Жанр: Драма
Возвращение каина (сердцевина)
....
- Я прошу вас, Вера Владимировна! - прикрикнул щуплый. - Прошу, помолчите! Я
буду вынужден выпроводить вас из машины!
- Ради Бога! - воскликнула Вера. - Я с удовольствием покину вашу костоломню. Но
прежде верните мне документы и пистолет.
- До конца операции я не могу сделать этого! - Щуплый выходил из себя.
- В таком случае терпите! - отрезала она. - Я вытерпела обращение ваших мясников.
Я, женщина! А вы - полковник! И наверное, считаете себя мужчиной.
- Я извинился перед вами за действия группы захвата! - отпарировал тот. - И вам
известно, что они поступали согласно инструкции.
- Мне плевать на ваши извинения и инструкции! - взвинтилась Вера. - Сквозь зубы не
извиняются перед оскорбленной женщиной! Вы же офицер! Хоть и служите в жандармском
управлении.
И еще одно неожиданное обстоятельство понял для себя Аристарх Павлович: Вера могла
говорить ему что угодно, даже оскорблять его. И не только потому, что женщина и
пострадавшая сторона. Она, заместитель мэра города Санкт-Петербурга, и этот полковник были
свои. Они давно играли в одной команде, возможно, состояли в одной партии и если не были
знакомы с друг другом лично, то наверняка у них были общие знакомые. И похоже, они в этом
уже разобрались, признали друг друга и проверили друг друга, но ситуация на какой-то момент
развела их. Аристарх Павлович слушал перепалку и только убеждался в своем открытии.
Слесари, несколько оробевшие перед щуплым полковником, теперь с любопытством
следили за пикировкой и молча восхищались, как баба кроет мужика, большого начальника.
- Не бойтесь, полковник, я не пойду на вас жаловаться официально, - продолжала
Вера. - Но если вы при мне не разоружите и не сорвете погоны с того дегенерата, который
меня обыскивал, я найду возможность сама наказать его. И вас вместе с ним! Ну что вы
улыбаетесь?
- Я не улыбаюсь! - раздраженно бросил щуплый. - С чего вы взяли, что я улыбаюсь?
На рулежной дорожке показалась милицейская машина, притормозила рядом. Из нее
появился милицейский подполковник и мужчина в гражданском, побежали к будке "ГАЗ-66",
однако щуплый вышел им навстречу. Говорили о чем-то быстро, короткими фразами и очень
озабоченно. Тем временем Вера снова обняла Аристарха Павловича, стала ласкаться к нему,
потерлась о бороду щекой, и он услышал наставление:
- Боевиков не видел... Подозревал, кто-то есть... вещи пропадали, продукты... сторожа
ночью в бункере нет... где скрывались, не знаешь... заставь самого сказать где...
Она успевала еще стрелять глазами в сторону слесарей, присматривать незаметно за
щуплым на улице, играть испуганную женщину, ищущую защиты: она была змеей, способной
вывернуться из любого положения.
- Нажмет обо мне - мы любовники... Алеша был против, - прошептала телеграфом
она, прежде чем щуплый поднялся в будку. И не отпрянула, а продолжала ласкаться, щекотала
волосами висок.
Что-то у них не ладилось. Щуплый вернулся мрачным, и это вдохновило Аристарха
Павловича: похоже, офицеры выскользнули. Милицейская машина помчалась к входу в бункер,
а на ее место подъехала еще одна машина ОМОНа.
- Пересядете в ту машину, - приказал щуплый слесарям.
Едва они сели в будку, машина понеслась в сторону железной дороги. Тем временем от
бункера вернулась милицейская, и щуплый пересадил Аристарха Павловича, оставшись с
Верой. Все эти манипуляции показались вначале странными, но едва Аристарх Павлович сел на
заднее сиденье - все стало ясно: их разделили для допросов. Гражданский из милицейской
машины был мягче и степенней. И тут Аристарх Павлович поразился, насколько точно Вера
продиктовала ему основные вопросы и ответы. Это была оперативная служба, и допрос
ориентировался на то, чтобы выяснить подробности о скрывающихся и установить
причастность к ним самого Аристарха Павловича. Потом их с Верой вдруг поменяли местами, и
Аристарх Павлович оказался перед щуплым. И опять начались те же вопросы, только в разном,
разбросанном порядке. Отвечая, он неожиданно заметил пистолет, лежащий на полу под
сиденьем напротив. Еще недавно его там не было... Аристарх Павлович мог незаметно
пододвинуть его ногой и взять в руки, однако он подобрал ноги и засмеялся:
- Да! Наловите вы преступников... Откровенно сказать, я бы вас в личную охрану не
взял.
