Жанр: Драма
Возвращение каина (сердцевина)
...ами на шеях. Кирилл спохватился, что ест грубо, жадно и
совсем некрасиво и что обе руки заняты - в одной бутыль, в другой - пакет с бутербродами,
почему-то оказавшийся у него. Давясь, он дожевал бутерброд, и чтобы достать следующий,
надо было что-то бросить. Тем временем парень в расстегнутом кожане потянул его за танк, к
набережной, подальше от фотоаппаратов и кормящих его людей. На ходу он достал бутылку
водки "Распутин" и, дурачась, заговорил, как в рекламе:
- Вы получаете кристально-чистый водка, если мы дважды изображен на бутылка: один
раз - ты, один раз - я! Пей!
Он чуть ли не насильно втолкнул горлышко Кириллу в рот и опрокинул бутылку. А руки
были заняты, чтобы сопротивляться. Он глотнул несколько раз и, поперхнувшись, прыснул на
парня в кожане. Тот, отряхиваясь, засмеялся:
- Кристалл клин водка! Что означает - кристально чистая водка! - И сам приложился к
горлышку. - Гут! Шнапс - гут! Глотни еще!
- Не буду, - замотал головой Кирилл. - Мне стрелять...
- Пей, пока дают! - Он пихал бутылкой в лицо. - Пей да жги коммуняк! Рука тверже
будет!
Откуда-то вдруг появился тот дурацкий старик, уже без шарфа и кепки, но с бутербродом
- колбаса на черном хлебе, обыкновенная, вареная и уже синеватая, и тоже старался запихнуть
в рот. Кирилл бросил бутыль с "Фантой", пакет и полез на лобовую броню, цепляясь за
орудийный ствол.
- Ну и зря! - крикнул ему парень в кожане и разбил бутылку о передний крюк. - На
счастье!
А старик опять что-то кричал и показывал бутербродом на здание парламента, откуда
валил черный дым и уже вырывался густо-красный огонь.
Кирилл спрыгнул в люк и затворился. Тяжелый шум в голове сменился легким звоном,
приятным и убаюкивающим. Он подключил шлемофон и, слушая эфир, осмотрел снаряженную
кассету: боезапас был полный, без холостых зарядов. Не трогая ручек наводки, глянул в
окуляры. Прицел стоял тот, что остался после последнего выстрела. Зиял черный провал
выбитого окна, и эта чернота, словно занавес, заслоняла внутренность здания, и создавалось
впечатление, что снаряды не приносили никакого урона, а будто камешек из рогатки, только
вышибали стекла. И если бы не разгоравшийся пожар на пятнадцатом этаже, Кирилл был бы
уверен, что их привели в Москву, чтобы выхлестать окна в Белом доме и отправить восвояси.
Тем более поступило известие, что огонь прекращен, потому что идут переговоры о сдаче.
Кириллу из-за роста и телосложения всегда и так было тесновато на командирском месте, а тут
вообще стало не повернуться, к тому же испорченная вентиляция и запах масла стесняли
дыхание. Он сделал то, что запрещалось - открыл люк и умостился подремать. Он знал, что
могут забросить гранату или бутылку-зажигалку и что может быть, если взорвется полный
боезапас, однако чистое небо над головой, малый его круг, умиротворял и действовал сильнее,
чем чувство опасности. Он вдруг устал от вида через прицел и перископы смотровых щелей,
пространство было преломленным много раз и искажено оптическими стеклами и зеркалами, а
сейчас хотелось небольшого, но открытого кружка неба. Он смотрел на него как со дна
глубокого колодца, и эта абсолютная пустота казалась Кириллу живительным потоком
прохладного и утоляющего жажду пространства.
И во второй раз в этот день он вспомнил Аннушку. Первый раз было, когда он лежал в
куче соломы, потом же марш по улицам Москвы поглотил все сознание целиком. Странное
ощущение нереальности не оставляло его до тех пор, пока он не встал здесь, на набережной, и
не произвел первый холостой выстрел. Он видел знакомые дома, улицы и станции метро не из
троллейбуса или такси - из танковой башни. Это обстоятельство как бы притупляло
узнаваемость мест, и чудилось, что он едет по чужому, вражескому городу, а места эти всего
лишь похожи на московские...
