и "скорая", Андрюшу отвезли в больницу. Федя поехал вместе с ним, а
я остался с Леной и Стасей. Обратно Федю привез Антон. Они нам рассказали, что
мальчика внимательно осмотрели и сделали укол успокоительного. Осмотр показал, что
никаких ранений или травм Андрюша не получил. Кроме психического потрясения.
Приехавшие вскоре после этого в больницу родители срочно увезли его домой.
Странная, очень странная история.
- Спасибо вам за вчерашнее, - сказала Лидия Андреевна.
Сказала вежливо, хотя по её тону я понял, что сейчас она совсем не расположена к
разговору. Но мне обязательно нужно было получить ответ на один вопрос. И я решил
проявить настойчивость.
- Я могу поговорить с вашим сыном? - спросил я насколько мог учтиво.
- Что вы! - замахала Лидия Андреевна руками. - Ни в коем случае!
- Но это очень важно, поверьте мне на слово, Лидия Андреевна. Я отниму у него
пять минут, не больше.
- Нет, - сказала она, как отрезала. - Это невозможно. Он вообще ни с кем со
вчерашнего вечера не разговаривает. Тем более мы его сейчас в город увозим. Подальше
от этого кошмара! Извините, Николай Сергеич, но... Нам пора.
Она снова нервно оглянулась.
Я проследил направление её взгляда и только теперь заметил за стеклом машины
бледное, и потому почти неузнаваемое, лицо Андрюши Скокова.
- Ну что ж... Хорошо понимаю вас. Всего доб-рого.
- Спасибо, спасибо, Николай Сергеич, - сказала она и почти бегом бросилась к
машине.
Я посмотрел ей вслед. Делать было нечего. Я развернулся и зашагал прочь.
Я постарался сделать так, чтобы никого не повстречать на своем пути к озеру.
Любопытствующие дачники могли помешать задуманному.
Поэтому я двинулся к Марьину озеру не по обычной дороге грибников и
купальщиков - прямиком через сосновый бор, а обогнул поселок по дуге. Миновал
станцию и мимо пустынной платформы - как раз ушла московская электричка -
пересек запасные пути и, пройдя краем поля, оказался в густом подлеске, за которым
начинался уже густой смешанный лес, со всех сторон окружавший озеро.
Недалеко от переезда, за железной дорогой я увидел милицейский джип и около
него казавшиеся издалека крохотными фигурки людей в штатском. Они бродили по
дороге и полю, время от времени наклоняясь и что-то рассматривая. Судя по всему, это и
было место, где вчера напали на Андрюшу. Второй милицейский джип я заметил ещё
раньше. Он стоял возле станционной платформы. В нем сидели милиционеры в форме и с
автоматами.
Да, судя по всему, Петр Петрович Терехин основательно взялся за дело. Впрочем,
милицейские дела сейчас меня интересовали меньше всего.
Я углубился в лес и по узкой, еле приметной тропке пошел в сторону озера,
ориентируясь по солнцу. Впрочем, я знал: эта тропинка непременно выведет меня к
Марьину озеру. Под ногами похрустывали высохшие сосновые иглы. В это утро в лесу
царило какое-то непонятное безлюдье. Странно, но я совершенно не слышал привычных
аукающих криков грибников. Не говоря уже о том, чтобы навстречу попался кто-нибудь с
лукошком или ведерком.
Очень странно.
В лесу царила тишина, лишь изредка нарушаемая голосами птиц. Я не ощущал
присутствия людей. Вдвойне странно, если припомнить, что сегодня воскресенье. А
значит, в лесу должны быть не только местные грибники, но и многочисленные приезжие
из Москвы: наши места испокон века считаются грибными. Грибов, кстати, было много.
И это несмотря на то, что последнюю неделю стояли на редкость жаркие дни. Совсем
недалеко от тропинки я заметил и подберезовики, и красные. А на небольшой полянке в
тени одинокой березы красовалась целая стайка белых, сразу десятка полтора. Я их сразу
увидел - старческая дальнозоркость помогла.
Но сейчас мне было совсем не до грибов.
Я шел к Марьину озеру. Туда, где, по рассказу Станиславы, она позапрошлой
ночью впервые ощутила чье-то незримое присутствие. И если я не ошибаюсь в своих
умозаключениях, то вскоре должен кое-что обнаружить. Я остановился. Огляделся по
сторонам, сориентировался и, свернув с тропинки, взял левее - там, по моим расчетам,
должна была находиться поляна, где моя внучка со товарищи весело проводили время в ту
достопамятную ночь.
