Жанр: Драма
Возвращение каина (сердцевина)
...а они
наконец явятся домой и увидят Валентину Ильинишну. Дело в том, что старшая, Ира, часто
намекала ему о женитьбе, мол, пока не состарился, а то придется одному доживать. И теперь он
думал, что, когда дочери узнают о молодой жене, на эту обиду наслоится еще и ревность и
обязательно прозвучит упрек, мол, завел себе новую семью, а нас, родных дочерей, бросил,
оставил нищими и бездомными.
Всю дорогу Аристарх Павлович страдал от этих обидных размышлений и никак не
решался сказать о них, чтобы не обидеть "старших" своих детей. Но Алексей догадался без
слов и, таясь от Веры, проговорил:
- Не горюй, отец... Я знаю из-за чего. Ты не думай об этом. Придут деньги - дадим.
Орденов было жалко, а этого добра... Если еще между своими раздор пойдет - все погибнем...
Они не узнали своего дома. От земли до крыши он был опутан новыми лесами, а над
парадным крыльцом какие-то мужики сооружали из брусьев замысловатую мощную
конструкцию. У самых ступеней, перекрывая вход, дыбилась гора песка, тут же лежали
железобетонные колонны и блоки, горловиной кверху торчала пузатая бетономешалка, и рядом
урчал автокран. Аристарх Павлович пошел выяснять, в чем дело. Рабочие жали плечами -
строим! - и кивали на прораба; тот же объяснил, что причина осады - восстановление
первоначального фасада здания, что есть проект, смета и наряд. Остальное его не волновало.
- Это война, - сказал старший Ерашов. - И первый бой мы уже проиграли.
Расчет Безручкина был ясен: он показывал, кто хозяин дома, и денег на это не жалел. А
делая благородное дело, оказывался неуязвим. Ерашовы едва пробрались к дому и еще не
вошли в двери, как услышали приказной голос Николая Николаевича. Он выговаривал прорабу,
что засыпали крыльцо и людям невозможно пройти, требовал немедленно расчистить проход и
над парадным сколотить дощатый щит, чтобы на головы не валился кирпич.
Все домашние были подавлены осадным положением и не находили себе места. Жить на
строительной площадке было невозможно: грохот и треск не смолкали с раннего утра до
позднего вечера, нельзя было открывать двери и форточки - несло гарью и пылью, поскольку
рабочие сдирали скребками толстый слой старой побелки и снимали испорченную штукатурку.
Сквозь грязные стекла пробивался лишь мутный свет.
Ко всему прочему, на следующий же день пригнали компрессор и начали сдалбливать
асфальтные дорожки под окнами. Безручкин осадил Ерашовых крепко и надолго: психическая
атака рассчитывалась до глубокой осени, а леса могли остаться и в зиму. Следовало принимать
какие-то ответные действия, но сколько ни думали, ничего путного изобрести не смогли. То, о
чем мечтал старший Ерашов, сосед-конкурент перехватил и теперь использовал как оружие. Он
стремился вложить свои деньги, чтобы потом иметь козырь, Вера лихорадочно искала выход и
все дни пропадала в городе. Она единственная ничуть не унывала, и смелые, оригинальные
замыслы Безручкина лишь возбуждали в ней веселый азарт.
А выход нашелся случайно, и не там, где его искали. Однажды под вечер Аристарх
Павлович с Алексеем пошли посмотреть на жеребчика, прихватив с собой корзины, -
начинался грибной сезон. Кто-то поспел вперед и срезал все попутные грибы вдоль проселка,
поэтому Аристарх Павлович решил сводить старшего Ерашова в свои заповедные места за
аэродромом. Однако едва Алексей вышел на рулежную дорожку - а был он здесь впервые, -
сразу забыл о грибах, о жеребчике, и Аристарх Павлович увидел в его глазах глубокую тоску,
больше похожую на тщательно скрываемую болезнь. Он оставил корзину на бетонных плитах и
побрел, словно пьяный, часто останавливаясь и с каким-то отупением глядя вокруг себя. А ведь
и двух месяцев не прошло, как он бросил авиацию, уверяя, что налетался, навоевался,
настрелялся...
