Жанр: Драма
Возвращение каина (сердцевина)
...падет.
Сначала он хотел немедленно поговорить с братом, но в последнюю минуту передумал и
решил посоветоваться с Аристархом Павловичем. И тот, еще не дослушав Алексея, неожиданно
его огорошил:
- Я все вижу. И давно вижу.
- Но что же ты молчал?
- А что сказать, если любит? Не можем же мы запретить ему. Что наши запреты,
разговоры?.. И прогонять нельзя!
- Что же нам делать? - подавленно спросил старший Ерашов.
- Не знаю, - вымолвил Аристарх Павлович. - Лучше ничего не делать. Жизнь мудрее
нас, пусть она сама рассудит. Вмешаемся, будет еще хуже. В любви виноватых нет.
Старший Ерашов отыскал Олега на озере. Тот сидел на мостках, сжавшись в комок,
косица на голове развязалась, и ветер трепал тонкие, мягкие волосы. Вдруг стало невыносимо
жаль его, как тогда, в детском доме. Только сейчас не было обидчиков, которых можно наказать
и тем самым защитить брата от несправедливости.
Алексей сел с ним рядом - Олег словно и не заметил его, глядя на темную осеннюю
воду.
- Как помочь тебе, брат? - спросил он.
Олег посмотрел на него с сожалением, но сказал трезво, со скрытым упрямством в голосе:
- Ничего, я сам. Спасибо, Алеша.
- Что ты собираешься делать?
- Я все равно не уеду!
- Тебя никто не гонит...
Он вдруг поверил в откровенность старшего брата, расслабился, подобрел, хотя осталась
еще какая?то задиристая нота.
- Никто не гонит, но никто мне и не радуется... Правда же?
- Правда...
- Ну вот... А все равно останусь здесь, возле Аннушки! Думайте обо мне что хотите.
Старший Ерашов попытался поймать взгляд брата - тот снова смотрел на воду.
- Аннушка - невеста твоего родного брата. Ты понимаешь это?
- Понимаю... Но ведь только невеста - не жена, - отпарировал он. - Невесту отбить
не грех.
- Но ведь у брата отбить! - возмутился Алексей.
- Не кричи, Алеша, - мягко сказал Олег. - Если бы Кирилл любил ее... А он не любит.
- Откуда ты можешь знать - любит, не любит?..
- Вижу... Аннушка ему нравится, потому что очень красивая, - уверенно заявил
брат. - А я люблю ее, Алеша. И теперь вся моя жизнь будет только около нее и ради нее. Даже
грешить стало нестрашно... Безумие!
- А ты о ней подумал? Каково ей от твоей любви? - Старший Ерашов развернул брата к
себе. - Ты ее хочешь осчастливить? Или только себя?
- Я знаю, эгоизм - это отвратительно... Да пойми меня, Алеша! Я ведь ожил от своей
любви, вдруг понял весь смысл жизни. И если бы понимал это раньше - никогда бы ни
мячиков не кидал, не искал бы правды, не жаждал бы истины... Мне сейчас даже в монастырь
нельзя. Я же Богу теперь служить не смогу - ей стану служить, о ней думать, на нее
молиться, - теперь не искал взгляд брата. - Алеша! Алеша!.. Послушай меня... Моя любовь
- не грех... Прошу тебя, отнесись серьезно, не посчитай, что я - сумасшедший. Понимаешь,
Аннушка - святая и непорочная. Но она пока слепая! Кирилл увлек ее, очаровал; он
интересный парень, он сильный, смелый и красивый. Такие парни нравятся девушкам, умеют
себя вести с ними. И Аннушка только это и увидела в нем. Но уверяю тебя, и она не любит
Кирилла! Это не любовь, это такая пелена, которая слепит...
- Опять все это твой эгоизм! - отрезал Алексей. - Ты очень легко рассуждаешь...