Следы пикника я обнаружил сразу же, едва вышел к берегу. Кострище, следы от
палаточных колышков, мусор и пустые бутылки. Они, естественно, не успели за собой
убрать - ведь, судя по рассказу Стасиных подружек, милиционеры похватали их в
одночасье.
Я поковырял палкой давно остывшую, уже успевшую слежаться золу. Посмотрел в
сторону неподвижно застывшего озера. И опять меня поразило абсолютное безлюдье: ни
купающихся, ни загорающих, ни рыбаков.
Никого.
В груди шевельнулось нехорошее предчувствие - этот первобытно идиллический,
безлюдный пейзаж совсем мне не понравился. Но в любом случае - нравился он мне или
нет - к делу это не относилось. Не стоило терять времени. И я пошел от берега - здесь
ничего интересного для меня не предвиделось. Углубившись в редкий лес, я медленно
двинулся параллельно берегу. Здесь была низинка: на кочках среди кустов вербы и
краснотала торчали длинные пучки выгоревшей болотной травы. Я шел, внимательно
глядя на землю, время от времени вороша траву тростью. Наклонялся, осматривал. Мне
стало жарко, лицо вспотело, под ногами чавкала грязь. Продолжая поиски в этой
болотистой низине, я все время оглядывался в сторону места пикника: мне было важно,
чтобы оно достаточно хорошо просматривалось. Наконец я вышел на более ровное место,
поросшее осинником и редкими кустами. Солнце светило сквозь верхушки деревьев,
бросало яркие пятна на болотистую землю с серо-коричневыми проплешинами
подсохшей грязи, которые я внимательнейшим образом осматривал.
И тут сердце у меня сначала замерло, а потом бешено заколотилось.
Я нашел то, что искал.
Присев на корточки возле одной такой высохшей болотной лужи, я уставился на
глубокий, с ровными краями след, четко выделявшийся на фоне пепельной грязевой
корки. Он был сантиметров тридцати пяти в длину и около пятнадцати в ширину -
отпечаток огромной лапы: впереди, где заканчивались пальцы, в грязи остались
клинообразные длинные углубления - следы когтей. Каждый коготь - я приложил к
ним руку - был не меньше моего мизинца.
Такого я ещё не видел. Никогда и нигде - ни в Африке, ни на островах ЮгоВосточной
Азии, ни в непроходимых болотах бассейна Амазонки, ни тем более здесь, в
России. А я за свою жизнь навидался следов самых разнообразных хищников. Впрочем,
понятно, что это не был след зверя. Это была очень хорошая, грамотная подделка,
которую надел на ногу человек.
Значит, Андрюше не померещилось. Значит, когда он выходит на ночную охоту, то
действительно переодевается во что-то вроде костюма, имитирующего волка.
Почему? Можно придумать десятки, если не сотни ответов. Но все это лишь
предположения. Я поставил рядом с собой корзинку и принялся выкладывать на траву
принесенные из дома предметы. Натянув на руки резиновые перчатки, я ложкой развел
гипс до состояния жидкой кашицы и быстро, аккуратно заполнил им углубление от следа.
Пока гипс подсыхал, я стянул перчатки и положил их в пакет из-под гипса. Пакет в
корзинку я не стал убирать - он мне ещё пригодится. Я присел на поваленный ствол
березы, достал термос и бутерброды. Перекусил на скорую руку, отмахиваясь от комаров,
потом с наслаждением закурил. Голубой дымок от папиросы поднимался вертикально
вверх - полное безветрие.
Я потрогал пальцем поверхность гипса. Готово. Аккуратно вытащил из следа
застывшую отливку, засунул её в пакет из-под гипса и положил на самое дно корзинки.
Туда же сложил все остальные вещи и снова прикрыл корзинку куском брезента. На
случай, если кто повстречается на обратном пути и во избежание ненужных расспросов, я
сорвал и бросил сверху несколько пучков травы и листья лопуха.
И в эту секунду я почувствовал, что из кустов на краю болотца за мной кто-то
внимательно наблюдает. Нет, никого не было видно и слышно - застывший лес и
тишина. Но за годы путешествий по разнообразным диким уголкам мира (где полнымполно
всякого, не всегда безобидного, зверья) у меня непроизвольно выработалось чутье:
я безошибочно могу определить, когда на меня кто-то смотрит. Даже в спину.
И сейчас я точно знал: за мной следят.