С Аннушкой они однажды переплыли озеро и долго лежали на том берегу, глядя в небо.
Было так хорошо, беззаботно, что кажется, остановилось время. Сейчас Кирилл вспомнил тот
день, и испытанная им тогда благодать стала медленно спускаться в танковый люк, вместе с
открытым пространством.
- Триста пятнадцатый! Цель - центральные окна восьмого этажа.
Он схватился за ручки, сделал доворот.
- Цель вижу!
- Кумулятивными... три снаряда... Огонь!
Он затворил люк, и вместе со щелчком замка оборвалась всякая связь с вышним миром, и
даже та малая толика благодати, что успела достичь его, мгновенно смешалась и растворилась в
пороховом дыму...
Уставший от грохота, он дождался команды прекратить огонь, с трудом выбрался на
броню и мгновенно заснул, будто припоздавший пахарь в своей борозде. Он спал без сна, ибо с
последним выстрелом понял, что на сегодня наконец война закончилась. Она могла бы
продолжиться и завтра, но сейчас он уже не мог стрелять: всякая даже самая интересная игра
может утомить, и потому он спал, как спит наигравшийся ребенок среди игрушек.
А проснулся в темноте - прапорщик-водитель дергал его за штаны, бил под коленки.
- Командир! Командир!.. Бегом к триста пятьдесят второй! Объявили сбор командиров
экипажей!
Кирилл спустился с танка - белели только омоновские щиты и каски, будто дорожные
столбы стояли на крутом повороте да вовсю пылал весь пятнадцатый этаж, бросая тревожные
отсветы на серую осеннюю воду Москвы-реки. Огонь уже перекинулся на шестнадцатый, и
оттуда, будто победный фейерверк, осыпались горящие брызги неведомых фонтанов.
Он встал в строй, перед которым расхаживал маленький полковник - типичный танкист.
Он говорил командирским голосом, но был ли их командиром - неизвестно, поскольку голос
звучал совершенно иначе, чем в шлемофоне. Впрочем, Кириллу было все равно...
- Танкист - профессия творческая, господа офицеры, - то ли от удовольствия, то ли от
скуки разглагольствовал он. - И всякий творец обязан видеть плод своего труда. Плод - это
стимул творчества. Каждый из вас должен иметь представление, как действует тот или иной
снаряд в условиях городского боя...
Со сна Кирилл еще не врубился в смысл его слов, не осознал, куда и зачем идет, и потому
шел в Белый дом с солдатской механичностью. Ко всему прочему, смущала некоторая
бесполезность стрельбы, когда от снарядов вылетали лишь стекла да драные охвостья
жалюзей...
Но то, что он увидел, поразило воображение и вывернуло память, словно пустой мешок,
чтобы наполнить затем неиссякаемой отвратительной мерзостью - лохмотьями человеческого
тела...
Он скрючился на паркете в луже разлитого виски и, подавляя в себе приступ, мучительно
бормотал сквозь зубы:
- Боже мой... Не хочу... Нет...
А в ушах все настойчивее верещал сверчок командирского голоса:
- Триста пятнадцатый, триста пятнадцатый...
Перед глазами же в лучах невидимых фонарей по пустым и мрачным коридорам
сквозняком проносило какие-то тени и странные вереницы людей, одетых то ли в пожарные, то
ли противохимические костюмы. Эти люди что-то волочили крючьями по паркету, и взгляд
Кирилла медленно тянулся туда, где скрипело под их ногами битое стекло.
Он заставил себя остановить этот взгляд, ударил кулаком по полу:
- Нет! Нет!
Из разрезанной осколком руки закапала кровь.
И своя кровь, бегущая на паркет, остановила ту, чужую, вызывающую тошноту и
омерзение.
Он встал на ноги, зажал ранку на ребре ладони.
Аннушка смотрела на него с молчаливым состраданием и будто снова спрашивала - что
ты сделал с собой, Кирилл?..
- Налей мне виски, - хрипло попросил он.
Она освободила чашку от какой-то закуски, наполнила ее и подала. На дне лежали
помидорные семечки, золотистый цвет виски окончательно вернул его в реальность. Орден
валялся на полу, среди осколков, и отмытый матово поблескивал лучами. Кирилл выпил до дна
и вдруг стал быстро пьянеть, впервые за последние дни.