- Позвольте узнать почему?
- А у вас вон пистолеты валяются по углам, - он указал пальцем.
Щуплый поднял пистолет, резко распахнул дверцу и позвал подполковника из
милицейской машины, похоже, командира ОМОНа, и стал распекать. Это была провокация,
изобретенная на ходу, грубая, но Аристарх Павлович понял другое: его старались поймать на
чем угодно, зацепить на любую приманку, причем хотели сделать это быстро, чтобы уже не
выпускать на свободу.
За свои пятьдесят три года он ни одной минуты не был под замком, даже в армии не сидел
на "губе". Он не знал, что такое неволя, и лишь однажды видел во сне, что его посадили в
тюрьму, что сидит он очень долго и остается один, когда всех выпускают. И самое страшное,
что не знает, когда его посадили, за что и на какой срок.
День уж клонился к вечеру, а у облавщиков по-прежнему что-то не получалось. На летном
поле появилось еще две милицейские машины и "скорая", куда посадили омоновца с
перебинтованной ногой. Допросы прекратили, начальники в гражданском заметно нервничали,
то и дело лезли в машину с антенной и отдавали какие-то распоряжения омоновцам. Веру
наконец посадили в будку к Аристарху Павловичу и, оставив одних, заперли на ключ.
Она прислонилась головой к его плечу и уже не ласкалась - не было нужды. Лицо ее
отяжелело, и маленькие кулачки с ободранными козонками больше не разжимались.
- Теперь я понимаю Алешу, - тихо проговорила она незнакомым, сорванным
голосом. - Какое уродство выросло на нашей совести! Ничего не забуду... Они сегодня
посеяли ветер. Теперь мой черед настал кинуть мяч...
Она говорила так, словно выносила приговор, не подлежащий обжалованию. Наверное, в
жизни никто так тяжело не оскорблял, не унижал ее достоинства, не швырял на бетон и не
приставлял автомат к затылку. И обида была настолько велика, что Вера едва сдерживалась; ее
изощренный ум и профессиональная хватка не позволяли мгновенно взорваться и пойти на
обидчика с открытым забралом. Видимо, она сейчас утешалась и жила местью. И можно было
представить, каковой станет эта месть...
С сумерками на аэродроме засверкали сигнальные ракеты. Щуплый полковник вошел в
будку машины и, не скрывая своего недовольства, уперся взглядом в Аристарха Павловича.
Тяжелая ненависть и улыбка на губах делали его страшным. В тот же момент Аристарх
Павлович понял, что его уже не отпустят.
- Подождите нас здесь, Вера Владимировна, - сказал щуплый. - А мы еще побеседуем.
Похоже, Вера, занятая своими мыслями, не уловила опасности, грозящей Аристарху
Павловичу, что, впрочем, было хорошо. Он склонился, поцеловал ее в лоб и вышел из будки
вслед за щуплым. Его отвели за милицейскую машину, обыскали еще раз и посадили в
зарешеченный задний отсек.
Машина тут же круто развернулась и помчалась по взлетной полосе...
Целый день они не отходили от землянки - лес наполнился чужими людьми,
устрашающими криками и стрельбой. Они прятались за толстыми соснами, когда же треск
автоматных очередей приблизился, забрались в землянку, устланную мхом. Толстый слой песка
над головой и темень заглушили все звуки. Однако жеребчик и в этой земляной норе что-то
слышал - волновался и прядал ушами. Потом они выбрались наружу, конюшица раздула огонь
и стала печь картошку, добытую в овощехранилище. И тут к ним подбежала огромная немецкая
овчарка с металлическим ошейником.