Аристарх Павлович подхватил брошенную корзину и незаметно, чтобы не мешать, пошел
за ним следом. Старщий Ерашов побродил по рулежкам, забрался в ангар, и его шаги долго
громыхали в гулком, пустом помещении. На свет он появился несколько смущенный какой-то
новой, непривычной для него мыслью, оглядел черный зев со снятыми воротами, высокий
березовый лес, растущий на крыше. Железобетонные перекрытия и мощный слой земли над
ними могли выдержать ядерный удар.
- Вот бы сюда бы поместить какой-нибудь завод, - сказал он. - Такие помещения
пустуют...
Аристарх Павлович, подыгрывая ему, повел показывать подземный бункер, и глаза
старшего Ерашова загорелись.
- Ты знаешь, что там под землей? Фантастика! Это же командный пункт. А вода стоит,
потому что он весь отлит из бетона, аквариум. Откачать и прочистить дренаж. Там будет тепло
и сухо, как в печке, - он забежал в лесополосу, выросшую дико, самосевом, позвал Аристарха
Павловича: - Гляди! Здесь была вентиляционная шахта, а здесь идет подземная галерея к
топливным резервуарам. Из нержавейки, представляешь? Они сейчас там! А дальше, где-то в
том районе, - склады боезапаса. Под нами целый подземный город, там можно ездить на
машинах...
- Пойдем, еще что-то покажу! - обрадовался Аристарх Павлович и повел его в лес, за
взлетную полосу, где когда-то была железнодорожная ветка. Рельсы были давно сняты, и в
сером щебне догнивали шпалы. Вездесущий осинник постепенно затягивал насыпь. Похоже,
когда-то ветка уходила под землю, но когда аэродром эвакуировали, въезд взорвали, и теперь
железобетонные надолбы с ржавой арматурой торчали из заросшего лесом холма. Но не это
удивило старшего Ерашова; он заметил вдоль насыпи довольно свежую, двухлетней давности,
борозду в земле и подавленный колесами осинник.
Два года назад Аристарх Павлович случайно забрел сюда, когда в сухую осень искал
грибы. И также увидел эту странную борозду и следы колесного трактора, трещавшего в
полукилометре. Больше по старой привычке лесника он пошел узнать, в чем дело, и увидел
экскаватор с трактористом в кабине да знакомую фигуру Николая Николаевича, еще не
заматеревшего, не барственного, в рабочих рукавицах. Они цепляли удавкой толстый кабель,
торчащий из земли, и вытаскивали его с помощью экскаваторной гидравлики. Трехметровые
куски этого кабеля уже валялись вдоль железнодорожного полотна, посверкивая медью на
свежих разрубах. Безручкин подбирал все, что валялось и было никому не нужно, и поэтому
Аристарх Павлович странному занятию не придал значения. И лишь позже, увидев однажды
передачу по телевизору, как отправляют медь в Прибалтийские республики, он сообразил,
зачем Николай Николаевич выдирал кабель. Да и потом, когда в одну ночь в Дендрарии
срубили почти все громоотводы с дубов, он сразу же погрешил на Безручкина.
Старший Ерашов покружился на месте, где с кабелей снимали стальную ленточную
оплетку и изоляцию, отыскал в мусоре кусок толстой медной жилы и взвесил на руке. Медь
еще не успела позеленеть, поскольку кабель был маслонаполненный и на пропитанной маслом
земле не росла даже трава.
- Наш конкурент рыл, - объяснил Аристарх Павлович, не дожидаясь вопроса.
- Вот это настоящий клад, - задумчиво произнес старший Ерашов. - Золотая жила...
Но он полный идиот! Вырвал, что лежало сверху. А если нам взять, что стоит под землей...