- Пойдем, я уложу тебя, - по-матерински сказала Аннушка.
- Надо жить, - пробормотал он. - Забыть все и жить.
- Тебе лечиться надо, - Аннушка взяла его за руку. - Идем.
- Я здоров! У меня ничего не болит... Вот только кровь течет, - он отнял палец от
ранки. - Нет, уже и кровь не течет.
- Ступай спать! - велела она. - Пиру конец!
- Аннушка, не бросай меня, - попросил Кирилл. - Я без тебя пропаду. Я знаю, что
пропаду.
- Как же бросить теперь? - с какой-то бабьей злостью проговорила она. - Мы с тобой
кровью повенчаны! Ступай!
Он уже не мог сам снять сапоги. Аннушка разула его, стащила брюки и накрыла
солдатским одеялом. Он заснул мгновенно, как тогда, на броне...
Из раннего детства он помнил единственный эпизод и потому запомнил Дом ребенка. Все
остальное выветрилось, хотя его передали в детский дом четырехлетним - почти взрослым по
приютским меркам. Он помнил, как первый раз к нему приехал старший брат Алеша и привез в
подарок танк и волшебную палочку - желтую клавишу от рояля. В памяти, словно огонек
свечи на ветру, трепетало лишь одно мгновение - он куда-то бежит, не видя ничего впереди, и
оказывается на чьих-то крепких и теплых руках. Ему так уютно на них, что это чувство
навсегда спаялось с понятием - брат.
И теперь ему приснился не Алексей, а вот это ощущение спокойствия и уюта, будто он
маленький сидит на невидимых братских руках...
Кирилл тут же и проснулся с этим чувством, и оно еще продолжалось несколько секунд
наяву, пока он не открыл глаза.
В спальне он был один, и показалось, что он один во всей квартире. Сразу же, словно
осколок стекла, прорезала мысль - ушла! Усыпила его и тихо ушла насовсем. Навсегда!
Он вскочил, метнулся в залу...
Аннушка спала на двух креслах, укрывшись своим пальто. Была еще ночь или раннее утро
- он потерял счет времени, а часов на руке не оказалось. Кирилл попил воды на кухне,
осторожно вошел в залу. От вчерашнего пиршества не осталось никаких следов, и потому
создавалось ощущение, что ничего остального тоже не было...
Он взял ее на руки и понес в спальню.
- Зачем? - спросила она сквозь сон.
Кирилл молча положил ее в постель и стал медленно раздевать. Она либо спала, либо
притворялась спящей, оставаясь безразличной ко всему. А он любовался ею, трогал пальцами
соски, ложбинку живота, будто слепой, ощупывал бедра, колени; его тянуло к женщине, и он
желал ее спасительной энергии, которая бы влила в него чувство уверенности в себе, ощущение
власти и силы духа.
Но он с ужасом начинал осознавать, что не способен и безнадежно слаб возле нее.
Прекрасное, светящееся в полумраке тело совершенно не возбуждало в нем тех чувств, что
бушевали вчерашней ночью на соломенной постели. Он, будто старик, любовался красотой
девушки, восхищался ею и предавался воображению.
Аннушка же, совершенно беззащитная и доступная, безмятежно спала, будто знала, что ее
красота достойна лишь холста, но не постели.
А ночь была какая-то бесконечная. Он снова мылся в душе, потом брился и, ощутив
неожиданный зверский голод, осторожно, чтобы не звенеть посудой, и жадно ел все, что
осталось от пира. Желудок был полон, и пищи уже не осталось, кроме консервированного
острого перца и сливочного масла. Он покурил, напился воды и, одержимый голодом, стал есть
перец с маслом: забитая в подсознание детдомовско-казарменная мысль о спасительности
пищи, о ее целебной силе делала свое дело.
Наконец, он уснул в креслах, дыша огнем и страдая от боли опаленного, распухшего
языка, но ощущая тонкий, обволакивающий запах Аннушки, исходящий от черного пальто.
В следующий раз он проснулся часов в одиннадцать от шума воды, доносящегося из
ванной комнаты. Дверь оказалась незапертой. Кирилл отворил ее и встал, прислонившись к
косяку; Аннушка стояла под душем, льющаяся по ее телу вода делала его еще прекрасней, кожа
лучилась, отчего искрились брызги и окутывали ее радужным пятном. Она откинула волосы со
лба, сказала повелительно:
- Собирайся, сейчас поедем.