Но я не подал виду, что заметил это, спокойно поднялся с бревна, прихватив
корзинку и трость. Я не оглядывался - боковым зрением я достаточно хорошо видел
кусты. В эту минуту я пожалел, что не прихватил с собой никакого оружия - кроме
тонкой трости у меня ничего не было. Но это не палочка-выручалочка: если в кустах
действительно прячется он, убийца, то сейчас меня, пожалуй, сможет выручить лишь
ружье двенадцатого калибра, заряженное патронами с пулями "бреннеке".
Каковое у меня отсутствовало.
Я пару раз демонстративно присел, словно разминая затекшие от долгого сиденья
ноги. А сам незаметно огляделся. И услышал тихий звук: под чьей-то ногой хрустнула
сухая ветка, и еле заметная в переплетении ветвей фигура промелькнула за кустами,
прячась за стволы сосен. Я не стал ждать. Тут же бесшумно бросился в сторону густого
орешника - мгновенно сработали рефлексы, приобретенные во время многочисленных
охот.
А для этого неведомого наблюдателя я просто исчез.
Пригнувшись, я по дуге быстро обогнул поляну с болотцем и, по моим расчетам,
теперь должен был оказаться почти за спиной у преследователя. Я застыл, прижавшись к
толстому стволу приземистой осины. И стал терпеливо ждать: рано или поздно у моего
преследователя должны не выдержать нервы. Он просто обязан себя обнаружить.
Так оно и получилось.
Я увидел, как из кустов, покинув свою засаду, вышел человек в плаще и кепке и
двинулся к луже, сторожко озираясь по сторонам. В руке он держал пистолет. Я невольно
усмехнулся: передо мной был не кто иной, как майор Терехин собственной персоной.
Я сделал шаг вперед и громко спросил:
- Добрый день, Петр Петрович. Вы, часом, не меня ищете?
Терехин сделал неуловимое взглядом движение, и дуло пистолета уставилось мне
прямо в лоб - реакция у майора оказалась просто отменная. Только вот следопыт из него
никудышный.
- Судя по всему, я арестован? - спокойно спросил я.
Терехин смущенно крякнул и ловким движением сунул пистолет себе под мышку,
видимо, в кобуру. Мы посмотрели друг на друга - да, начальник нашего уголовного
розыска явно чувствовал себя не в своей тарелке. Он повернулся, призывно взмахнул
рукой, и из-за кустов показался участковый Михайлишин - тоже с пистолетом в руке и
тоже донельзя смущенный.
- Здравствуйте, Николай Сергеич, - миролюбиво сказал Терехин. - Какой
арест? Что вы! Случайно на вас натолкнулся, только вот сразу не признал.
Хитрый майор лгал мне прямо в глаза. Михайлишин с индифферентным видом
смотрел в сторону.
- Зато увидел опытного охотника в деле, - продолжал Терехин, уже оправившись
от смущения. - Ловко вы от меня ушли... Чувствуется хорошая школа.
- А чему, собственно говоря, я обязан таким вниманием к моей персоне? -
прервал я поток сомнительных майоровых комплиментов.
- А вы что, Николай Сергеич, наше местное радио не слушаете? - ответил
Терехин вопросом на вопрос.
- Отчего же, слушаю. Иногда.
- О временном запрете на походы в лес, сбор ягод, грибов, на рыбалку слышали
сегодня?
Это была новость.
- Нет, Петр Петрович, я сегодня довольно рано ушел из дома, - честно ответил я.
- К тому же местная радиоточка у меня вообще отключена. Теперь понятно, почему в
лесу так тихо: ни ауканья, ни грибников. Виноват.
- А что вы здесь делали? - быстро спросил майор.
- Гулял. Собирал грибы. Потом остановился перекусить, - спокойно ответил я,
показывая корзинку. - А позвольте узнать: почему вы за мной следите? Я что - попал в
категорию подозреваемых?
Терехин тут же мягко отступил на исходные позиции. У него явно не было
намерения со мной ссориться.
- Мальчишки участковому сказали - кто-то неизвестный по лесу бродит, -
сказал он закуривая. - Поскольку уже было сделано объявление по радио, да и на
станции мои люди дежурят, чтобы москвичи в лес не прошли, я решил проверить.
Интонация сейчас у него была донельзя доверительная, а выражение лица у
Терехина стало бесхитростным, даже слегка туповатым: передо мной стоял эдакий
недалекий милицейский ванек-служака. Это могло обмануть кого угодно, но только не
меня. Взгляд выдавал майора. Цепкий, холодный взгляд. И мне стало совершенно ясно:
майор зачислил меня в подозреваемые. Ну что ж. Это его работа - подозревать всех
подряд.