- Нет, Алеша! - Олег поймал его руки. - Пойми, пойми меня!.. Я очень люблю
Кирилла как брата и желаю ему добра! Вот тебе крест!.. Но если они поженятся - будет
трагедия для них обоих. И для нас! Не торопись, выслушай меня... Однажды Аннушка прозреет
и увидит, что ошиблась. Но ничего не вернуть! А если Кирилл ее потеряет сейчас - не будет
трагедии. Он ее скоро забудет, потому что не любит. Красивых женщин много... Одна надежда
на тебя, Алеша! Если ты не поймешь - никто не поймет меня сейчас, даже Аннушка. Ее нужно
спасти! Неужели вы не видите: она же святая! Ну, пожалуйста, вглядитесь, увидьте! Это же не
так трудно. Неужели ты не чувствуешь, какая Божественная благодать исходит от нее?!
- Да, - протянул старший Ерашов. - Теперь и я вижу - ты любишь ее.
Олег помотал головой, сказал горько:
- Ты не понял, Алеша... Это больше, чем любовь к женщине. Ведь и она меня не
понимает! Я люблю ее, как Святую Деву!.. Ну как тебе все объяснить? Вот когда люди увидели
Христа, не все же сразу увидели в нем Сына Божьего, не все поверили. И теперь всякий раз,
когда к нам приходит святой, мы не узнаем его, мы принимаем его как простого смертного... А
я увидел ее! Она пришла в наш мир не случайно. Она явилась, чтобы исполнить свою
миссию, - все говорит об этом. Но какую - мне страшно подумать! И сказать боюсь... Я и в
своей любви вижу Промысел Божий. Встану на молитву, молюсь, чтобы Господь спас ее, а мне
в ухо будто кто-то шепчет - сам спаси ее, спаси, спаси...
Алексей ощутил, как ознобило спину: в крике брата он слышал и безумие, и голос истины
одновременно. Разум противился, но душа холодела от страха, будто он сейчас слышал то, что
нельзя ему было ни слышать, ни знать...
- И я должен спасти ее, - продолжал Олег. - Уберечь от всех случайностей, пока она
еще слепая. Признаюсь тебе: однажды я уже хотел увезти ее отсюда, когда на вас напали
рэкетиры. В Архангельскую область, я там в лагере сидел... Места видел удивительные,
первозданные, а люди все белые и чистые. Она не поехала, потому что еще не осознала, кто
она... Видно, еще не пришел срок, и ей нужно пожить здесь зачем-то, а значит, и мне... Я знаю,
ты мне сейчас не веришь, потому что в это сразу трудно поверить. Но ты смотри на Аннушку и
все время думай, что я говорю.
- Хорошо, - вымолвил старший Ерашов, путаясь в своих мыслях и чувствах. - Мне в
самом деле трудно все это осмыслить...
- И ты думаешь, что я - сумасшедший? Если откровенно?
- Да, думаю, - признался он.
- Иногда мне тоже кажется, я сошел с ума, - проговорил Олег. - В голове не
укладывается, думаю, ересь ведь, грех... А душа все принимает и радуется... Она уже была
здесь, и ее однажды не признали и не спасли. Ты видел надгробие Варвары Николаевны на
кладбище?
- Видел...
- Теперь вспомни, на кого она похожа? Только ведь слепой не увидит...
- Значит, я слепой, - проронил Алексей. - Не помню...
- Будешь в городе - посмотри, - посоветовал Олег. - И сразу многое поймешь... Она
пришла к нам, в этот дом, но ее не уберегли. Она ведь умерла от того, от чего простые
смертные не умирают - от тоски. Неужели и в этот раз не убережем?
Он словно гвоздей набил этих вопросов, и старший Ерашов последние дни перед отъездом
не мог избавиться от навязчивых размышлений. Он вглядывался в Аннушку, наблюдал за ней,
следил за каждым движением, ловил каждое слово и тонул в противоречивых чувствах. То
казалось, она обыкновенная, ничем особенно не примечательная, разве что все время печальная
- и это объяснимо! - да, внешне красивая, изящная в движениях от природы. Но вдруг
чудилось, что за всем этим существует нечто ускользающее от разума: он поймал себя на
мысли, что утром, пока не увидит Аннушку, ему почему-то беспокойно, что его раздражают
громкие голоса сыновей, бег по коридору, все громкие звуки и даже дождь за окном, ставший
уже привычным во второй половине сентября. А как только она появится в столовой, и в ушах,
и в душе наступает благостная тишина, и все, что нужно сделать за день, кажется, сделается
само собой. Он заметил, что в ее присутствии отчего-то все веселеют, начинают улыбаться;
Олег же и вовсе становится просветленный и счастливый.