Они так и не посмотрели жеребчика, хотя Аристарх Павлович, найдя свежий помет,
успокоился: Ага гулял на воле. Дома Алексей рассказал сестре о брошенном аэродроме, и она
мгновенно сообразила, что нужно делать. На всех лесоустроительских картах территория
аэродрома обозначалась белым пятном. Когда-то лесничество пыталось вернуть эту землю в
Гослесфонд, чтобы засадить сосной, однако отторженная Министерством обороны земля,
похоже, до сих пор за ним числилась и постепенно зарастала диким мусорным лесом.
А скорее всего, эти тридцать тысяч гектаров были давно вычеркнуты из всех учетов,
забыты и как бы не существовали в природе.
На следующий день Вера помчалась в отдел землепользования и под разными предлогами
выяснила, что территория заброшенного аэродрома - собственность Министерства обороны,
но самое главное, узнала, что до этого там располагался целый колхоз, а еще раньше все эти
земли в течение почти трехсот лет принадлежали Ерашовым.
Алексей еще не знал, как можно распорядиться бывшим аэродромом, для чего
использовать огромные подземные помещения, однако уже решил в первую очередь брать эту
землю. Пока ее не было, пока мысль о ней не захватила его воображения, будущая
"капиталистическая" жизнь казалась ему нереальной, обманчиво-призрачной, как мираж, и
даже оскорбительной, когда он думал о туристическом бизнесе. Тут же кусок брошенной,
наполовину забетонированной земли неожиданно будто приземлил его, заставил поверить, что
из него действительно может получиться предприниматель или промышленник. Почти всю
ночь они просидели с Аристархом Павловичем, прикидывая, какое бы производство наладить в
подземных цехах, можно ли сеять на земле, не загаженной гравием и бетоном, и сходились на
мысли организовать большое тепличное хозяйство, где можно выращивать все, вплоть до
шампиньонов с полной переработкой продукции. Ему вдруг стало интересно думать об этом, и
наполовину фантастические мысли как-то уж очень тепло отзывались в душе, и, пожалуй,
впервые за все время жизни в родовом гнезде он почувствовал уверенность, что приживется
здесь сам и вся семья и что есть дело, за которое можно держаться.
Они снова отправились с Верой в Москву, и по дороге Алексей рассказал об их ночных
планах и замыслах. Сестра посмеялась по поводу шампиньонов, но идеи одобрила. Она как-то
просто и точно схватывала самую суть и тут же находила решение.
- Ничего пока не надо сеять и сажать. В этих катакомбах надо делать хранилища и
перерабатывающие цеха. В колхозах вон все гниет, не знают куда девать картошку с морковой.
В "мосфильмовских" павильонах овощехранилища сделали!
Это была их самая удачная поездка, хотя в Москве они проторчали целую неделю. На сей
раз Веру таскал по столице старший Ерашов, ибо ходили они по военным кругам, а точнее, по
ведомствам Военно-Воздушных Сил, которые Алексею были хорошо известны. Об аэродроме и
в самом деле давным-давно забыли; он уж лет двадцать не числился даже среди запасных и
резервных на случай помещения летных частей в военное время. Он исчез даже с летных карт,
хотя мог оставаться еще как аварийный, и вот Ерашов нашел его, открыл, как Колумб Америку.
После разведки Алексей сразу отправился к Седому, который летом жил на правительственной
даче. Седой хоть и был уже в опале, однако еще при власти и имел влияние в войсках. Старший
Ерашов опасался долгих проволочек в штабах тыловых служб, ведающих военным
имуществом, и намеревался ускорить передачу аэродрома в аренду через Седого. Тот мог
решить вопрос либо запиской, либо телефонным звонком.
Они познакомились еще в Афганистане, когда Алексей только что начал летать
командиром экипажа, а Седой, тертый калач, успел навоеваться и побывать даже в плену.
