Жанр: Драма
Возвращение каина (сердцевина)
...готов был, не
останавливаясь, вбежать в этот храм, и никто бы на свете не мог его разубедить, что это
призрак, что ни куполов, ни крестов не может быть среди осеннего сжатого поля со следами
комбайновых колес...
Но храм неожиданно вырос в полную свою высоту и мгновенно отдалился. Кирилл
очутился на вершине холма, церковь же оказалась в полукилометре, на другом холме, белая и
не такая огромная, как чудилось.
Он на секунду остановился, чтобы перевести дух и пуститься вниз, с горы, да нечаянно
обернулся назад...
А там, на шоссе, стояла танковая колонна, черная на фоне светлеющего предрассветного
неба...
Он пожалел, что обернулся. Вмиг пропало ощущение чуда и реальный мир отяжелил
ноги. Он стоял примерно на середине между белеющим храмом и чернеющей танковой
колонной на дороге, а впереди пылала бесконечными огнями Москва. Он повернулся к ней
спиной и сел в копну соломы. Холодный предутренний ветер остудил вспотевшую голову.
- Не пойду, - вслух сказал он. - Не хочу. Возьму и останусь здесь.
Он натянул шлемофон и лег, но солома оказалась мокрой и холодной. Озноб от нее
проникал сквозь комбинезон, леденил спину. Кирилл разрыл кучу, однако, пролитая дождями,
она до самой земли оставалась сырой и навозоподобной.
- Все равно не пойду, - проговорил он, сжимаясь в комок. Пистолет на ремне уперся в
живот и тем самым как бы напомнил о себе. Кирилл достал его из кобуры - новенький черный
"Макаров" удобно лежал в руке.
- Зачем я согласился? Боже мой... - пробормотал Кирилл. - Что я сделал... Ведь я же
не хотел! И сейчас не хочу!
Когда он впервые услышал разговоры о предстоящих учениях с боевыми стрельбами в
центре Москвы, не поверил, что такое возможно, ибо большие армейские начальники
наперебой уверяли - никому не удастся втянуть армию в конфликт, армия останется вне
политики, а танки - за железными воротами частей. Мол-де не то время уже, чтобы гонять
танковые колонны по московским улицам, хватит и одного позора, от которого еще не
отмылись за два года. А разговоры среди офицеров становились более назойливыми, и чаще
всего Кирилл слышал совершенно определенное к этому отношение: в Москву больше не
пойдем и никто не отважится отдать приказ во второй раз идти к Белому дому. Но вместе с тем
случайным отголоском доносился слух, что пойдут только добровольцы - особо избранные
офицерские экипажи, уже сформированные, и в число их невозможно попасть, потому что
отбор ведут на уровне командира дивизии. И самому распоследнему полковому шалопаю
должно быть известно, что может ожидать счастливчика, включенного в состав такого экипажа.
За два месяца службы Кирилл не успел еще сблизиться с кем-то из офицеров до такой степени,
чтобы говорить обо всем и откровенно. Он приглядывался к людям, приглядывались и к нему.
Кто-то ему нравился, кто?то раздражал, к кому-то было полное безразличие. Он слишком
долго, почти с рождения, жил среди чужих людей, чтобы сразу распахивать перед ними душу.
Он слишком хорошо уже знал казарму и военную службу, и потому для себя определил, кто
может оказаться добровольцем. В первую очередь те, кто прочно и надолго застрял в старших
лейтенантах и капитанах, кому уже обрыдли должности взводных и ротных командиров, кому
не светит ни академия, ни штабная работа, а до пенсии еще как до Луны пешком. Эти
подпишутся и мать родную расстрелять, чтобы только вырваться из заколдованного круга. В
полку их было достаточно, и Кирилл, присматриваясь к ним, представлял, как безысходна и
ненавистна им своя собственная судьба, как невыносимо им каждый день являться на службу,
механически из года в год, делать одно и то же, говорить одни и те же слова и все глубже
закапывать свои надежды.
Упаси Бог от такой доли!