И все-таки он твердил себе, что это мистика, самовнушение и Аннушка просто чистый
человек, от которых он попросту отвык за последнее время, и теперь это нормальное качество
воспринимается как святость.
И Олег, насидевшись по лагерям, не просто отвык, а вообще забыл, что такое
обыкновенный, духовно целомудренный человек.
Он убеждал так себя, пока в день отъезда в Беларусь не заглянул на кладбище. Уезжал он
вдвоем с телохранителем, нанятым накануне на свой страх и риск по рекомендации военкома.
Бывший прапорщик из спецназа был высокий, накачанный, с простоватым добродушным
лицом - все, как хотела Вера. Вид был внушительный, и потому Алексей даже не проверял его
профессиональных качеств, взял кота в мешке, поскольку вез с собой большую сумму
наличных денег. Военком заверил, что кандидат в телохранители - умный и честный парень, и
приходилось верить ему на слово, поскольку эти качества вообще некогда было испытывать.
Они подходили к вокзалу, когда Володя, так звали телохранителя, вдруг спросил, на какой
электричке обычно уезжает в Москву Ерашов. И узнав, что на первой, решительно заявил, что
сегодня следует сменить расписание и лучше всего пару часов поболтаться по городу, к тому
же по местам, где он редко бывает. Старший Ерашов мгновенно вспомнил о кладбище и о
могиле Варвары Николаевны.
Когда они пришли к ней и, протиснувшись сквозь сиреневые кусты, стали к литой
оградке, Алексей замер, ошеломленный: из черного камня на него смотрел лик Аннушки...
Тот озноб, испытанный им от слов Олега, вдруг охватил его, заморозил мышцы и выдавил
слезы из глаз.
"Господи, что же это? - непривычными для языка словами спросил он. - Что это,
Господи?.."
А телохранитель Володя таращился на могильный камень и недоуменно крутил головой:
- Кто похоронен? Ничего не пойму... Старая могила... А девушку эту я у вас в доме
видел...
Черное воронье уже тянулось из лесов в город, предчувствуя скорую зиму, сбивалось в
стаи и с резким, пронзительным криком носилось над головами...
Воронье с незапамятных времен облюбовало Дендрарий и каждую осень с наступлением
сумерек слеталось сюда отовсюду, и над старым дворянским парком поднимался
невообразимый ор. И вместе с криком исторгало из себя ливень мерзкого, липкого помета,
загаживая ветви, стволы деревьев и всю землю. Ходить в это время по Дендрарию становилось
невозможно, и он быстро пустел при приближении первых стай и, по-осеннему яркий от
золотых красок, вдруг становился угрюмым и зловещим. И если кого-то великая нужда
прогоняла по аллеям, то люди норовили пройти там, где над головой было открытое небо, или
на худой случай шли, укрывшись газетой, куском полиэтиленовой пленки, картонкой от
коробки. С наступлением утра воронье разлеталось по всем свалкам и помойкам, чтобы, набив
желудок падалью и отбросами, вновь собраться в самом благодатном месте города и гадить на
головы людей...
В прошлые времена городские власти выдавали обязательное к исполнению предписание
Поместному лесничеству на отстрел ворон, кроме того, отстрелом заинтересовали
охотников-любителей, выдавая им за пару вороньих лапок пару патронов, и количество этой
твари таким образом кое-как регулировалось. Однако потом перестали давать патроны, а
всевозможные природоохранные общества увидели в этом необыкновенное варварство и
начали отвоевывать воронью место под солнцем. В последние же годы, занявшись делами
более насущными и практическими, и городские власти, и защитники природы вообще забыли
об этой пернатой твари, и воронья развелось невообразимое количество. Дендрарий в сумерках
представлял собой отвратительное зрелище: кроны деревьев шевелились, словно объедаемые
невиданной черной саранчой.
