Жанр: Драма
Возвращение каина (сердцевина)
...деть, и то колени упирались в стену. Кирилл ощупал голову - на
темени вспухла большая мягкая шишка, и было еще больно глотать: кадык на горле, казалось,
вмялся в горло.
- Ну гады! - с прежней яростью сказал он. - Ну сволочи!..
Хотелось курить, но карманы оказались совершенно пустыми. Даже ключи от квартиры
забрали. Как же, преступника поймали! Стрелка! Эта проснувшаяся в нем ярость была
непривычна тем, что как бы лишала его желания думать, вспоминать прошлое. Она будоражила
сознание, и хотелось только действовать, будоражить все, что его окружает. Кирилл стал
дергать и рвать наручники; их клыки все сильнее и сильнее закусывали запястье, до боли
стискивая кистевой сустав, а он продолжал рвать и этим удовлетворял свою страсть к
действию. "Хорошо! - злорадно думал он. - Очень хорошо!" Потом он начал бить в дверь
ногой, монотонно и упрямо, как маятник. Подошвы ног уже горели, когда охранник открыл
камеру.
- Чего стучишь?
- Тебя не спросил! Пошел отсюда! - заорал Кирилл.
Охранник молча вытащил из-за пояса дубинку, перехватил ее как лом и ударил в живот.
Кирилл согнулся от боли. Второй удар пришелся по спине, наискось - будто каленым железом
ожгло. Охранник хладнокровно затворил дверь, щелкнул замком.
Минут десять Кирилл дышал через раз, справляясь с болью. Затем медленно разогнулся,
вытер слезы о рукав плаща.
- Ну, сука!.. Хорошо!
И застучал снова, реже, но сильнее. Боль отдавалась в спине, но лишь добавляла ярости.
На этот раз дверь открылась неожиданно, так что Кирилл едва не вывалился из камеры.
Пришли двое, уже с дубинами в руках, и молча, без вопросов, начали молотить его прямо в
дверях. Кирилл хотел крикнуть - хорошо! - но от ударов по спине задохнулся. Тогда он
попытался перехватить дубинку, потянулся скованными руками и отлетел к задней стене. В
левом ухе хлопнуло, словно воздушный шар, и зазвенело.
- Хочешь - еще постучи, - спокойно бросил охранник и затворил камеру.
Онемевшее тело казалось чужим, неуправляемым, перетянутые руки посинели, но
распиравшая его ярость не угасла, а будто сжалась в комок и затаилась горящим красным
углем. Перед глазами возник афганец - тот самый, что рвался пострелять из танка и
карабкался на броню. Его так же били дубинами, а он не чувствовал боли, вертелся под ударами
как резиновый и что-то орал.
Вместе с бесчувственным телом очужело и время. Кирилл не помнил, не замечал его: ни к
чему стало знать, вечер сейчас или ночь и сколько он находится в этой камере. Ему было
хорошо, потому что уголь ярости вновь начал разгораться и притягивать к себе чувства. Вдруг
дверь открылась, и охранник - тот, что бил или другой: все они стали казаться на одно
лицо, - бесстрастно скомандовал:
- Выходи! Лицом к стене!
Кирилл вышел, разминая затекшие в неудобном положении ноги. Пристукнул каблуками,
словно хотел сплясать.
- Лицом к стене!
Похоже, охранники и вся служба безопасности насмотрелись американских боевиков про
полицейских и теперь до смешного копировали все их действия, команды, и потому их
поведение казалось ненастоящим, а голоса звучали как голос переводчика - развязно, нудно и
порой торопливо. Кирилл усмехнулся и выматерился с солдатской простотой - опять
нарывался, однако страж насильно приставил его к стене и наскоро ощупал одежду и карманы.
- Иди вперед!
Его привели в кабинет на четвертом этаже, посадили на стул перед пустым столом.
Поигрывая дубиной, охранник маячил за спиной, ждал хозяина. Не зря все-таки два года качал
мышцы! Небольшая прогулка по коридорам и лестницам восстановила нарушенное движение
мышц и их силу. Только бы сняли наручники, чтобы отошли руки...
Вошел хозяин - тонкий, узкоплечий человек в огромных очках, по пути к столу, хмуро
распорядился:
- Наручники снять.