Судьба свела их ненадолго, пока вертолетный полк базировали на одном аэродроме вместе с
истребительным. Жили рядом в коттеджах, на одном автобусе уезжали на аэродром, играли в
одной "командирской" волейбольной команде да питались в одной столовой. И звали друг
друга, несмотря на чины и звания, Саша да Леша. Не сказать, что это была фронтовая
дружба, - потому что, наверное, не существовало самого фронта, да и война-то была странная.
За четыре года Ерашов не мог отвязаться от мысли, что находится в осажденной крепости без
крепостных стен и не воюет, а совершает боевые вылазки, чем-то напоминающие налеты в
чужой огород. Потом они разлетелись и встретились снова после второго ранения в московском
госпитале, где долечивался Ерашов. Седой уже не летал, и афганская война закончилась, но уже
разгоралась новая, в кавказских республиках. Седой в то время выруливал на взлетную полосу
своей политической карьеры и пришел в госпиталь к афганцам. Он сразу узнал Алексея и
искренне ему обрадовался. У них уже не было ничего общего в сегодняшнем дне; им не о чем
было говорить, и потому они вспоминали прошлое.
Их связывала не дружба, а братство войны, в котором пережитое вместе могло роднить
самых разных людей и существовало как опознавательный знак на всю оставшуюся жизнь.
"Вертушка" на даче Седого уже была отключена, и ездил он не на черном "мерседесе", а
на простой "Волге": похоже, он снова воевал в осажденной крепости... Оставив Ерашова,
Седой сходил к кому-то из соседей, долго звонил и, вернувшись, подал листок с фамилией и
телефоном:
- Поезжай к нему и покупай аэродром.
- Да я хотел в аренду, - замялся Ерашов. - Где же мне купить аэродром? Ты
представляешь, сколько он может стоить?
- Он ничего не стоит! - вдруг обозленно сказал Седой. - Мы живем в государстве, где
булка хлеба две сотни, а аэродром - копейки!
Он пошарил в карманах и достал десятирублевую монету, покидал ее вверх, словно
загадывая что-то - орел или решка? - подал Ерашову.
- Вот тебе деньги на аэродром, Леша... Заломят больше - позвонишь мне... Покупай!
Если что - попрошу у тебя посадки.
Аэродром вместе с подземными сооружениями и коммуникациями обошелся Ерашову в
фантастическую сумму. Она была выше, чем десятка из никеля, подаренная Седым, но меньше,
чем десять буханок хлеба... Правда, пришлось срочно отправлять Веру в город, чтобы там
открыть индивидуальное частное предприятие и изготовить печать: иначе Министерство
обороны все-таки не отваживалась продать военный аэродром частному лицу...
Город был небольшой, и неожиданные вести облетали его почти в один день. Слух о том,
что Ерашовы купили рядом с городом аэродром, а это тридцать тысяч гектаров земли,
прокатился словно девятый вал. Городские власти давно приглядывались и к пустующим
ангарам, и к железобетонным плитам взлетных полос, из которых можно было строить дороги,
но прошлая память о запретной зоне, о стратегическом назначении аэродрома сдерживала
интерес, и никому в голову не приходило, что Министерство обороны уже и не помнило, чем
владело. И тут появился подполковник-афганец, потомок Ерашовых, и за один скрип купил все
сразу. Говорили разное: мол, потомок получил огромное наследство от зарубежных
родственников, что у него большие связи в столице и он попросту добился возвращения земель,
принадлежащих когда-то Ерашовым. И вместе с тем как бесспорный факт передавали из уст в
уста, что подполковник во время войны в Афганистане был крупным поставщиком наркотиков
в третьи страны, причем безбоязненно мог перебрасывать их военными самолетами куда
угодно.