Он никак не рассчитывал, что на него падет жребий, и когда его вызвали к командиру
полка, он и в мыслях не держал, что в считанные минуты жизнь его обернется самым
неожиданным образом. В кабинете командира полка сидел незнакомый генерал с бледным,
нездоровым лицом, который почти слово в слово пересказал все, что говорили среди офицеров.
Еще толком не осознав, что от него требуется конкретно, Кирилл в одно мгновение понял, что
это предложение - судьба! Что вся его предыдущая жизнь вела именно к этому решительному
моменту, к этой узкой, как танковый люк, двери, чтобы, открыв ее, пройти напрямую, нежели
чем блуждать по лабиринтам и закоулкам. Это был рок, потому что вместе с его согласием в
один миг разрешались все проблемы на много лет вперед. Он получал квартиру в Москве, три
тысячи американских долларов, звание через ступень и новую должность. А главное - полную
свободу от беспредела всех командиров и начальников, стоящих над "взводным Ванькой". Он
слушал какие-то слова о войсковой операции, о мятежниках и бандитах и что?то отвечал на
эти слова, но думал о другом. Бесформенная мысль о своем будущем вдруг стала реальной и
зримой, будто сосредоточилась на конце иглы. И держа эту иглу в пальцах, нельзя было
раздумывать, ибо так просто отряхнуть сверкающую каплю на землю, откуда уже ничем ее не
поднять.
Сомнения и вопросы возникли потом, когда он вышел от командира полка и побежал в
парк готовить машину. Он смотрел, как солдаты заряжают кассету боевыми снарядами, как
начальник арттехвооружения лично проверяет танковое орудие и пулеметы, какой рысью
бегают разгоряченные полковники, начальники дивизионных служб, и постепенно приходил в
себя. Несмотря на такую концентрацию старших офицеров в парке, его, "Ваньку взводного",
никто не гонял, никто не покрикивал, не командовал. Он стоял как бы в стороне, но вся суета
творилась ради него, и на нем все замыкалось в конечном счете. Он просто тут, в парке, пока
был не нужен, и его никто не замечал. Разве что незнакомый прапорщик лет тридцати подошел
к Кириллу и представился, что он - механик-водитель его экипажа.
Он вдруг заметил, что все эти начальники, эти "полканы", которым в нормальной
обстановке следовало походить либо строевым, либо на полусогнутых, делают свое дело как-то
истерически-виновато и одновременно с явным облегчением. Им было отпущено лишь
снарядить машину, проверить ее готовность к боевым действиям, а все остальное как бы их не
касалось. Они уже больше ни за что не отвечали и, кажется, были довольны этим. Они не
замечали ни Кирилла, ни прапорщика-водителя только потому, что не хотели замечать,
возможно, даже брезговали ими или, хуже того, презирали, однако же, снаряжая боевую
машину, ревностно заботились о них, исключали всякое для них неудобство, поломку,
задержку. "Полканы" словно забыли о своих званиях и должностях, делая то, что обычно
делают солдаты и прапорщики-технари. Они лишь выполняли приказ; все же остальное -
взять это оружие в руки и выстрелить - было делом добровольным. И наверное, грязным,
потому что "полканам" было легче пачкаться в танковом мазуте...
Он словно отходил от наркоза и начинал ощущать боль; его разрывало пополам - одна
нога была еще на берегу, но другая уже в лодке.
И это чувство не оставляло его больше ни на минуту. Спасением было единственное - не
думать о том, что грядет, и внушать себе, что это - всего-навсего учения с боевыми
стрельбами, каких было множество. И он твердил себе - не думать, не думать! - отвлекаясь
на что угодно, пока, балуясь с прибором ночного видения, не увидел светящихся церковных
куполов...
Он зяб и корчился на соломе, вбивая себе в голову другую мысль, что никогда и ни за что
не уйдет отсюда. И никто его не станет искать, потому что "учения с боевыми стрельбами" -
дело добровольное. Запустят двигатели, покричат, подождут и пойдут в Москву, потому что
боевая операция расписана по минутам. А он потом встанет и пойдет к храму, за которым
видны крыши домов. Можно попроситься к кому-нибудь и в тепле, в тишине лечь в постель,
поскольку очень хочется спать...