Охранник разомкнул челюсти железных браслетов, козырнул и скрылся за дверью.
Кирилл усиленно растирал отекшие руки.
- Ерашов Кирилл Владимирович?
- Я! - откликнулся Кирилл.
- Руководство приносит вам официальные извинения за незаконное задержание, -
проговорил очкастый, глядя в сторону. - Вы сами виноваты. Нашего сотрудника смутило ваше
неадекватное поведение.
- Какое? - задиристо спросил Кирилл.
- Неадекватное! - раздраженно повторил очкастый. - Все, вы свободны. В соседнем
кабинете получите вещи, отобранные при обыске.
- Нет, погодите! - взъярился Кирилл. - Мне ваши извинения!.. Где тело моего брата?
Очкастый сжал губы, приблизился к нему вплотную:
- Нам это неизвестно.
- Вам все здесь известно!
- Не знаю, где тело вашего брата, - отчетливо выговорил очкастый. - Я не стрелял по
Белому дому. Вы - стреляли! Должно быть, и известно вам больше. Идите, ка-пи-тан...
Очки его словно увеличили ненависть в глазах, к нему, к Кириллу, ненависть, тяжелую,
как ртуть, и холодно застывшую. Она гасила его ярость сильнее, чем резиновые дубинки
охранников.
Может, и били его из ненависти...
Кирилл вышел из подъезда на пустую ночную улицу и только тут вспомнил, что еще
действует в Москве комендантский час и центр города наверняка кишит патрулями. И сразу
понял, что его специально выпустили ночью, чтобы подставить под дубинки ОМОНа. Кирилл
обернулся к зданию, погрозил кулаком:
- Хорошо!
И не скрываясь, побежал по тротуару. Москва, словно огромная рыбина, заглотившая
добычу, стояла на стремнине и слегка шевелилась жаберными крышками, пропуская воду;
стояла с остекленевшими глазами, прислушиваясь к своему чреву, где переваривалась
невидимая пища, где происходила незримая и мучительная работа. А мелкие рыбешки,
проплывая мимо, принимали ее за мертвый камень...
Кирилл бежал с ожиданием окрика "Стой!" либо выстрелов в спину, однако скоро стал
задыхаться - дубинки охранников не прошли даром. Он остановился, и приступ глубокого
астматического кашля скрутил его пополам. Отплевавшись, он с трудом унял его и вытер губы
- на ладони была кровь...
И эта своя кровь словно привела его в чувство. Он забрел в какой-то двор, протиснулся
между мусорных баков и сел на пустой ящик. Долго держался, чтобы не курить, и, едва
закурив, ощутил, как вместе с дымом закружился в легких щекотливый позыв к кашлю.
С окончанием комендантского часа он вышел на улицу, с трудом остановил машину и за
большие деньги поехал домой. Он чувствовал усталость во всем теле, а вместе с ним как бы и
ярость притомилась в крови и сознании. Он хотел только спать, а выспавшись, не знал, что
станет делать дальше. Привыкший все время думать о будущем, так или иначе рассчитывать
свой следующий шаг, сейчас он был лишен этой способности вместе с больной памятью
прошлого. Суть всей жизни очень емко укладывалась в текущую минуту, и она, как лучик
лазерного прицела, скользила в пространстве, выискивая цель.
Он едва поднялся на двенадцатый этаж: стариковские одышка и кашель мучили его на
каждом марше. Он открывал мусоропровод и сплевывал кровь. С ключами наготове Кирилл
подошел к своей двери и остановился.
На крашеной железной двери была надпись: "Здесь живет убийца".
Не веря глазам, он потрогал рукой буквы, написанные ярким суриком: краска еще не
просохла и липла к пальцам.
- Хорошо, - проронил он и сел на ступеньку лестницы.
И затылком почувствовал рдеющие красные буквы.
Частная машина, на которой он приехал сюда, стояла у обочины.
- Поехали? - спросил Кирилл.
- Поехали! - довольно отозвался частник и отщелкнул кнопку на двери. - Что, здесь
облом?
- Облом, - подтвердил он. - Гони к трем вокзалам.
- Что-то плохо выглядишь, командир, - посочувствовал частник, выруливая на
пустынную по?утреннему магистраль. - Не заболел?