Кирилл даже не спросил, куда и зачем. После ночного фиаско он желал ей повиноваться,
как голосу командира.
- У тебя деньги есть? - спросила она.
- Есть...
- Хорошо. Освободи чемодан и приготовь деньги, - распорядилась Аннушка. -
Гражданский костюм я почистила.
День был ясный, солнечный, прозрачный, холодный воздух был недвижим, но чутко
отзывался даже на движение руки. Сегодня тоже можно было не учитывать поправки на
преломление луча...
Они заехали в церковь в Сокольниках, и Кирилл вдруг подумал, что Аннушка хочет
окрестить его. Он совсем забыл, что готовился к крещению, пусть формально, чтобы потом
иметь право обвенчаться по желанию невесты, ведь и молитву читал, почти наизусть выучил.
Он стал вспоминать сейчас, однако в памяти осталась единственная строчка: "Отче наш, Иже
еси на небесех..." В храме Аннушка подошла к киоску и спросила, сколько могут продать
свечей.
- Сколько же вам нужно? - спросила женщина в черном халате.
- Две тысячи.
- Куда вам столько? - спокойно спросила женщина.
- К Белому дому, - сказала Аннушка.
Женщина понятливо закивала головой и вышла из-за стойки.
- Пойду спрошу...
Пока она ходила, Кирилл бродил по пустому храму с пустым чемоданом и смотрел на
иконы. Первая строчка молитвы сама собой крутилась и крутилась в голове, пока он вдруг не
догадался, не перевел ее смысл со старославянского: "Отец наш! Ты есть на небе!"
Свечи продать разрешили, и пришлось идти с чемоданом в маленькую подсобку-склад.
Большие пачки свечей в заводской упаковке не входили в чемодан, и женщина предложила
картонную коробку. Кирилл рассчитался и, нагруженный, едва дотащил ношу до такси.
- Теперь к Белому дому, - распорядилась Аннушка водителю.
Несколько минут Кирилл ехал молча. После того дня он ни разу не был даже вблизи
обгоревшего парламента. Говорят, убийц тянет к месту преступления, но его больше не тянуло,
после того как низкорослый полковник показал им воздействие разных видов боеприпасов на
здание в кирпичном исполнении и на живую силу противника. Эта экскурсия была совершенно
не нужна, не запланирована, и лишь позже Кирилл вдруг понял замысел говорливого
"полкана": он придумал стрелкам-добровольцам наказание - увидеть плоды своего труда. Он
их тыкал носом, как напакостивших котов. Он рассуждал о свойствах взрыва кумулятивного
снаряда в помещении, а сам словно говорил - смотрите, любуйтесь, за что вы получите
должности, квартиры, ордена и деньги. И было не придраться, что он делает эго из каких-то
иных, не причастных к мастерству и профессионализму, соображений...
И теперь нужно было снова идти туда. Он слышал, Белый дом обнесли забором и доступа
к нему нет, но само место - Красная Пресня, где испокон веков пускали кровь
человеческую, - это жертвенное место при одном упоминании вызывало протест и
отвращение. А было поздно! Свечи куплены, и таксист уже выехал на Садовое. "Не хочу! -
про себя кричал Кирилл, озираясь на поток машин. - Боже, как я не хочу!" И желал, чтобы
случилась какая-нибудь авария или налетели те самые террористы-боевики, о которых
предупреждали в особом отделе, который якобы специально фотографировали тех, кто стрелял
по парламенту, и теперь охотятся за ними. Здесь, на дороге, Кирилл смог бы и побороться с
ними, но чувствовал, что там не сможет сопротивляться, лишенный воли и способности. И чем
ближе они подъезжали к Красной Пресне, тем сильнее охватывало его паническое чувство
безысходности. Его начинало поколачивать, дрожь в руках унималась лишь тем, что он
напрягал мышцы до каменной твердости и стискивал зубы. Аннушка видела его состояние и
оставалась отчего-то безучастной и равнодушной. "Ненавижу! - вдруг прокричал в нем кто-то
чужой, но справедливый. - Презираю! Ты беспощадная, безжалостная фанатка!"