Он прикрыл глаза и почувствовал, что от мокрой соломы источается едва уловимое тепло.
Спрятав пистолет в кобуру, он сунул руки за пазуху и скорчился еще плотнее, сжался, как
эмбрион. Через минуту он и в самом деле согрелся. Ему показалось, что он не спал, а лишь
полежал немного с закрытыми глазами, и потому, словно наяву, увидел себя в зеркале - не
старым еще, но совершенно седым. И будто за его спиной стоит незнакомая женщина в
блеклом, невзрачном платье и что-то держит в вытянутых руках. Кирилл обернулся к ней и
увидел перед собой простенький алюминиевый образок на шнурке. Женщина потянулась к
Кириллу, чтобы надеть образок на шею, однако в тот миг тишину разорвал гулкий, могучий
рев, разом охвативший все пространство.
Он подскочил, вспугнутый этим вселенским звуком: реальный мир был прост, жесток и
холоден, как куча осенней соломы...
Воронье вновь грузно расселось по деревьям, поклонило ветви к земле. Несмолкаемый
крик метался над головой...
Кирилл поднялся на ноги - еще покачивало от слабости, дрожали колени, но в мозгу уже
посветлело. Эти воспоминания походили на приступы рвоты, с той лишь разницей, что не
желудок резко сокращался в спазме, а память, перенасыщенная событиями. Исторгнув из себя
струю мерзости, сознание на какое-то время освобождалось от того, что не могло переварить,
сплавить с прежней жизнью и опытом.
И как после рвоты, скоро наступало облегчение.
Он поднял чемодан, заляпанный белыми известковыми пятнами, на ощупь отыскал
бутылку виски. Под пальцами мягко щелкнула сорванная крышка. Он сделал несколько
больших глотков и отдышался, ощущая приятное тепло. Дрожь постепенно улеглась, и в
посветлевшем сознании медленно вызрела острая тяга к жизни. Словно после долгой болезни
он вышел из медицински стерильной, но мрачной палаты и первый раз вдохнул свежего,
вольного воздуха. И ощутил его осенний вкус - запах павшей листвы, гулкий, предзимний ор
воронья, бодрящий ветер. Пусть пока зыбится земля под ногами - он все равно выжил,
переборол смерть и теперь имеет полное право на долгую и крепкую жизнь!
А чтобы сохранить ее, эту жизнь, придется сомкнуть себя в кулак, забыть все, что кричал
в бреду, забыть, как болел, как был немощным и слабым. Иначе память, как ржавчина, станет
ежеминутно грызть сознание и вечный приступ тошноты вывернет душу. Но пока не окреп,
пока еще разум томится пережитым, следует быть предельно осторожным. Никто не должен
знать, что случилось с ним: одно нечаянно оброненное слово потянет за собой множество
вопросов, и с памятью невозможно будет сладить. И если сейчас он явится в дом, как
свадебный генерал, - от воспоминаний не уйти, а скрыть ничего не удастся.
Но как хотелось вернуться сильным и независимым! Чтобы встречали с радостью, с
изумлением, чтобы был пир во имя встречи, тосты, чтобы им гордились, чтобы завидовали ему!
Ведь об этом же думал, это грезилось и манило, а теперь все нужно отдать в жертву. В
чемодане лежит мундир с капитанскими погонами и орденом, приготовленный к свадьбе, -
удивить хотел... Да его сейчас не то что надеть, но и вынимать из чемодана нельзя! Почему же
раньше не подумал об этом?
Всем же все известно! Газеты невозможно взять в руки - снимки, крупным планом,
телевизор вообще не включай... И если он сейчас явится даже в гражданском - все равно
будут вопросы: почему вдруг дали отпуск? На какие деньги купил такие подарки?.. Алексей же
сразу все поймет! Ему уже на пороге станет все ясно!
А его афганский друг Седой был там!
Как же в голову-то не пришло еще в Москве?! Вообще не нужно было ехать сюда!
Вызвать Аннушку, сослаться на службу, найти причину, но оставаться в Москве, потому что
сейчас нельзя даже войти в дом...