- Нет, я брата убил, - признался Кирилл.
- Брата?.. Шутка, что ли? - натянуто улыбнулся частник. - Впрочем, да, по лицу
видно, убил кого-то...
Руки на баранке стали нервными, хотя он не показывал виду.
- Не бойся, тебя не трону, - успокоил Кирилл. - Свези на вокзал.
- Да уж не убивай, - попросил частник. - Я извозом промышляю... От нужды, трое
детей, жена по сокращению... Вообще-то я кандидат технических наук, в оборонке работал. Не
"жигуль" этот - с голоду бы сдохли... Я утром выезжаю - жена целый день трясется. Сейчас
многие убивают, сажать страшно... Посадишь и сам трясешься.
- Не трясись, не убью, - еще раз заверил Кирилл. - И заплачу. У меня денег много.
- Затрясешься тут, - один глаз его смотрел на дорогу, другой на Кирилла. - Затылок
холодит...
- Если боишься - высади...
Он мгновение подумал и уже ногу сбросил с педали газа, однако вновь наддал.
- Ладно... Сколько заплатишь?
- Двести.
- Свезу, командир, - согласился частник. - За что брата-то...
- Ни за что...
- Сейчас много ни за что убивают. Человеческая жизнь потеряла свою цену. Когда жизнь
дорожает - человек дешевеет. При коммунистах люди дороже были. Чуть какого диссидента
еще только арестуют - на Западе визгу! Американцы готовы авианосец к нашим берегам
поставить. Тоже ценили наших. А теперь вон средь бела дня из орудий расстреливают - хоть
бы кто слово сказал. Полная поддержка. Мусор у нас стал, а не народ.
- Это я стрелял, - признался Кирилл.
- Где - стрелял? Куда?
- По Белому дому, среди белого дня...
Частник недоверчиво посмотрел, покачал головой, пожал плечами:
- Не пойму никак... Шутишь или нет?
- Спать хочу, - вдруг сказал Кирилл. - Глаза закрываются...
- Лучше поспи! - одобрил частник. - А то я от разговоров вспотел весь...
Он дотерпел все-таки до вокзала, рассчитываясь, сказал осмелевшему частнику:
- Фамилия моя - Ерашов, запомни. Потом, когда станет все известно, обязательно
услышишь. Детям расскажешь - убийцу подвозил.
- Запомню, - пообещал тот, защелкивая дверь.
В электричке лучик прицела скользнул по головам пассажиров и угас.
Его разбудила какая-то женщина. Электричка стояла на городском вокзале, мгновенно
перемещенная в пространстве. Кирилл вышел на перрон, зажмурился от яркого солнца и,
смаргивая солнечные зайчики в глазах, побрел по направлению к Дендрарию. Только сейчас
боль в избитом теле начала проявляться всей своей тяжестью. Каждое движение отдавалось в
позвоночнике и вспухшем левом ухе, однако он, как мазохист, повторял про себя единственное
слово - "хорошо!".
Вдруг кто-то окликнул его по имени. Слышало только правое ухо, и потому он не понял,
откуда зовут.
- О! Не обозналась! Кирилл! - Перед ним оказалась та рыжая девушка с косинкой в
глазах, которая купалась с ними в ночь перед крещением Аннушки. И вместе со всеми топила
его, играя в русалок.
Он смотрел то в один ее глаз, то в другой и не мог понять, который косит и который
смотрит прямо.
- Ты почему такой хмурый, Кирилл? - спросила она. - И бледный какой-то... Ах да,
ты же расстался с Аннушкой!
- Откуда ты знаешь?
- Я все про тебя знаю! - засмеялась рыжая и взяла его под руку. - Ну, не переживай!
- Ну откуда ты знаешь? - Кирилл остановился. - Кто тебе сказал?
Она потянула его вперед, сообщила доверительно:
- Я с того самого дня, вернее, ночи слежу за тобой.
- А, понял, - обронил Кирилл.
- Ничего ты не понял! - засмеялась она. - Хочешь, развею твои печали? И тоску
разгоню? Хочешь снова почувствовать жизнь во всех красках?
- Хочу, да поздно, - признался он.