Он незаметно нащупал ручку двери, и когда таксист остановился под светофором
неподалеку от Смоленской площади, Кирилл резко открыл дверь и, выскочив из машины,
метнулся к тротуару, к спасительному потоку прохожих. Через несколько секунд он смешался с
ними и, стараясь не оглядываться, почти побежал в обратную сторону.
- Я тебя ненавижу! Ненавижу! - бормотал он, словно открещивался от навязчивого
призрака, и пытался вспомнить все, что его возмущало и раздражало в Аннушке. Сразу же в
сознании всплыл ее тайный порок - бесстыдное раздевание перед художником, нудистское
купание. Она хотела, чтобы ее красота принадлежала всем! Вот и пусть теперь принадлежит
всем! Навоображал себе - судьба, рок, а что, собственно, в их встрече судьбоносного? Что
паспорт у нее оказался? Так сейчас спроси у первых встречных - у каждого второго паспорт, а
то и чаще...
Он стал приглядываться к прохожим и непроизвольно отметил, что мимо идут очень даже
красивые девушки и некоторые с любопытством задерживают на нем взгляд. День же хороший,
солнечный, впереди - полтора месяца отпуска, полной свободы!.. Сейчас купить цветов,
подарить той, что понравится, и познакомиться. И откроется бездна новых чувств и ощущений!
Появится радость приключения, интрига.
Кирилл остановился, застигнутый неожиданной мыслью: все, первый период жизни
окончен! И нечего думать о нем, пытаться продлить либо вернуться. Нужно осознать это и
больше не ломать себе голову. Прежняя жизнь ушла, как детство, и теперь, в эти минуты,
начинается другой период, а значит, все должно быть иначе. К чему цепляться за то, что было
дорого и близко сердцу в прошлом? Так бы все человечество до смерти оставалось в зыбках,
поскольку нет ничего прекраснее, чем лежать в колыбели. А впереди такой простор и такие
возможности, о которых еще недавно и мечтать не смел. На будущий год откроется дорога в
академию, и если бы досрочно получить хотя бы еще одно звание - верный путь к
генеральским погонам. Не тем, которые дают за выслугу, за старость, за многолетнее усердие и
раскатывание ковровых дорожек перед высоким начальством. Хорошо быть молодым
генералом! А он, Кирилл Ерашов, попал теперь в обойму офицеров, с которыми здоровается за
руку министр обороны, которых знает и о которых помнит, потому что они спасли его
положение. Если бы они, добровольцы, отказались стрелять, где бы сейчас служил этот
министр? В какой должности и в каком звании?
И к черту жениться! Теперь-то зачем? Вокруг полчище девушек, которые только и ждут
его внимания! Кирилл купил цветы - большой букет чайных роз, и мгновенно внимание
женщин к нему усилилось. Почти ни одна, даже те, что шли с мужчинами, не проходила мимо,
чтобы не взглянуть сначала на розы, потом на Кирилла. Теперь осталось выбрать подругу,
выудить ее на цветочную приманку, как золотую рыбку, и сегодня же непременно преодолеть
психологический барьер, возникший прошлой ночью...
Сначала он заметил на тротуаре странные дорожки и, не задумываясь, шагал по ним,
глядя на встречных прохожих, пока не сообразил, что щербатая полоса - след танковой
гусеницы! Вот траки скребанули покрытие, опрокинули бордюрный камень на развороте... Он
поднял глаза от земли - гостиница "Украина" и набережная Москвы-реки! А там, за рекой, -
Белый дом в черной шапке закопченных обгорелых этажей...
И все было так, как тогда!
Он бросил букет, круто развернулся и побежал прочь, спиной чувствуя холод и страх,
исходящие от того места. А люди шли шагом, не подозревая, чьи это следы и куда они ведут...
Почему-то хотелось заскочить в подворотню, спрятаться и, затаившись, переждать, только
непонятно что - день ли этот, ощущение погони и страха?