И вот возвращаясь в такую пору домой, Аристарх Павлович увидел в Дендрарии человека,
смело и как-то странно гуляющего под потоками мерзости. Он решил, что это забрел какой-то
пьяный, сбившийся с дороги, остановился, чтобы спросить, нужна ли помощь, и неожиданно
узнал Николая Николаевича Безручкина. Сосед шатался между деревьями, невзирая на небо, и
что-то глухо мычал. Его плащ, непокрытая голова и лицо - все было в вороньем помете.
Неподалеку, уткнувшись в дерево и вздыбив исковерканный капот, стоял "форд" с открытой
дверцей. Аристарх Павлович неожиданно подумал, что случилось несчастье.
- Николай Николаевич? - окликнул он. - С тобой все в порядке?
Безручкин увидел соседа и заулыбался, раскинул руки, словно хотел обнять.
- А! Палыч!.. Теперь у меня все в порядке! Я теперь вольный казак! Хорошо стало!..
- Ступай-ка домой, Николаич, - посоветовал Аристарх Павлович. - Посмотри, как
тебя воронье уделало!
- Меня все уделали, - сказал сосед. - С ног до головы... И я тебе скажу один секрет,
открою тебе одну коммерческую тайну: в дерьме жить лучше. Воняет, но приятно. Никто
близко не подойдет и рукой не уцепит. Я - неприкасаемый! Зато я могу хватать кого захочу, и
все меня боятся, потому что я - в дерьме.
- Что же ты напился-то? - спросил Аристарх Павлович. - Столько лет терпел...
- А ты, Палыч, не радуйся, это не из-за вас, - он погрозил пальцем. - Я непобедимый!
Я как птица Феникс... А напился я потому, что бунтую.
- Против чего бунтуешь? - Говорить приходилось громко, чтобы перекричать воронье.
- Слыхал, в Москве народ взбунтовался? Баррикады строит... - Безручкин уперся в
дерево, потолкал его, будто хотел повалить. - Вот и бунтую против вас, вечных кровопийцев
народа. Потому что мой разум возмущенный кипит! Захочу - машину вот свою переверну и
подожгу. И пускай горит синим пламенем!
- Ты так и Дендрарий спалишь! Иди домой!
- И спалю! - рявкнул Николай Николаевич. - Все равно теперь все не мое. Ваше! Вы
захапали!.. А простому народу опять в дерьмо. Ну и пускай! Уж лучше так, уж лучше в дерьме,
чем в мафии, - он подошел вплотную. - Ничего, на вас тоже найдется мафия, как в
семнадцатом... А пока я, как ворона, сяду на дерево и гадить на вас буду. Мне терять нечего, я
вас не боюсь.
После неудачной попытки рэкета Безручкин куда-то спешно уехал и неделю не
показывался на глаза. Он испугался, что начнется разбирательство, и, похоже, где-то
отсиживался.
И вот теперь он был сломлен, растерзан, но еще хорохорился. По законам конкуренции
его следовало добить, растоптать, превратить в ничто. Лишь при этом условии можно было
прочно утвердиться в новом мире, и чем жестче будет эта публичная расправа над соперником,
тем безопаснее и спокойнее станет жить. Всякая жалость расценилась бы как слабость, которой
потом обязательно воспользуются: высший принцип благородства был пока еще не осознан в
этом мире, попирался и вызывал недоумение, как во всяком диком, варварском племени,
переживающем первобытную эпоху.
- А вы думали - запугаете? - продолжал Безручкин, пьяно качаясь перед Аристархом
Павловичем. - Не выйдет! Народ вам не запугать, тут вам не Италия... Будем строить
баррикады!
Он стал раскачивать свой автомобиль, намереваясь перевернуть, - не осилил. Достал
начатую бутылку, хлебнул из горлышка и с неожиданной тоской сказал:
- Ну хоть кто-нибудь взял бы да перебил это воронье!.. Эй, мафия, вы же все там любите
постреливать. Взяли бы ружья да перестреляли.
Аристарх Павлович медленно побрел по аллее к дому. А Безручкин за спиной начал
воевать с воронами. Метнул сначала недопитую бутылку, закричал:
- Ну что, суки, расселись? Получайте! На!