Кирилл оттащил чемодан подальше от аллеи, приставил его к дереву и сел. Он пытался
сосредоточиться и понять то, что раньше ускользало от его внимания, затушевывалось иными
мыслями, более горячими и острыми, как битое стекло. Но ведь думал же, думал о
последствиях, и потому не хотел встать из прелой кучи соломы. И о будущем думал! И мечтал,
как вернется... Так отчего же упустил момент, как его встретят? Чем? Какими словами?
Он вновь ощутил тошноту и, чтобы заглушить ее, глотнул из бутылки, потряс головой.
- Ничего не было... Я остался в соломе... Я не пошел...
Прелые листья напоминали запах соломы. Он нагреб пригоршни и, будто компресс,
приложил их к лицу, задышал глубоко. Почему-то вспомнилось ночное купание перед
крещением Аннушки. "Русалочки" играли с ним, топили, а он тонул в самом деле, и в голове
тогда застучала единственная мысль - "жалко". И скорее всего, захлебнулся бы с этой
мыслью, если бы сознание не взорвалось и не привело в движение силы, возвратившие ему
жизнь.
Все эти заклинания, попытки самовнушения напомнили ему последние кислые толчки
сознания - жалко, жалко... Они не могли спасти его ни тогда, ни сейчас. Только взрыв, только
резкий всплеск яростного стремления жить давали возможность вынырнуть из темной глубины
и вдохнуть воздуха. Нужен хороший, крепкий ветер, чтобы продуть мозги и чтобы избавиться
от неуверенности и сомнений.
Он растер лицо листвой и отшвырнул ее, погрозил воронью кулаком:
- Ну что слетелись? Добычи ждете? А вот хрен дождетесь!
Спрятав чемодан по деревом, Кирилл пошел к дому. И снова что-то мягко зашлепало по
шляпе и плечам, по асфальту под ногами. Он понял, что это, и побежал, словно под дождем.
Одежда была уже испорчена - не оттереть просто так. Он махнул рукой и, приблизившись к
дому, обошел его, умыл на озере лицо. Окна Аннушкиной комнаты светились неярко - горела
настольная лампа. Кирилл забрался на сливной откос фундамента и осторожно глянул в
нижний глазок окна: в щелке между штор виднелась стена. Тогда он перебрался к другому
окну, но оно оказалось зашторенным плотно, без единого просвета. Стучать было опасно -
чего доброго, напугается, поднимет шум, поэтому Кирилл спустился на землю, прикурил
сигарету и загадал: если Аннушка выглянет в окно, пока он курит, то тогда он постучит.
Сигареты были американские, истлевали почти мгновенно - Аннушка даже не подходила к
окну. Кирилл смутно различал сквозь шторы ее силуэт за письменным столом. В комнате,
наверное, было тепло, тихо... Эх, постучать бы! Она бы отворила окно и впустила его, и
сегодня - именно сегодня! - свершилось бы то, что он оттягивал столько времени... Но она
спросит, почему ты забираешься в окно, почему не хочешь никого видеть, почему твой приезд
должен остаться в тайне? Можно сказать - хочу авантюры! Хочу приключений, романтики и
еще черт те чего. А потом что? Снова выбираться через окно, прятаться, скрываться?.. Нет уж,
лучше завтра утром перехватить ее по пути в институт, взять и увести в Москву. Вот это будет
похоже на авантюру! А лезть в собственный дом окольным путем, причем к своей собственной
невесте, - дурь, не авантюра, никто не поверит.
И все-таки не хотелось уходить от окна. Сигареты сгорали одна за одной - Аннушка не
чувствовала, что он близко. Он мысленно звал ее, пытался гипнотизировать, размахивал руками
- бесполезно. А в душе тихо назревала обида, к тому же вспомнилось ее последнее письмо, в
котором Аннушка рассказала ему об Олеге. В письме ничего такого не было, чтобы возбудило
ревность, напротив, он гордился ее верностью - она была согласна жить в общежитиях, только
чтобы рядом с ним! Однако сейчас обида потянула за собой сомнение - так ли теперь все, как
было? Вот уже час он стоит под окнами, а она хоть бы вздрогнула! Хоть бы на мгновение
откинула проклятую штору!