Никто не знал, сколько было заплачено за аэродром, и если бы даже Ерашов сказал, вряд
бы ему поверили. Никто серьезно не воспринимал открытое им частное предприятие: было
ясно, что существует оно для отвода глаз, а настоящий ерашовский бизнес окутан тайной и
лучше не вникать в его тонкости. Городские власти очень быстро потеплели к Ерашовым и к
Аристарху Павловичу. Сначала появилась статья в газете, где вспомянули весь род и потомков,
самую старую жительницу Полину Михайловну, недавно усопшую, и то ли умышленно, то ли
журналист не разобрался в родственных отношениях, но Аристарха Павловича назвали
старейшиной и главой семьи. Через несколько дней его восстановили на работе, а против
зоотехника Института вакцин и сывороток и заведующего фермой возбудили уголовное дело за
самоуправство, кроме того, по гражданскому иску суд вынес решение о компенсации
нанесенного Аристарху Павловичу морального ущерба в сумме триста пятьдесят тысяч рублей.
Таких денег он в руках-то сроду не держал: не зря говорят - деньги к деньгам липнут.
Вместе с этими слухами и событиями строительный пыл Николая Николаевича медленно
угасал. Возможно, так и задумано было - наворотить кругом земли, ободрать дом, заслонить
окна лесами и в таком виде оставить в зиму, но, по крайней мере, конкурент не рисовался
теперь перед Ерашовыми и снова стал въезжать в Дендрарий по хозяйственной дороге.
Ерашовы не обольщались на скорую победу, отбита была лишь первая атака, и противник,
похоже, исподволь готовился ко второй. Однажды Алексей заметил его за сараями. Безручкин в
одних шортах сидел в жезлонге и будто бы загорал, хотя в конце августа солнце вообще не
показывалось. Свиней он порешил, поскольку уже отмыл свои капиталы и в прикрытии не
нуждался, а в сарае теперь строители прятали инструменты. Николай Николаевич не
подозревал, что за ним наблюдают, и потому в его лице не было ни надменности, ни
высокомерия; сидел усталый и озабоченный человек, погруженный в свои нелегкие
размышления. Жевал губы, щурил глаза или вовсе замирал на мгновение, и взгляд его
стеклянел. А то, напротив, становился беспокойным, почесывался, ерзал - что-то ему мешало
сосредоточиться. Похоже, по природе своей он не был злым человеком, но даже в естественном
состоянии, когда он расслаблялся, в нем сохранялась какая-то пытливая настороженность,
ожидание внезапного удара. Про таких говорят - дерганый, и доверять таким очень опасно
из-за непредсказуемости характера.
Алексей вышел из-за сарая, и лицо Николая Николаевича мгновенно преобразилось.
- А, барин! - будто бы весело окликнул он. - Давненько не виделись. Все по столицам
мотаетесь? Да... Хозяйство большое, хлопотное. Кусок-то большой откусил. А проглотишь? Не
подавишься?
Конечно, он прекрасно знал, сколько денег на счете у Ерашовых, и имел представление,
сколько их надо вложить, чтобы оживить аэродромное хозяйство. И наверняка он не верил
слухам, что Ерашов - наркомафия и имеет гигантский "грязный" капитал, однако и дошлый
Безручкин не мог знать, сколько было на самом деле заплачено за аэродром. Коммерческая
тайна давала возможность Алексею темнить и вводить конкурента в заблуждение.
- Если откусил, то как-нибудь пережую, - ничуть не обиделся он. - Набитый рот-то
лучше, чем пустой.
- Молодец, - благосклонно похвалил Николай Николаевич. - Хорошие у тебя зубы,
красивые. Так что жуй свой пирог, не буду мешать. Хочу вот поросят снова завести. Уж
извиняйте, барин, вонять тут будет. Да ведь нам, мужикам, тоже как-то кормиться надо.
Он ерничал, укладывался перед Ерашовым на лопатки, а сам, по всей вероятности, что-то
уже задумал, и лишь требовалось время, чтобы воплотить замысел. И эта мужицкая
хитроватость показалась Ерашову еще опаснее, чем угрозы. На испуг взять не удалось, осада
дома и психологическая атака захлебнулись, и если он сейчас не суетился и не порол горячку,
значит, на что-то надеялся.
- Люблю свининку, - подыграл ему Ерашов. - Особенно с хреном и под водочку. Вы
мне одного кабанчика приберегите.