- Иди к хозяину, - миролюбиво сказала ей конюшица. - Здесь никого нет. Видишь -
пусто, только огонь горит. А людей нет.
Овчарка понюхала воздух, покружилась между соснами и, не издав ни звука, скрылась в
лесу. С сумерками все стихло, и наступил тот краткий и благодатный миг, что бывает поздней
осенью, когда нагретая солнцем земля и листва начинает отдавать тепло. Его бывает очень
мало, но в холодеющем пространстве умирающей природы оно ощущается ярко и напоминает
тепло от рук.
Застоявшиеся ноги жеребчика требовали простора, он плясал от возбуждения и норовил
увлечь конюшицу на аэродром, однако та упрямо шла в глубь леса.
- Не ходи туда, - увещевала она. - Там люди. Вот когда уйдут - пойдем на скачки.
Они медленно брели в синеватом вечернем воздухе, но благодатный миг был безнадежно
испорчен: запах сгоревшего пороха перебивал все другие. Он стелился над землей, неразрывно
связавшись с воздухом и теплом, и теперь требовался хороший ветер, чтобы продуть и очистить
от него лес. Вдруг жеребчик встал на дыбы, резко отскочил в сторону и, фыркая, взбил землю
копытом. Под деревом, лицом вниз, лежал человек, едва различимый на палой листве.
Пятнистые одежды скрывали его от глаз и как бы растворяли в пестроте осеннего леса, однако
смерть все равно заметила его, ибо от нее не спасал даже самый изощренный камуфляж.
Конюшица склонилась и потрогала его руки, сжимающие автомат: металл и человеческая
плоть были одинаково холодными и твердыми. Потом она принесла лопату и стала рыть
землянку рядом с убитым.
- Ничего, и тебе вырою, - приговаривала она. - И ты зимой согреешься. Сверху тебя
присыплет листьями, потом снегом... Ничего!
Жеребчик помогал ей закидывать яму землей. Он стал привыкать к мертвым, и хотя его
будоражило ощущение смерти, однако он понимал, что эти холодные, неподвижные люди уже
не представляют опасности и не могут принести вреда. Когда они схоронили человека, совсем
стемнело, листва отдала накопленное за день тепло, и босые ноги чувствовали холод и сырость
земли.
- Пойдем домой, - сказала конюшица. - Веди меня.
Жеребчик прекрасно видел в темноте и очень просто ориентировался в ночном лесу.
Конюшица шла за ним, держась за мягкий, ухоженный хвост, а он ступал осторожно, чтобы не
бить ветвями позади идущего. Но скоро жеребчик внезапно встал и насторожился, поводя
ушами, - впереди был живой человек.
- Ну, ступай, ступай, - конюшица подергала хвост. - Чего ты испугался?
Жеребчик лишь тянул ноздрями воздух и вздрагивал кожей, будто сгоняя оводов.
Конюшица пошла вперед, а он нехотя и напряженно потянулся следом, готовый в любое
мгновение порскнуть в сторону.
- Кто здесь? - вдруг послышался голос из тьмы.
- Это я, - отозвалась конюшица.
- Стоять! - приказал невидимый человек. - Оружие на землю!
- У меня нет оружия, - сказала она, не останавливаясь. - Вот только лопата, землянки
копать.
За толстой колодиной лежал человек в белой каске, закованный в тяжелые, как панцирь,
одежды.
- Что ты делаешь ночью в лесу? - спросил он.
- Землю копаю.
- Кто еще с тобой? Кто за спиной прячется?
- Жеребчик!
Человек положил автомат, уронил голову.
- Я ранен... Иди на аэродром, сообщи обо мне.
- Там люди, - сказала конюшица. - А я боюсь их. И мой жеребчик боится.
- Я сотрудник отдела милиции особого назначения! - прикрикнул он и помолчал от
слабости. - Ты обязана выполнять мои требования.
Конюшица с трудом опрокинула его на спину. Человек застонал: вся одежда пропиталась
кровью, ноги не двигались.