Это ее письмо оказалось роковым. Оно стало самым последним толчком, поднявшим его с
соломы в то утро четвертого октября...
Он снова встал на откос фундамента, подышал на стекло, позвал шепотом:
- Аннушка...
В комнате что-то упало. Кирилл насторожился, ожидая, что сейчас она подбежит к окну, и
готов был отпрянуть к стене. Однако шторы даже не колыхнулись. И вдруг откуда-то сбоку, из
темноты послышался отчетливый голос:
- Стой! Не шевелись!
Кирилл на мгновение замер, прильнув к стеклу, затем резко отпрыгнул в сторону, вдоль
стены, чтобы исчезнуть из круга света, падающего из окна. Мысль заработала трезво и четко.
- Стой, стрелять буду! - зычно рявкнул незнакомый голос.
Кирилл бросился в темноту. Шляпа слетела, и он на бегу хотел поймать ее, но рука
хапнула воздух. За спиной грохнул выстрел. Воронье разом взметнулось над лесом и заслонило
небо. Кирилл нырнул в молодые посадки и через несколько секунд был у стены института.
Прислушался - вроде бы никто не гнался, но возле дома слышались негромкие голоса.
- Ничего себе теплый прием, - пробормотал он, успокаивая дыхание.
Оставаться здесь было нельзя. Кружным путем он вышел на центральную аллею и
отыскал спрятанный чемодан. Воронье все еще кружило над Дендрарием, и пока оно не
расселось, следовало убегать, чтобы не попасть под новый "дождь". Он успокаивал себя
единственной мыслью, что сейчас отыщет гостиницу, снимет отдельный номер, запрется и
упадет в постель. Наутро же почистит костюм и плащ, перехватит Аннушку возле Дендрария, и
они немедленно уедут в Москву.
Поджидая автобус, он постоял в тени забора, огляделся - ничего подозрительного не
было. Шел только девятый час, однако автобусы ходили почти пустые. Он доехал до центра -
дальше оказалось не по пути - и пошел пешком к пешеходному мосту, за которым на берегу
была гостиница. В темноте он чувствовал себя свободнее, чем днем, и почти не оглядывался. В
сотне метров от центральной площади встречались лишь редкие прохожие, и всякая слежка
была бы сразу заметна. Он двинулся напрямую, дворами и неожиданно оказался перед домом с
мастерской на чердаке. В огромных окнах горел яркий свет.
А что, если Аннушка здесь? Включила дома настольную лампу, создала видимость, что
сидит за столом, сама же - сюда... Он отмахнулся от этих мыслей, однако решил зайти, чтобы
проверить: бывала ли Аннушка тут после того, как они расстались, или нет? Или действительно
верна так. что готова бросить дом, аспирантуру и все свои увлечения ради него?
Он поднялся к железной двери на чердаке и постучал.
- Кто там? - спросил недовольно старик через дверь.
- Вам привет от прекрасной незнакомки! - сказал Кирилл.
Старик открыл, смерил его взглядом и молча побрел вперед
- Узнали? - спросил на всякий случай Кирилл.
- У тебя очень выразительное лицо, - пробубнил старик, открывая расшатанную дверь
мастерской.
Пахнуло масляной краской, скипидаром и неожиданно - прелой соломой. Кирилл
пробежал глазами по стенам и на миг остолбенел: на мольберте стоял холст, заслоняющий
полмастерской. Картина была почти закончена - Аннушка лежала на куче соломы, заложив
руки за голову, и мечтательно смотрела в небо на парящих длиннокрылых птиц. Он не мог
ошибиться, он узнал бы линию ее тела из тысячи других...
Полотно заслоняло кровать под антресолью, и Кирилл, оставив чемодан, медленно
выступил из-за холста...