- Ничего не поздно! - с многозначительной улыбкой заявила она. - Пошли со мной!
- Купаться?
- Брр! Купаться сейчас холодно!.. Хотя можно! Если тебе это поможет!
- Не поможет, - вымолвил Кирилл. - Я знаю, кто ты.
- Кто? - Глаза ее разбежались от любопытства.
- Ведьма.
Она счастливо рассмеялась.
- Ты не оригинален! Мне это говорили!.. На самом же деле я добрая фея и являюсь к
людям, когда им тяжело. Смотри! У меня же солнечный цвет волос! Смотри, какие они
прекрасные! - Она сдернула берет, и тугой свиток волос мгновенно рассыпался по плечам и
лицу. Они были действительно прекрасные - яркие, огненные и блистающие; они горели на
солнце большим веселым костром без единого дымного следа, словно артиллерийский порох.
- А косые глаза, между прочим, - без комплексов, заразительно смеялась рыжая, - для
того, чтобы видеть все вокруг. И потому я - всевидящая! Хочешь, я посмотрю твое будущее?
- Не хочу, - вымолвил Кирилл.
- Знаю, почему не хочешь. Считаешь, что его нет, - заключила она. - Но будущее у
тебя есть! Я тебе подарю его. Бескорыстно, потому что я - добрая фея.
- Подари, - попросил он. - Но ты же не избавишь меня от прошлого.
- А поцелуй меня? - игриво сказала она и, подставив губы, прикрыла глаза.
Кирилл взял ее за плечи, приблизил к себе и на мгновение залюбовался ею: опущенные
веки скрыли косоглазие, и лицо ее стало очаровательным. Но вдруг сквозь приоткрытые губы
высунулся ее красный язык, удлинился до невероятных размеров и стал искать его губы.
Кирилл оттолкнул ее, попятился и побежал.
- Напрасно! - засмеялась она в спину. - Без меня ты избавишься и от прошлого, и от
будущего!
Она завела его в какое-то незнакомое место - деревянные дома, тротуары, картофельная
ботва на плетнях. Прежде чем выбраться, Кирилл поплутал по закоулкам и неожиданно
очутился перед знакомым железобетонным забором институтской конефермы. За ним высились
полуобнаженные кроны деревьев Дендрария.
Он шел по центральной аллее. В полном безветрии с дубов неслышно облетала золотистая
листва, лес был светлый, пронизанный солнцем и каким-то покойным торжеством. Справа он
услышал звон воды и будто зачарованный этим единственным звуком пошел на него.
Из пня поваленного Колокольного дуба бил фонтанчик. Кто-то вырубил, а точнее, хотел
вырубить чашу - ножка ее была не обработана, но уже намечен ее контур, опирающийся на
огромные, в обхват, корни. Под корнями земля была аккуратно забетонирована, тоже в виде
чаши, и обе они - деревянная и бетонная, были вровень с краями наполнены водой. Тонкие ее
струйки равномерно срывались с краев, и бесконечный звон их далеко разносился в
прохладном осеннем воздухе.
Вода из бетонной чаши стремительно уходила в крупный, ноздреватый песок.
В нижней, бетонной чаше Кирилл вымыл руки и лицо, попил из деревянной.
- Хорошо, - проронил он, чувствуя облегчение.
Поверженный Колокольный дуб лежал как каменная гора. Обрубленные ветви валялись в
стороне и казались чужими. От ствола была отпилена огромная и плоская чурка со старыми
следами топора и уложена на землю, как курган. Свежий спил был довольно ровным, и от
красноватой сердцевины, как от солнца, во все стороны разбегались золотистые лучи. Кирилл
ощупал шероховатую древесину, попробовал посчитать годовые кольца, но тут же сбился со
счета: в глазах рябило от прожитых деревом лет...
Дома его не ждали. Он вошел через боковой вход, почему-то не запертый, и напугал
Екатерину.
- Господи!.. Неужели тебя отпустили?
- Отпустили, - проронил он.
- Ну, снимай плащ... Аннушка заболела!
- Где она?
- У себя, - пугаясь его вида, махнула рукой Екатерина.
- Алешу... не нашла? - сдерживая подступающий кашель, спросил Кирилл.
- Нет, не нашла...