- Теперь я в лесу живу, - сказала она. - На воле...
- Разведи огонь, - вдруг жалобно попросил он. - Я замерзаю.
- У меня нет спичек...
- Возьми в кармане зажигалку.
Она расстегнула застежку кармана на его коробчатой одежде и вместе с россыпью
патронов выгребла зажигалку. Нарвала бересты, вислого мха с нижних ветвей деревьев и
запалила костер. Пламя высветило молодое, изможденное болью лицо. Пока конюшица
собирала в потемках дрова, человек отогрел над огнем руки; тело же его била крупная дрожь.
- Спаси меня, - он заплакал. - Я истекаю кровью... Замерзаю!
Конюшица с трудом освободила человека от тяжелого панциря.
- Так тепло одет и замерзаешь... А мне вот и босой тепло.
- Эта одежда не греет...
- Зачем же ее надевать, если не греет?
- Она защищает от пули... Это бронежилет.
- Что же не защитила? - Конюшица расстегнула тяжелый окровавленный бушлат,
куртку и наконец добралась до раны. - Нечем и перевязать... Разве что мхом?
- Большая рана? - спросил он со страхом.
- Ма-аленькая, - она рвала мох и оттирала от крови вспухший живот. - Будто на
сучочек наткнулся..
- Почему же ноги не слушаются? Почему встать не могу?
Конюшица положила его на бок, и кровь из живота потекла, как из бурдюка. Завернула на
спине одежду - на позвоночнике возле поясницы налился огромный пухлый синяк.
- Я выживу, да? - спросил он с надеждой.
- Конечно, - заверила конюшица. - Не умрешь же ты от такой крохотной раны. Сейчас
присыплю ее золой, приложу мох, и к утру заживет.
- Пить хочу...
Она стала выдавливать из мха капли воды ему на губы, он просил - еще! еще! - но
много ли надавишь? Однако человек и этому был рад, слегка оживился:
- Тепло стало... Кто ты? Ты не из Белого дома?
- Нет, я из землянки.
Жеребчик чуть осмелел и вышел в свет костра. Он ревновал конюшицу, что она
ухаживала за человеком - чистила ему кожу, гладила гриву и челку, и чувство это было
сильнее, чем страх.
- Конь! - тихо изумился человек. - Какой красивый конь!.. А я в школе сочинял песни
и пел под гитару. У меня была песня про коня.
- Спой, - попросила она. - Если можешь.
Он подумал, пошевелил губами и обескураженно сказал:
- Не помню... Забыл. Все забыл. Но помню - была...
Жеребчик, будто показывая свою стать, поворачивался то одним боком, то другим,
красиво выгнув шею, чесался мордой о свою ногу, потом резко вскидывал голову и замирал.
- Почему меня не ищут? - вдруг спохватился человек. - Неужели они забыли обо мне,
бросили? Я же ранен!
- Хорошо, что забыли, - успокоила конюшица. - Теперь ты вольный. Хочешь жить в
лесу?
- А рана правда не опасная?
- Нет, только крови много вышло.
- Хочу, - признался он. - Мне так хорошо стало, звезды над головой вижу... И про
звезды песня была!.. Давно не пел, потому и вспомнить не могу... А ты сейчас не уйдешь от
меня?
- Не уйду.
- Тогда я посплю немного и наберусь сил.
- Спи, - она погладила его по волосам, подгребла листьев под голову.
- Рука теплая, - проговорил он и будто бы заснул.
В следующий миг жеребчик взвился на дыбы, заржал, застонал от дуновения смерти; в
небо вместе с искрами и дымом взметнулась черная тень, похожая на птицу, закричала
визгливо и пронзительно и растаяла в темном небе. И сразу поднялся ветер, тучи поплыли над
лесом и скрыли звезды.
Конюшица подняла лопату и начертила рядом с человеком прямоугольник.
- Вот и тебе будет землянка. В лесу станешь жить. Ничего, тебе тепло будет. Листьями
присыплет, затем снегом... Тебя ведь тоже забыли и никто никогда не вспомнит, если ты даже
своих песен не помнишь...