Вместо белого покрывала лежала желтая солома; на ней, заложив руки за голову,
безмятежно спала незнакомая девушка. Откинутые светлые волосы смешивались с соломой,
свисали с кровати. Она не походила на Аннушку, не было того изящества, совершенства
фигуры, и не было того целомудрия обнаженного тела: высокая грудь с розовыми крупными
сосками, проваленный живот, чуть угловатые бедра и даже ступни ног - все было наполнено
притягательной, плотской страстью. Хотелось не любоваться ею, а обладать...
Кирилл ощутил толчок внутреннего жара и отвернулся. Старик художник невозмутимо
работал - шаркал кистью о полотно, пританцовывал возле мольберта. Нет, эта девушка не
походила на Аннушку, но он почему-то рисовал ее тело! На холсте он словно укротил
сексуальность спящей до целомудренной чистоты, сгладил, размыл возбуждающие страсть
выпуклости тела и при этом возжег иной огонь - энергию красоты.
- Что, нравится? - спросил старик, занятый делом.
- Нравится, - сдержанно признался Кирилл. Он бросил кисть, вытер руки скомканной
газетой.
- Тебе сейчас все нравятся, - проворчал старик. - Возраст такой... Хороший возраст.
Это моя Надежда!.. Ну, где же прекрасная незнакомка?
- Не знаю, наверное, дома...
- Как это - не знаешь? - угрюмо спросил старик. - Увез мою незнакомку, разлучил
нас... Бросил, что ли? Или потерял?
- Неужели она сюда не приходила больше? - спросил Кирилл.
- Ага, значит, потерял! - чему-то обрадовался старик. - Ничего, в твои годы легко
терять и легко находить.
- А почему вы рисуете ее? - Кирилл встал напротив полотна. - Ваша натурщица
совсем другая. Здесь же... незнакомка.
- Так получается, - бросил старик и пошел наливать воду в чайник. - По-другому не
выходит... Какой нынче век, знаешь?
- Ужасный.
- Правильно, нынешний век - век жестокого романтизма, - определил он. - Или век
безжалостного реализма. Я несовременный художник, отсталый, консервативный... Поэтому
пишу женскую красоту, а не то, что вижу своими глазами. А истинную красоту ты у меня
отнял!.. Ладно, снимай плащ, будем пить чай. Кстати, где ты так уделался?
- Это меня уделали! - усмехнулся Кирилл.
- Погоди! - вдруг насторожился старик. - Повернись к окну! Лицом к окну!
- Зачем?
- Повернись!
Кирилл бросил плащ в угол и повернулся. Старик зашел с одного бока, с другого,
швыркнул носом.
- Я тебя вот так и напишу. Время есть?
- Сегодня?
- Вообще спрашиваю. Хотя бы два сеанса часа по три?
- Нет времени, завтра уезжаю, - сказал Кирилл.
- Тогда буду писать сегодня, согласен?
- Сегодня - пожалуйста! Вольный как птица!
- Не бойся, я напишу современный портрет, - успокоил старик. - Умрешь, а люди
посмотрят и скажут - это человек ужасного двадцатого века. Садись за стол, только лицом к
окну. Делай что хочешь, я тебе не помешаю. Только сначала поужинаем. Я с утра ничего не ел.
- У меня в чемодане случайно оказалась куча продуктов, - признался Кирилл. - Я
тоже с утра не ел...
- Чего же молчишь? Доставай!
Кирилл открыл чемодан и стал выметывать колбасу, банки с сосисками, булочки в
целлофане, печенье - то самое, что любила Аннушка. Старик это заметил, взял в руки
хрустящую пачку, повертел в пальцах, печально покачал головой - помнил...
- А виски? - Кирилл выставил бутылку. - Надо отметить век безжалостного
романтизма.
- Я не буду, - отказался старик. - А вот Надя выпьет. Она устала, видишь, как крепко
спит.
Кирилл опасался смотреть в сторону постели с соломой: неизвестно, что больше
притягивало взгляд - обнаженная спящая девушка или солома...
- Нельзя ли ее прикрыть? - спросил Кирилл.
Старик взглянул на него искоса и будто бы усмехнулся.
- Разбудить, а не прикрыть, - он потряс Надю за локоть. - Надежда! Вставай,
Надежда, не смущай молодого человека.