Вороны сидели и делали свое дело. Тогда он выковырял кусок асфальта и все-таки
добросил до ветвей. Птицы сорвались с дерева, закружились над его головой, и это вдохновило
Безручкина. Он стал выламывать асфальт с дорожки и бросать в сидящее воронье.
- На! На, получай, тварюги! На! Булыжник - оружие пролетариата!
Мятежный сосед пил дней пять без передышки. Аристарх Павлович с утра уходил на
аэродром, где совхозы и товарищества закладывали на хранение овощи, - Безручкин уже был
пьян и колобродил возле дома. А возвращался поздно вечером с площадки на берегу реки,
отведенной для строительства развлекательного комплекса, - Николай Николаевич вместе с
Галиной Семеновной ползали на четвереньках. Пили они мирно, без драк, как прежде,
поскольку было много денег и водки. Конец загулу наступил неожиданно: Галина Семеновна,
вспоминая свое артистическое прошлое, забралась на леса и стала читать монолог Ольги из
чеховских "Трех сестер". И не удержавшись, рухнула вниз. С многочисленными ушибами и
сотрясением мозга ее увезли в больницу, но через сутки выпустили. И тут Безручкин явился к
Аристарху Павловичу, опухший, хмурый и покаянный.
- Пропадаем мы, Палыч, спасай. Сопьемся без дела... Возьми к себе. Видишь, кланяться
пришел.
Аристарх Павлович чувствовал, что совершает ошибку, но отказать бывшему конкуренту
не смог. К тому же на развлекательный комплекс требовался директор-распорядитель, который
бы взял на себя все заботы по его строительству и организации. Кроме того, надо было
заканчивать ремонт дома, затеянный Безручкиным на свои средства. Не оставлять же в зиму
горы земли вокруг и леса, так уже надоело прыгать по доскам и всюду пригибать голову... Со
дня на день Аристарх Павлович ждал старшего Ерашова из Беларуси с оборудованием для
овощехранилищ, но вдруг из Минска пришла телеграмма от специалиста, командированного
туда раньше. Он сообщал, что договоренность на покупку и лицензии на вывоз оборудования
есть и надо срочно доставить ему валюту.
Аристарх Павлович не знал что и думать. Получалось, - что Алексей еще не доехал до
Беларуси, хотя по времени должен возвращаться назад с оборудованием. Он решил пока
никому не показывать этой телеграммы, однако Валентина Ильинишна заметила его
беспокойство, и пришлось ей все рассказать. Подозрения Аристарха Павловича замыкались на
телохранителе: человек незнакомый, а повезли большую сумму наличных денег... Но
буквально на следующий день, в субботу, след старшего Ерашова неожиданно отыскался. Как
всегда, внезапно приехала младшая, Наташа, на крыльях прилетела, счастливая, веселая,
повисла на отце, защебетала:
- Милый папочка! Спасибо тебе! Прости, что я тогда на вокзале обидела тебя! Давай
все-все забудем! Спасибо тебе, родненький!
Аристарх Павлович был рад и изумлен:
- За что же - спасибо?
- За деньги!
- Какие деньги?
- Те, что ты прислал, двадцать миллионов! - сверкала от счастья Наташа. - Я уже
купила квартиру! И приглашаю всех на новоселье!
- Я не присылал денег, - растерянно признался Аристарх Павлович. - Кто тебе их
принес?
- Как - кто? Братец Алеша! - засмеялась дочь. - Ну что ты меня разыгрываешь, пап?
Я знаю, ты любишь делать сюрпризы...
- Я тебя не разыгрываю, - вымолвил Аристарх Павлович. - Когда Алексей был у тебя?
- В прошлую субботу, - веселость Наташи постепенно исчезала. - Принес наличные
деньги. Мне и Ире, по двадцать миллионов. Сказал, что ты прислал на квартиру.. Он такой
добрый, братец Алеша...
- Значит, он вам принес сорок миллионов?
- Да...
- Не понимаю, что творится, - окончательно растерялся Аристарх Павлович.
- Ой, а что у нас творится! - вдруг вспомнила Наташа. - По Центру не проедешь,
баррикады, люди, милиция...
- Что хоть он говорил? - перебил ее Аристарх Павлович. - В Беларусь ехать
собирался?