- Ну как же, барин! - Он покачался в жезлонге. - В первую очередь, на которого
пальцем укажете.
"Свинью ты мне подложишь, а не кабанчика, - подумал Ерашов. - Ты уж сам барином
стал, чтобы со свиньями возиться".
- Ремонт дома закончите, я по смете оплачу, - уходя, сказал он. - И личную
инициативу - тоже.
- Благодарствую, барин! - закричал вслед Безручкин. - Кормилец ты наш!
Через несколько дней на счет Ерашовых поступили деньги из Алмазного фонда. Сумма
потрясла банковских служащих, и прежде чем сообщить клиентам, они сделали срочный запрос
и попросили подтверждения, опасаясь махинаций. Ответ пришел положительный -
перечислено по безналичному расчету без малого полмиллиарда. Тайна вклада выползла из
банка в виде легенды о фамильных сокровищах Ерашовых и, на беду им, пошла гулять по
городу.
А между тем Вера засобиралась уезжать. Отпуск давно закончился, и она часто звонила в
Питер, чтобы в очередной раз выпросить еще неделю за свой счет. Ее не привлекали ни
огромные возможности будущего предприятия на аэродроме, ни фантастическая, по
представлению старшего Ерашова, сумма на счете, ни даже слава самой богатой женщины в
городе. Потому как заканчивалось правовое оформление дела и пропадала необходимость в ее
способностях, Вера теряла интерес Она оставалась совладельцем предприятия и его
юридическим консультантом, обещала помогать, однако не хотела оставаться в городе. Ей было
тесно среди людей, которых можно напугать и привести в замешательство перечислением на
счет какого-то полумиллиарда; она впадала в уныние, если оказывалась не нужна как деловая
женщина, и, напротив, сияла, когда могла проявить свои профессиональные способности. И тем
самым напоминала Аристарху Павловичу одержимую, полусумасшедшую конюшицу Олю,
которую теперь держали в психлечебнице.
У Веры оставалось последнее дело - продумать и создать имидж и предприятию, и его
владельцам. Еще ничего не было - по аэродрому бегал один жеребчик, развлекательный
комплекс для туристов оставался пока на бумаге, и деньги лежали полумертвым капиталом, а
она заботилась уже о представительности.
- Тебе, отец, следует отпустить аккуратную бороду, - диктовала она. - Обязательно
костюм-тройка, с цветным жилетом, очень дорогие туфли. Зимой - хорошая волчья доха,
соболья шапка. Ты должен быть боярин, богатый промышленник. А для этого надо изменить
походку. Ну что ты бегаешь, как футболист? Ты вообще никуда не должен спешить. И всегда
полное спокойствие, что бы ни случилось на твоих глазах.
- Кто же работать будет, если мы разоденемся и пойдем? - недоумевал Аристарх
Павлович. - За такие дела беремся...
- Работают рабочие, - поучала она. - А ты - владелец, ты - секретарь обкома
партии. Шаг из дома - ты обязан быть в форме, и никаких курток, фуфаек и сапог. Нельзя
приближаться к рабочему. Его надо любить, заботиться о нем, платить хорошую зарплату, но
не приближаться Иначе ему захочется сделать революцию и отнять у тебя имущество.
- Из дохи-то он меня скорее вытряхнет!
- Он тебя из фуфайки вытряхнет, потому что нельзя заигрывать с рабочим и рядиться
под него, - жестко говорила Вера. - Нельзя трудового человека вводить в заблуждение, что
ты такой же, как он. Нельзя одеваться из одного магазина, ездить с ним в одном автобусе, на
одной марке машины. Надо, чтобы он стремился достичь всего, что есть у тебя. А чтобы
управлять им, следует изредка, по великим праздникам, спускаться к нему, разрешать
поздороваться за руку, мгновенно разрешить любую его жалобу или просьбу. Это большая
наука, отец! Посмотри в церкви на священника и паству, посмотри, как он допускает прихожан
к своей руке, иначе его не будут слушать и перестанут ходить в храм. Так живет весь мир, все
человечество. И в этом нет ничего предосудительного. Пока мы не научимся вести себя
соответственно своему положению, мы так и останемся совками.