Аннушка вставала редко, лишь по какому-то важному случаю, но быстро подступала
слабость, подкашивались ноги, и возвращалась она к себе в комнату, держась за стенку либо
обвиснув на плечах Валентины Ильинишны. Врачи ставили один диагноз, потом другой, и все
настойчивее советовали лечь в больницу на обследование. Аннушка отказывалась и от
больницы, и от лекарств, чаще всего запиралась и, никого не впуская, лежала с книгой в руках,
иногда читала, иногда засыпала в таком положении или просто смотрела невидящими глазами
на книжные страницы. После ареста Аристарха Павловича в доме учинили повальный обыск -
простучали даже стены, полы, подоконники, а в комнате Аннушки перевернули всю
библиотеку бабушки Полины, пролистали все книги, прощупали переплеты, развинтили
старинную люстру, чтобы заглянуть внутрь Пока молодые люди в гражданском перетрясали
библиотеку и вещи, Аннушка смотрела на них равнодушно, однако когда они заинтересовались
скульптурой Афродиты и стали рассматривать свежесклеенные рубцы на руках, не выдержала,
приподнялась на постели.
- Не смейте!
И тем самым словно подстегнула их. Олег все-таки нашел состав клея, и руки Афродиты
держались так крепко, что без молотка и зубила отбить их не удалось. Принесли инструменты и
с каким-то азартом снова расчленили скульптуру. Аннушка обвяла и не смогла произнести
больше ни слова.
После обыска у нее начали мертветь руки...
Она перестала запираться, и, пользуясь этим, царевичи заходили когда вздумается -
приносили еду, питье или просто сидели и разговаривали. С детьми Аннушка слегка оживала,
придумывала игры, давала поручение достать какие-нибудь книги с самых верхних полок,
принести снежок после первого снега. И однажды царевич Николай Алексеевич ни с того ни с
сего вдруг сказал:
- Когда ты будешь выходить замуж, я буду твоим пажем и понесу шлейф.
- И я тоже, - добавил великий князь Михаил Алексеевич.
Аннушка заплакала навзрыд, и они долго потом утешали ее, массировали руки, гладили
по голове и тоже шмыгали носами.
После этого они уже не вылезали от Аннушки до позднего вечера. Если Екатерина
приходила за ними и уводила из комнаты чуть ли не насильно, то получала в ответ десятки
вопросов.
- Ты знаешь, мамочка, почему динозавры вымерли сразу все?
- А знаешь, почему у них были маленькие головы и огромные туловища?
- Что такое - хаос?
- Почему у рыбы мозги жидкие, а у человека твердые?
- И почему называется "небесная твердь" и "земная хлябь"?
Ночами Аннушка спала плохо, забывалась на полчаса и вздрагивала: ей чудилось, что
кто-то стучит в окно и тихо зовет. Она вставала, отодвигала занавеску, но осенняя тьма на
улице была плотной, непроглядной. Лишь однажды ей показалось, что за мутным, заплаканным
стеклом мелькнуло чье-то лицо, а точнее, глаза. И вот когда ночью выпал снег и ей вновь
почудился негромкий стук, Аннушка не встала, однако утром за окном увидела следы: кто-то
сначала стоял напротив окна, а затем поднимался на фундаментный карниз. На следующий
вечер она попросила царевичей поставить кресло к окну и, отправив их спать, забралась с
ногами в кресло, укрылась пледом и приготовилась сидеть всю ночь. Снег за день растаял, и на
улице опять было черно, ветрено и холодно, только едва поблескивала в свете далеких фонарей
темная озерная вода.
Около трех часов ночи Аннушка услышала близкий шорох - кто-то захрустел травой под
окном, затем чьи-то руки коснулись жестяного слива под рамой. И вот в нижнем глазке окна
проступило незнакомое мужское лицо. Аннушка сжалась и непроизвольно тронула штору.
Человек в то же мгновение спрыгнул с карниза, и все пропало.
Целый день потом она мучительно вспоминала это лицо: было что-то знакомое в этом
взгляде больших глаз, но вместе с тем и чужое. И вдруг ее осенило - Олег! Только безбородый
и безволосый и оттого длиннолицый, со впалыми щеками и крепким раздвоенным
подбородком. Значит, он жив!