Не раздеваясь, Кирилл вошел в комнату Аннушки. Она лежала в постели, голова на
высоких подушках, в руках какая-то книга в мраморном переплете.
Восстановленная статуя Афродиты стояла в углу, лицом к стене...
Мгновение они смотрели друг на друга, но вот магнитное поле взглядов распалось и
перестало существовать.
- Прости меня, - сказал тихо Кирилл, глядя в пустое пространство. - Я вернулся...
Тебе больно?
- Ничего, я скоро встану на ноги, - сдержанно проговорила она.
- Я тоже встану.
- Конечно, встанешь, Кирилл.
Он посмотрел в спину Афродиты и сказал в ее же сторону:
- Ну, я пойду. День сегодня хороший...
- Ступай, - она прикрыла лицо книгой в мраморном переплете.
Кирилл осторожно затворил за собой дверь, постоял минуту и пошел в парадную залу.
Там никого не оказалось. Куда-то исчезла старинная мебель, и лишь камин глядел на него
черным зевом. Кирилл посидел возле него на стуле, посмотрел на черные, подернутые
холодным пеплом угли и тихо пропел:
- Гори, гори, моя звезда...
Замолк и сунул руки в карманы - было холодно. Пальцы нащупали ключи от квартиры.
Кирилл вынул их, позвенел, как колокольчиком, и бросил в камин. Пепел взвихрился и унесся в
трубу.
Потом он встал, откинул спинку дивана и сунул руку в нишу. Рукоятка кольта почему-то
показалась ему теплой, нагретой чьей-то рукой. Он достал обойму - тупо блеснул последний
патрон. Утопленный пальцем, он подпрыгивал словно живой и встал на место. Кирилл спрятал
пистолет в карман и, придерживая его, чтобы не перекашивало тяжестью плащ, скорым шагом
двинулся на ерашовскую половину. В коридоре на его пути стояли племянники.
- Мы тебя помиловали, - серьезно сказал Колька.
- Вот тебе копия указа нашего, - Мишка подал скрученную в трубку бумагу.
- Простите меня, - сказал Кирилл, принимая свиток.
- Сказано же - помиловали, - с достоинством подтвердил Колька. - Читай указ.
Племянники удалились в свою комнату, храня какое-то спокойствие и терпение.
Кирилл зашел на кухню к Екатерине. Она сидела за столом и перебирала рис,
рассыпанный на клеенке. Пальцы двигали зерна, а глаза смотрели куда-то мимо, в пустоту.
- Где же... батя? - спросил он.
- А?.. А, они недавно в город ушли, - очнулась Екатерина. - Подавать заявление в
загс.
- Заявление?
- Да... Они же не расписанные живут. Ты раздевайся, скоро обедать будем.
- Хорошо... - проронил он. - Я пойду пока, погуляю. Солнце на улице.. Прости меня,
Катя.
- Что? - Пальцы ее замерли над рисом.
- Прости меня...
- Ага, - невпопад проронила она. - Столько камешков в зерне...
Кирилл вышел из дома, осмотрелся и прикованный золотистым бором на той стороне
озера решительно направился к нему низким берегом с космами плавающей осоки. Побродив
среди сосен, он наткнулся на проселок среди звонкого, голого леса и непроизвольно побрел
вглубь. Идти было хорошо: мягкая листва шуршала под ногами, взгляд спокойно плавал по
тихому морю неподвижного воздуха в голубеющем небе, и судорога кашля не скрадывала
больше полегчавшего дыхания.
Он не заметил, как извилистый проселок исчез из-под ног, и кругом оставался один лишь
просветленный и торжественный лес. Он брел зигзагами, иногда кружил на одном месте или
около понравившегося дерева; он не думал, куда идет и зачем, и потому не заботился об
ориентирах. Сейчас он не ощущал ни прошлого, ни будущего...
А солнце, зависнув над головой, как сердцевина Колокольного дуба, катилось следом по
свежему спилу неба.
Но вдруг впереди, совсем близко, он увидел девушку с лошадью и скорее угадал, чем
узнал, жеребчика.
- Ага? - позвал он. - Ага!