Старшему Ерашову ока придумала имидж современного делового человека, без барства,
положенного по рангу Аристарху Павловичу, зато жесткого и категоричного, даже если
поначалу это будет себе в ущерб. Всякий имеющий с ним дело обязан был привыкнуть к этому
образу, терпеть его и, разумеется, искать компромисс. Все крупные сделки, даже самые
выгодные, Алексею следовало приостанавливать, переносить переговоры и сроки заключения
договоров на день-два, якобы для совета со "свадебным генералом" Аристархом Павловичем, с
экспертами и адвокатом. Это бы отпугивало всех рвачей, шушеру в деловом мире и, наоборот,
привлекало бы серьезных предпринимателей. Одновременно со своим решительным и даже
крутым характером поведения старший Ерашов обязан был быть немного "рафине": всегда
идеально сидящие, сшитые на заказ костюмы, только белые рубашки и однотонные галстуки.
Никаких мундиров и деталей военной формы. Никто точно не должен был знать, кем он был до
своего "капиталистического" настоящего и откуда у него этот страшный ожог, который
притягивает внимание всякого впервые его видящего. А заметив это внимание, следовало
немедленно смутить и обескуражить неумеющего владеть собой зеваку и тем самым сразу взять
инициативу в свои руки. Старший Ерашов обязан был ездить на дорогой машине отечественной
марки, пить и есть все традиционно русское и телохранителем возить не раскосого каратиста, а
хорошего русоволосого парня, желательно прошедшего школу спецназа, но не с рожей дебила
убийцы.
Старший Ерашов от ее советов брался за голову. Надежда, что он начал кое-что понимать
в ожидающей его жизни и в чем-то разбираться, таяла на глазах. Он мысленно и соглашался с
сестрой и протестовал: нарисованный ею Ерашов-хозяин был совершенно другим человеком. И
тут, как в армии, следовало привыкать и к распорядку, и к форме одежды, и к
взаимоотношениям. А весь основной груз руководства предприятием ложился на него,
поскольку Олег пока напрочь отказывался от всех светских, мирских соблазнов, в том числе и
от возможности стать совладельцем. Правда, оставался еще Василий, но от него по-прежнему
не было вестей. Скорее всего, он снова укатил в Швецию, поскольку из-за своей жены жил
одновременно в двух государствах. По предложениям Веры все женщины дома Ерашовых
должны были заниматься своими и домашними делами и ни в коем случае не служить в своей
фирме, но обязательно присутствовать на всевозможных приемах и презентациях. А как
одеваться и вести себя - каждая женщина знает от рождения и без всякой науки всегда будет
соответствовать мужу.
После наставлений сестры и ее отъезда у Ерашовых на некоторое время наступил шок.
Казалось, остановился двигатель, который вращал эту странную, непривычную будущую
жизнь. Надо было давать объявления в газету о подборе рабочих, бухгалтеров, толковых
сметчиков, надо было запускать еще несуществующую машину предприятия по плану,
досконально расписанному Верой, а было страшно сделать первый шаг. Из всего семейства
по-прежнему спокойными оставались лишь дети да Олег с Аннушкой, которые изобретали все
новые и новые составы клея, чтобы восстановить статую Афродиты.
На следующий же день Аристарх Павлович взял топор с долотом и отправился к роднику
Колокольного дуба. Между делом он вырубил из огромного пня чашу. По утрам он бегал сюда
умываться, и мысль эта пришла сама собой. Сначала выдолбил углубление, чтобы вода
медленно и ровно спадала на землю и не размывала мочажин под корнями, затем обработал,
загладил кромку пня, придав ей округлую форму, после чего чаша как бы напрашивалась сама
собой. По положению Аристарху Павловичу нужно было думать, как запускать
...Закладка в соц.сетях