- Не знаю, у него были какие-то важные дела, - сказала дочь. - Он спешил... Сказал,
что ты прислал деньги на квартиру, и все. Еще сказал, чтобы его позвали на новоселье... Папа,
он что-нибудь не так сделал?
- Не мне судить - так, не так, - отозвался Аристарх Павлович. - Где искать его? Где
он остановился в Москве?
- Кажется, нигде. Он собирался куда-то ехать...
- Куда ехать, если отдал деньги? С чем ехать?
- Не сердись, папа, я ничего не знаю, - Наташа уже чуть не плакала. - Алеша очень
хороший человек, и я рада, что у меня теперь есть старший брат. Мы с Ирой не дадим его в
обиду.
- Никто его обижать не собирается! - Аристарх Павлович вдруг разозлился. - Для вас
он добренький! А на меня все хозяйство свалил, а сам неизвестно чем занимается! Все
разлетелись, у каждого свои дела... Без оборудования погноим чужое добро - в трубу
вылетим! Да еще народ голодным оставим...
- Папочка, а мы с Ирой тоже хотим открыть ателье мод, - призналась дочь. - У Иры
же есть квартира, так что мы двадцать миллионов сэкономили. Половину положили в банк на
депозит, - а на вторую половину купили швейные машины и ткани. Сами будем моделировать
одежды для богатых людей. Ты телевизор смотришь? Там сейчас фильм идет, "Просто Мария".
Вот посмотришь, через три года мы с Ирой будем как Мария. Ведь у нас все так похоже... Для
богатых шить очень выгодно! Это будут такие экстравагантные платья! Такие потрясающие
наряды! И только в одном экземпляре! Московские модницы готовы платить любые деньги! А
знаешь, как мы назвали фирму? Просто "Мария"! Тебе нравится?
- Нравится, - безразлично ответил Аристарх Павлович.
- Мы помещение арендовали! - с восторгом продолжала Наташа. - Знаешь, пап, так
повезло, почти бесплатно. В проезде Серова есть небольшой особнячок, там музей-квартира,
какая-то знаменитость жила. А денег на ремонт у музея нет. Так мы сами отремонтируем все
здание, а за это займем половину первого этажа, почти сто метров полезной площади, в центре
города!
В это время пришла Валентина Ильинишна, тихо сняла плащ и ушла на кухню, чтобы не
мешать. Аристарх Павлович, давно мечтавший сделать дочерям сюрприз - неожиданно
представить молодую жену, сейчас понял, что ничем Наташу не удивить, да и удивлять не
хотелось: в ее глазах он видел иное любопытство, иной интерес, никак не связанный с его
жизнью. Она была еще родная, каждый ее пальчик был дорог и обласкан, каждая кудряшка на
лбу обцелована; еще щемило душу от ее голоса, от смеха, но уже одновременно во всем этом
чувствовалось незримое отчуждение. Они были еще рядом, но разговаривали словно через
вагонное стекло, и нельзя было прикоснуться к тем пальчикам, кудряшкам, и минута
расставания была отмерена отправлением поезда...
- Теперь все спрашивают: как это вам удалось найти такое помещение? За
символическую плату? - продолжала она с восхищением - В Москве цены ужасные!.. А дело
в том, что коренные москвичи совершенно непредприимчивые люди и к тому же ленивые. Вот
они все время нас презирали - лимита! Лимита! Мы вроде негров были, второй сорт. Теперь
посмотри, кто из нас лучше живет? Кто тянет на себе весь бизнес? А они, вместо того чтобы
работать, на демонстрации ходят да орут, все им плохо, всем они недовольны. Вырожденцы
какие-то, мало их милиция лупит... Нет, правда, они привыкли жить за счет лимиты. Мы им
строили, мы их кормили, а они - по театрам, по выставкам.
- Кто - они? - переспросил Аристарх Павлович, теряя нить ее размышлений.
- Коренные москвичи!.. Ты почему меня не слушаешь?
- Я слушаю...