Эта догадка оживила и ее. Еще днем Аннушка стала готовиться к следующей ночи: сама
переставила кресло напротив окна, растворила внутреннюю раму, а у наружной отвернула
старинные, тяжелые шпингалеты. К ручке же привязала кусок бельевой веревки, чтобы, не
подходя к окну, открыть его. Царевичи заметили приготовления, но Аннушка объяснила, что
ночью ей бывает душно - недавно дали отопление, и она таким образом будет проветривать
комнату не вставая с постели.
Потом она поймала себя на мысли, что день очень длинный, что невыносимо медленно
смеркается и приходит ночь. До двенадцати не выключала настольную лампу, словно давая
сигнал, что она дома, и когда, выключив, устроилась в кресле, вдруг испугалась, что сегодня он
не придет. А на улице между тем снова пошел снег - косой, крупчатый, он стучал в окно,
бросаемый ветром, и Аннушка каждый раз вздрагивала, готовая потянуть веревку и растворить
окно. Ей явственно слышались шаги, шорох быльника, однако в просвете отдернутой шторы
было пусто.
Он пришел лишь под утро, когда успокоилась непогодь и за окном побелело. Он встал на
карниз и прильнул к стеклу. И наверное, еще не успел разглядеть, что открыта внутренняя рама,
как Аннушка распахнула створки. Он не ожидал этого и замер, будто вор, захваченный на месте
преступления.
- Входи, - сказала она. - Если не можешь войти в двери...
- Прости, - выдавил он хриплым, простуженным голосом. - Я не хотел
возвращаться...
- Ну, входи же, - попросила Аннушка. - Мне холодно, окно открыто...
Он опомнился и с трудом вскарабкался на подоконник. Аннушка помогала ему, тянула за
одежду - откуда-то сила взялась...
- Не хотел возвращаться, - виновато повторил он, стараясь затворить окно
непослушными руками.
Аннушка завернула шпингалеты, притворила внутренние створки. Олег тут же, у окна,
опустился на пол, стянул с головы спортивную шапочку. Видимо, он подстригал сам себя -
голова была в полосах, будто в шрамах, небритые щеки ввалились.
- Хотел навсегда уйти от тебя - не могу, - признался он. - Оружия мне не дали...
Везде мне препятствия, а все пути - к твоему окну... ОМОН гонял меня по лесу, как зайца...
Потом я не стал убегать, под пули подставлялся - попасть не могут! Стою, а он в упор весь
рожок в меня - хоть бы задело. Только деревья вокруг как дятел поклевал... И он стоит, глаза
выпучил, трясется. И никак не может второй рожок вставить. Я пошел - он мне в спину... А я
твое имя, как молитву, шепчу.. Потом слышу - заорал, автомат об дерево, на землю упал,
бьется в припадке... Я так и ушел у них на глазах.
- Что же ты сразу домой не пришел? - спросила она и коснулась его ледяной руки.
Он поднял больные, слезящиеся глаза:
- Я же тебе противен... Ты же можешь одним выстрелом меня... Вот сейчас скажешь -
уходи, и все.
- Но я тебе открыла окно...
- А если вернется Кирилл?
Аннушка присела с ним рядом на пол.
- Если вернется - то уже не ко мне. И я ему не открою окно.
- Включи свет, - попросил Олег.
Она нажала кнопку настольной лампы. Олег зажмурился, прикрыл глаза ладонями -
ослепило...
- Нет, это мне снится, - проговорил он. - Я днем под деревьями спал. А под деревьями
такие сны снятся...
- Есть хочешь? - спросила Аннушка.
- Не хочу, - он пригляделся к свету и вдруг стал медленно вставать. - Кто?.. Почему?..
Она перехватила его взгляд - безрукая Афродита стояла возле книжных полок лицом к
окну, а руки ее лежали у ног.
- У нас обыск был, - проронила Аннушка. - Аристарха Павловича арестовали...