Жеребчик остановился, повернул голову назад, однако девушка взяла его за гриву и
повлекла вперед. Они уходили и медленно растворялись в пространстве леса. Кирилл
торопливо пошел за ними, однако никак не мог догнать: силуэт лошади среди деревьев и
фигурка девушки казались призраком, ибо появлялись то впереди, то сбоку, всякий раз
внезапно меняя направление.
Он остановился среди старых, багровых осин, вздохнул глубоко:
- Господи! Как мне хорошо!
Стараясь не стряхнуть с себя это ощущение, он медленно достал кольт и выстрелил себе в
висок.
Жеребчик вскинулся на дыбы и, вторя эху выстрела, пронзительно заржал. Потом
заплясал, закружился на месте, взрывая копытами мягкую лесную землю. Сквозь тонкую кожу
на морде проступили вздутые кровяные жилы.
- О-оп, о-оп, - пропела конюшица. - Что вскипятился? Выстрелов не слышал?
Привыкай...
Жеребчик встал мордой в сторону, откуда прозвучал выстрел, насторожил уши.
- Где стреляют, туда нам нельзя... Ну, пойдем землянку копать? - Она взяла за
гриву. - Скоро зима, выпадет снег. Будет красиво, но холодно.
Он послушался, однако шел и все время поворачивал голову назад, стриг ушами, хотя в
лесу вновь установилась звонкая, как воздушный шар, тишина. На мысу материкового берега
под огромными старыми соснами была почти отрыта просторная землянка. Яма была много
глубже человеческого роста, но конюшица вошла в нее сквозь щель, прорытую в берегу, и
стала равномерно вышвыривать лопатой песок. Жеребчик встал на край ямы и, сторожа уши,
начал отгребать землю: его смущала и манила та сторона, откуда стреляли. У конюшицы скоро
замерзли ноги на сырой земле. Она выбралась наверх и, разворошив головни кострища,
подбросила сучьев. И пока они разгорались, стояла босыми ногами в золе и жмурилась от
блаженства.
Жеребчик же вновь заметался, выписывая круги под соснами, зафыркал от возбуждения и
ощущения неведомой и незримой человеку опасности.
- Что там? Ну что ты разволновался? - спросила конюшица.
Жеребчик побежал по направлению выстрела, остановился, позвал ее тонким ржанием,
похожим скорее на стон.
- Хорошо, посмотрим, - согласилась она и босая легко побежала по мягкой павшей
листве.
Под старыми осинами жеребчик заволновался сильнее, взбил копытами землю,
отфыркивая запахи. Конюшица остановилась рядом с лежащим человеком. На багровых
листьях совсем не было видно крови; она как бы смешалась и растворилась в осенних красках.
Она присела у головы, погладила волосы.
- Да, брат, холодно тебе будет зимой...
Жеребчик не хотел, но шел к поверженному человеку. Ноздри улавливали
отвратительный дух смерти, и бушующая в теле жизнь выбрасывала его назад.
- Не видел мертвых? - спросила конюшица. - Смотри... Люди тоже могут, как кони,
умирать на бегу... Ты постой тут, я за лопатой схожу. Надо и ему землянку вырыть,
замерзнет...
Она принесла лопату и принялась рыть яму прямо там, где человека застигла смерть.
Пообвыкнувшись, жеребчик осторожно подошел и стал отгребать выброшенную из могилы
землю.
- Здесь не надо, - сказала конюшица. - Мы его потом землей покроем, так ему теплее
будет.
Конюшица копала долго, пока не зарылась в землю по плечи. У нее опять мерзли ступни
ног: солнце кое-как согревало палые листья, но земля под ними была уже сырая и холодная.
Потом она спустила мертвого в яму, удерживая его за руки, столкнула туда же пистолет и
присыпала листьями, словно багровым покрывалом.
- Вот теперь давай зарывать, - сказала она жеребчику и взялась за лопату. - Земля
легкая, ему хорошо будет. А сверху присыплет листьями, потом снегом укроет. На будущий год
опять все повторится... Когда человек один остается, ему всегда хорошо.
Черно-багровая, смешанная с листьями земля бесшумно осыпалась в яму...