- Музей этот довели до такого состояния - не высказать, - вновь вдохновилась она. -
В конюшне лучше. И они еще хвастаются своей культурностью!.. Мы с Ирой за месяц
отштукатурим, покрасим и откроемся. Особняк старинный, поэтому и обставить его нужно
стариной, чтобы выдержать стиль. Это же будет не просто ателье, а салон. Там другие
требования... Папа, ты нам отдай старую мебель и посуду. У вас тут она все равно без толку
стоит. Кто ее видит? А мы перетяжку сделаем и обставим ею салон, чтоб фирма была, без
подделки. Павловской мебели и посуды уж точно нет ни в одном салоне в Москве!
- Отдать? - Аристарх Павлович соображал трудно. - Да ведь мебель не наша и
посуда... Все же досталось вместе с домом.
- У тебя, папочка, все не наше! - заметила дочь. - Что ты все время скупишься? Алеша
вот пришел и принес деньги... Не чужим отдаешь, своим дочерям.
- Не знаю... Посоветоваться надо с Алешей.
- Он отдаст! Я уверена! Ну, пап... У вас же много еще. Вся мебель бабушки Полины вам
досталась, - Наташа готова была расплакаться. - Тебе жалко, да?
- Не жалко... Но я столько лет берег ее, в самое трудное время из дому ничего не
выносили, - пытался объяснить Аристарх Павлович, но услышав сам себя, замолк, потому что
стал противен себе - не говорил, а мямлил. И как обычно бывало в такие минуты, ощутил
резкий толчок буйной решительности.
- Сейчас такое время, папочка, - всхлипнула дочь. - Такое время... Самые черные
дни!
- Забирай! - рубанул Аристарх Павлович. - Раз черные дни - выноси!
- Посуду я сейчас соберу и упакую в коробки, - Наташа засуетилась. - А мебель
вынесем, когда машина подойдет. Я с "уазиком" договорилась, недорого и все войдет.
Из кухни вышла Валентина Ильинишна, присела рядом с Аристархом Павловичем,
погладила его руки, прошептала:
- Не жалей, ничего не жалей. Не мучайся больше.
Он обнял ее и замер. Сразу стало легко и тихо на душе, как бывало во время
сиюминутных свиданий, рожденных воображением. Весь мир как бы отдалился от них,
суетный и грешный, хлопотал о земном, звенел посудой и все что-то спрашивал, но все уже
воспринималось будто сквозь стекло отходящего поезда. Ничего было не жаль, ни о чем не
болела душа, и смиренный разум наслаждался покоем.
Только почему-то текли слезы, но так бывает при расставаниях - не хочешь плакать, а
плачешь...
С тех пор как на аэродроме появились люди, жеребчик выходил на взлетную полосу лишь
поздним вечером либо ранним утром, на восходе солнца. Лесная теснота угнетала его, и тут,
вырвавшись на простор, он ощущал приятную истому мышц, но не летел сломя голову, как
бывало в жеребячьем возрасте, а сначала разогревался неторопливой рысью, бежал, высоко
вскинув голову и чутко выслушивая пространство. Он как бы наслаждался предвкушением
вольного, стремительного бега и оттягивал эту счастливую минуту. На легкой рыси он готовил
свое тело к старту - освобождался от помета, от лишнего воздуха в кишечнике, и когда
набитое травою за день брюхо становилось бесчувственно-невесомым, он переходил на
крупную рысь и через пот выбрасывал лишнюю воду из мышц. И когда тело становилось
горячим и легким, как искра, взрывная сила вскидывала его над землей и бросала вперед.
Важно было лишь поддерживать это горение; чуть-чуть касаясь копытами земли и получая от
нее новый толчок энергии, увеличивать силу взрыва до бесконечности. Он вовсе не ощущал
никакого напряжения и никогда не выкладывался до изнеможения, как кажется человеку, а
лишь перевоплощал энергию мышц в движение, одновременно от движения получая новую
энергию. И пена, выступавшая на шерсти, говорила о том, что вскипает кровь в жилах, что
достигнута высшая степень горения, которая может продолжаться бесконечно.
То есть до смерти. Ибо он был из породы коней, умирающих на скаку. Он не знал еще ни
седока, ни шенкелей и удил, но и абсолютно вольный, он как бы нес в себе родовой,
унаследованный с кровью
...Закладка в соц.сетях