Он сделал несколько шагов к скульптуре, потряс кулаками:
- Но за что?.. Зачем отрывать руки?.. Впрочем, что спрашивать? Ей всегда обламывали
руки...
Олег попробовал приставить отбитые части, ощупал сколы и опустился возле ног
Афродиты.
- Ничего, мы снова склеим, - сказала Аннушка. - Еще отобьют - мы опять...
- Это уже не сон, - проговорил Олег, погладив пальцами точеный мрамор руки. - Это
явь... Самое хрупкое в человеке - руки и сердце. Потому, наверное, и отбивают...
Он был болен, и сейчас, в тепле, его начинала бить крупная дрожь - знобило. Аннушка
потрогала лоб Олега. Он осторожно прижал ее руку.
- У тебя же температура...
- Нет, мне хорошо, - пробормотал он. - Только не убирай ладони...
- Я сейчас! - сказала она. - Напою чаем с малиной и уложу в постель.
Аннушка ушла на кухню, включила там чайник, отыскала варенье и через три минуты
вернулась. Но Олег уже спал, скрючившись у ног Афродиты, будто под деревом. Она сняла с
него грязные, промокшие насквозь ботинки - ноги были белые и ледяные, как у покойника. Во
сне он стал бесчувственным, однако не расслабился, собравшись в комок. Тогда она принесла
таз с горячей водой, с трудом перевернула его на спину и опустила поджатые ноги в воду. Олег
облегченно вздохнул, и его короткое, нервное дыхание начало успокаиваться, разгладились
складки на переносье, а на щеках вызрел легкий румянец. С каким-то странным чувством она
отметила, что ей приятно ухаживать за ним, мыть ноги; в этих заботах неожиданно исчезала
собственная слабость, потому что от этого затравленного, загнанного человека исходила
какая-то будоражащая энергия, необоримое упорство, с которым ранней весной из мерзлой еще
земли начинает подниматься трава и взламывается толстый лед на реках. Она, эта энергия, не
будила по-зимнему спящих птиц, не открывала лепестки цветов и не баловала летним зноем;
она совершала самую черную весеннюю работу - отогревала землю, чтобы все это потом
могло свершиться. И она же была самой долгожданной и волнующей, ибо после долгой и
хмурой зимы больше всего радовала человеческую душу...
Аристарх Павлович пока еще не знал, что вернется домой лишь весной, в начале апреля,
когда после ранних дождей и теплых дней сгонит снег и воронье в одну ночь, разом, покинет
Дендрарий. И станет возможно открыто и безбоязненно бродить по аллеям, слушать, как
поднимается сок по стволам старых деревьев, смотреть, как набухают почки, как грачи
ремонтируют старые гнезда и как оживает после долгой болезни холодная земля. Он не знал,
что дело против него прекратят за недоказанностью вины и отпустят на волю с этим тяжелым
грузом, чтобы он всю оставшуюся жизнь ходил на коротком поводке, под занесенным над
головою топором "вновь открывшихся обстоятельств", которые в любое мгновение могут
вернуть его назад, в неволю. Эта хитроумная уловка следствия и карательных органов была
рассчитана на то, чтобы усмирить самого непокорного, сломать его дух сопротивления, навечно
поставив тавро вины, только что не доказанной.
Ничего этого Аристарх Павлович не знал и еще сидел в Лефортовской тюрьме, в
одиночной камере, будто государственный преступник, и, как в том дурном сне, не ведал, за
что и сколько ему сидеть. Время от времени его водили на допросы - вначале терзали по
поводу офицеров, что прятались в бункере аэродрома, и Аристарх Павлович понял, что от него
хотят показаний, будто там под руководством Алексея Ерашова формировался некий
противоправительственный полк, что туда свозилось оружие, продовольствие и даже
бронетехника. Видимо, перед следователями была поставлена задача раскрыть крупный
заговор, способный ввергнуть страну в гражданскую войну, и тем самым оправдать расстрел
парламента. Аристарх Павлович не знал, что в секретной папке оперативной разработки лежит
справка, что ему неведома тайная канцелярия агентурной работы и что к нему можно спокойно
п
Закладка в соц.сетях