15
Кирилла прождали до позднего вечера, однако ни в этот день, ни на следующий он не
пришел. Теряясь в догадках, но уже привыкшие к его внезапным приездам-отъездам, домашние
продолжали ждать, ибо ничего другого в их положении не оставалось. А еще через день
Аристарх Павлович с Валентиной Ильинишной расписались в загсе, просто, без торжества, без
музыки и шампанского. И в этом тоже была своя прелесть, поскольку тихая эта свадьба
походила на молчаливые их прогулки по аллеям Дендрария, когда, взявшись за руки, они могли
часами просто бродить по заповедным местам. И не обронив ни слова, они наслаждались
общением: одновременно грустили и одновременно смеялись, а если между ними проскакивала
искра, что случалось редко, то и сердились друг на друга одновременно и молча. Это их
общение напоминало немое кино, где все выражалось жестом, танцем, движением руки или
глаз. Они словно боялись расплескать словом свою любовь и держали ее в руках, как яйцо, под
хрупкой скорлупой которого таилась загадочная, неподвластная разуму жизнь.
Ко всему прочему, в доме опять был траур, чтобы играть шумную свадьбу.
Но когда они вернулись из загса, Екатерина накрывала стол в парадной зале. Тут было все
- цветы, шампанское, молочные поросята, суровая водка местного разлива и рисовая кутья с
изюмом.
- К месту ли это, Катя? - смутился Аристарх Павлович.
- А почему нет? - вздохнула она. - Нам придется примирить тризну и свадебный пир.
На войне как на войне...
Затопили камин, и здесь, у огня, поминали и поздравляли, желали счастья и земли
пухом... И часто прислушивались, не идет ли кто, и озирались на дверь - не отворится ли, не
войдет ли тот, кого ждали и кого искали.
В самый разгар застолья пришел Олег. Спел заздравную, прочитал заупокойную, выпил
шампанского и водки, затем отозвал Аристарха Павловича на улицу и неожиданно попросил:
- Дай мне пистолет. Я видел, у тебя есть, отец.
- Зачем тебе пистолет? - насторожился Аристарх Павлович.
- Я уйду с ребятами.
- Куда? Защищать Белый дом?
- Я уже защищал его однажды, - вымолвил Олег.
- Так куда же? В партизаны? В подпольщики? - Аристарх Павлович посуровел. -
Хватит старшего с младшим, голову и хвост обрубили. Мало крови? Не настрелялись?..
- Змея еще жива, отец... А умирающий гад больно кусает.
- Кусает... Да только себя за хвост, если ее не трогать.
- Что же, сидеть и ждать? Но сколько? И чего?
Аристарх Павлович увидел гроб, стоящий на лесах, подтянулся, задвинул дальше, чтобы
не бросался в глаза.
- Теперь уж недолго осталось. На крови долго никто не сидел, и раненая змея живет
лишь до рассвета.
- А рассвета может и не быть! - страстно сказал Олег. - Семьдесят лет ждали, но чуть
блеснуло, и снова мрак. Ты знаешь, насколько он, отец?
Над Дендрарием густо гремел и кувыркался вороний крик. Стаи кружились в небе, словно
хлопья сажи над пожарищем, рассаживались плотно, крепко - будто вливались в голые сучья
деревьев.
- Не знаю, - проронил Аристарх Павлович. - Думаю, до весны. Медведь весной из
берлоги поднимается. Не будите его раньше - всем беда будет. И самому медведю.
Олег послушал гомон черного воронья, помотал головой:
- Все равно уйду, отец! Я решил. Дай пистолет.
- Если решил - иди. Только пистолета тебе не дам. У тебя крест есть, иди с крестом.
- Нет, довольно! Я уже пробовал кидать мячики... Пересвет с крестом был и с копьем!
Аристарх Павлович схватил его за грудки, притянул к себе:
- Вспомни! Вспомни, против кого стоял Пересвет? И против кого ты собираешься
встать?!
Оттолкнул, отвернулся.
- Прости, отец... Береги Аннушку. Не отпускай ее от себя.
- Да как же я вас удержу всех?! - закричал Аристарх Павлович. - Не успели собраться,
а уж снова нет никого!
- Ничего, корешок останется! - уже издалека крикнул Олег. - Аннушку береги! И дом!
А мы - навоз, в землю уйдем!..
Он еще
...Закладка в соц.сетях