Тем временем Терехин продолжил:
- А что касается подозреваемого, Николай Сергеич... У вас же алиби.
Стопроцентное.
- Верно, алиби, - согласился я.
Майор хотел ещё что-то спросить, но в эту секунду портативная рация в руке
Михайлишина ожила и запищала. Он, отвернувшись от меня - конспираторнародоволец!
- нажал на кнопку и невнятно забормотал в микрофон. Потом повернулся.
Лицо Михайлишина выражало озабоченность.
- Товарищ майор, вас срочно требуют в райотдел. Подполковник Прохоров.
Майор аккуратно загасил окурок и спрятал его в свою коробочку.
- Вас подвезти, Николай Сергеич? - спросил он.
Видимо, где-то неподалеку их ждала милицейская машина.
- Благодарю вас, я ещё прогуляюсь.
Терехин что-то хотел добавить, но я его опередил:
- Позвольте полюбопытствовать, Петр Петрович: а почему вы все время прячете
окурки?
- Да, знаете ли, старая привычка. Чтобы на месте преступления не оказалось
посторонних предметов, - нехотя признался Терехин.
- А разве здесь уже что-то произошло? - спросил я с невинным видом.
- Пока что, слава богу, ничего, - буркнул майор и добавил, уже поворачиваясь:
- До свидания, Николай Сергеич.
- Всего доброго. Удачи, - откликнулся я.
Майор вразвалку пошел следом за Михайлишиным и на ходу бросил мне через
плечо:
- А в лес, Николай Сергеич, пока лучше не ходите... от греха подальше...
Я промолчал: такого обещания я майору Терехину дать не мог, а врать не хотелось.
В помещении междугороднего переговорного пункта просто зримо сгущался
дневной зной.
Я стоял в стеклянной будке, задыхаясь от удушливой жары. Горячий воздух нехотя
проникал в легкие и, казалось, застревал там навсегда - на то, чтобы его выдохнуть, сил
уже просто не хватало. Можно было, конечно, распахнуть дверь, но то, что я говорил в
трубку, не предназначалось для чужих ушей. А ушей хватало: в маленьком полутемном
помещении в ожидании вызова сидело и стояло полтора десятка человек. Распаренные
красные лица, полуоткрытые рты, бессмысленно выпученные глаза. Все пытались как-то
спастись от духоты: обмахивались газетами, вытирались платками, но ничего не
помогало. Не спасал от жары медленно вращающийся под потолком вентилятор, не
спасали и открытые окна, выходившие на небольшую площадь райцентра.
Молоденькая телефонистка Зиночка, сидевшая за стеклянной стойкой, тоже
маялась: на белой блузке выступили темные пятна, а тяжелый пучок каштановых волос,
сложенных в высокую прическу, казалось, с непреодолимой силой тянет голову вниз.
Губы у Зиночки были обиженно надуты, и выражение лица говорило об одном: скорее бы
закончился рабочий день.
К сожалению, для девушки Зиночки рабочий день только начался. А вот мой
телефонный разговор уже закончился. И провел я его весьма и весьма плодотворно. Я
толкнул плечом дверь, вышел из душной кабинки и направился к стойке, вытирая платком
лоб и шею.
- Сколько с меня, Зиночка? - спросил я.
Она встрепенулась, отгоняя знойную одурь:
- Сейчас посчитаем, Николай Сергеич.
Девушка потыкала пальчиком в кнопки калькулятора и несколько озадаченно на
меня взглянула:
- Ох, да вы просто разоритесь, Николай Сергеич! С вас триста восемьдесят
шестьдесят.
Я открыл портмоне и протянул ей деньги. Отсчитывая сдачу с пятисотенной
купюры, она улыбнулась:
- Небось родственникам звонили?
- Да, родственникам.
- Сибирь. Далековато они у вас живут. Как они там?
- Да так, по-разному. - Я не был расположен обсуждать свой телефонный
звонок. Тем более что звонил я отнюдь не родственникам.
Протягивая сдачу, девушка заглянула в мою корзинку:
- Много беленьких нарезали?
- Увы, Зиночка, не успел. Вы же знаете о милицейском запрете. Мои грибы в лесу
остались.
Я попрощался с Зиночкой и направился к дверям.
Я вышел на крыльцо теле
...Закладка в соц.сетях