- Николаич, мы же договорились, - сонно и устало пробормотала Надежда. - Я после
ночной... Спать хочу.
- Знаю, милая, - виновато сказал старик. - Да вот пришел молодой человек, посмотри.
Она привстала, выглянула из-за полотна.
- Доброе утро, - склонился Кирилл. - Капитан Ерашов, честь имею!
- Капитан? - переспросила она. - Понятно... А я думаю, почему у него такое лицо?
- Какое - такое? - Кирилл резал колбасу. - Хотите сказать, выразительное?
- Мужественное, - обронила Надежда и потянула с веревки огромную шуршащую
цыганскую шаль. - Ты хочешь написать его, Николаич?
- Давно хочу, - признался тот. - Он завтра уезжает...
Она закуталась в шаль, сунула ноги в тапочки и вышла к столу.
- Прошу! - пригласил Кирилл, ощущая прилив жара от ее близости. - Хотите виски?
- С удовольствием, - Надежда села в кресло, посмотрела бутылку. - Вы что, капитан
дальнего плавания?
- Нет, я капитан Российской Армии!
- Ах, вы - военный! - засмеялась она. - А я думаю - почему такое лицо?
- Какое? Мужественное?
- Надежда, не шали, - предупредил старик. - Не обижай молодого человека.
- Николаич, разве можно обидеть капитана? - Надежда встряхнула волосы, выдернула
соломинку. - Он сам кого хочешь обидит, правда, капитан?
Кирилл подал ей фужер с виски.
- Да, это правда, - признался он. - Однажды я чуть не застрелил вашего художника.
- Вот видишь! - снова засмеялась Надежда. - А ты говоришь... Поэтому у вас,
капитан, лицо профессионального убийцы, если говорить с точки зрения безжалостного
романтизма. Ну а если обыкновенно, из соображений соцреализма - вы мужественный
человек. Ваш тип очень нравится женщинам, правда?.. Давайте выпьем!
- Тогда и я выпью, - вдруг сказал старик. - Молодой человек, ты хотел застрелить
меня из-за прекрасной незнакомки?
- Да, - просто ответил Кирилл. - Был момент... Теперь я глубоко раскаиваюсь.
- Прекрасно, капитан! - восхищенно промолвила Надежда. - Вы хотели убить его
из-за женщины? Николаич, я тобой горжусь!
- Я показывал тебе холсты, ты должна ее помнить, - старик выпил. - Теперь ни
холстов, ни прекрасной незнакомки...
- Да не кисни ты, Николаич! - подбодрила его Надежда. - И не скромничай. Если тебя
еще хотят застрелить молодые мужественные капитаны - все в порядке. И вообще, тебе
изменяет такт, господин живописец. В моем присутствии ты восхищаешься другой женщиной.
- Прости, Надя...
- Я тебе все прощаю, - улыбнулась она и погладила его руку. - Капитан, расскажите!
- Что рассказать? - невесело усмехнулся Кирилл. - Как я с кольтом поджидал у дома?
- Конечно! Я очень давно не слышала, чтобы убийство готовили из-за женщины, а не
из-за денег или мести. Это очень интересно! Вы очень ревнивый, да?
- Невероятно! - подтвердил он, веселея от ее любопытства и от виски. - А как все
ревнивцы, сначала совершаю действие и лишь потом думаю, сожалею, раскаиваюсь...
- Так почему же вы не застрелили Николаича? Не поднялась рука?
- Нет, поднялась, - соврал Кирилл. - Но кольт дал осечку. Патроны старые.
- Капитан, это не патроны! - воскликнула она. - Это рок! Художника хранит судьба. И
если хранит - значит, он еще для чего-то нужен на этом свете! Ты слышишь, Николаич?
- Слышу, - буркнул старик, доедая сосиску. - Ну, вы поговорите тут, а я буду
работать, ладно?
Он поставил на мольберт небольшую картину - портрет девушки, корявой рукой огладил
холст.
- Не записывай! - вдруг вскинулась Надежда. - Хороший же портрет!
- Не нравится мне, - проворчал он. - Не люблю его...
- Это что
...Закладка в соц.сетях