Кирилл взял себя в руки, сделал на ходу дыхательную гимнастику и огляделся -
незнакомые улочки, московские дворики, засыпанные листвой, старушки на солнцепеке... Он
никак не мог вспомнить, когда перешел мост. Наверное, когда шел с розами и смотрел на
прохожих... Зря бросил цветы! Никогда не покупал такого красивого и дорогого букета. И
зачем побежал? В этом периоде жизни следует воспринимать прошлое как сон, как детство, и
не более того. И если разобраться, ведь в Белом доме засели фашисты, зверье, коммунисты,
жаждущие захватить власть. Чего их жалеть? Если их не жалеют и не защищают даже
известные актеры, писатели, если инженеры человеческих душ призывают расстрелять это
отребье, то почему он, профессиональный военный, должен щадить его? Да они все должны
быть благодарны ему, что он взял на себя обязанности привести этот приговор в исполнение. И
спас честь не только своего министра, но и перепуганной насмерть интеллигенции, взывающей
по телевидению. Вот если бы был жив академик Сахаров? Неужто бы он оказался на стороне
парламента? Да никогда! Чего же тогда ему, не правозащитнику, а танкисту, сомневаться и
жечь себя совестью? В стране революция, и потому без жестокости не обойтись. На плацу
училища, прикрывая стену склада, висел огромный плакат, годный на все времена: "Всякая
революция лишь тогда чего-нибудь стоит, если умеет защищаться!" И висит до сих пор, потому
что слова эти справедливы.
Он снова вышел на набережную, сориентировался и двинулся в сторону Кремля. И опять
почувствовал почти теплый осенний день, приятную неподвижность воздуха и запах палой
листвы. Ему уже не хотелось знакомиться с девушками, потому что одному было сейчас лучше.
Никто не задавал вопросов, и можно было разговаривать только с самим собой. Он представил,
как вернется домой, в новую квартиру, где его вообще никто не знает, запрет дверь на
сейфовый замок, и вот это ощущение покойного одиночества станет еще приятнее. Он пожалел,
что привозил туда Аннушку и как бы нарушил целомудрие одинокого жилища, пережил эту
кошмарную, бестолковую ночь. А так бы вообще можно было начать этот новый период жизни
с чистого листа...
Он обогнал странную бабку в пастушьем дождевике, которая несла зажженную свечу,
прикрывая огонек коричневой дряблой ладонью. Прохожие оборачивались на нее, некоторые
останавливались, а она смотрела на свечку и, медленно ступая, что-то нашептывала. Кирилл
машинально прошел еще несколько метров, прежде чем поднял голову: впереди слева опять
стоял Белый дом! Обнесенный высоким железобетонным забором, он стоял, как корабль после
пожара, пришвартованный к берегу. Черно зияли провалы окон и снарядные пробоины.
Кирилл резко повернул назад и чуть не сшиб бабку в дождевике. Она охнула, шатнулась в
сторону и уронила погасшую свечу.
- Ой, сынок! - удивленно сказала она вслед. - Ты же мне свечу погасил! Из церкви
несла...
Не теряя присутствия духа на сей раз, он свернул с набережной и, выдерживая
направление, скорым шагом двинулся по многолюдной улице, затем прыгнул в отъезжающий
троллейбус, чтобы уж точно уехать из этого района. За окном стремительно замелькали дома и
люди, полупустой троллейбус бежал резко, с веселым гулом. Кирилл сел к окну и приготовился
ехать до конца маршрута. Ему захотелось заблудиться в этом городе, потеряться так, чтобы
ничто не напоминало Москву. Микрорайон, где он получил квартиру, был совершенно "не
московский", неузнаваемый, и это как бы освобождало сознание от того, что он живет в
получасе езды от того места. И в Москве, и не в Москве одновременно... Впереди Кирилла
сидел мужчина с газетой, толстой, многослойной, как пирог, и, видимо, пресыщенный, уже не
читал, а лениво просматривал заголовки. Вдруг Кирилл увидел снимок в четверть полосы и
ощутил, как похолодел затылок: на броне, обняв откинутый люк, спал Кирилл! А танк его был
снят на фоне горящего Белого дома...
На следующей же остановке он выскочил из троллейбуса и, влекомый людским потоком,
побрел по какому-то скверу. Народ скоро рассосался, осталась редкая цепочка, и можно было
снова идти одному. Теперь он все время смотрел вперед, чтобы избегнуть всякой
неожиданности. Ему показалось, будто за голыми деревьями просвечивается черная "шапка"
парламента, и потому на всякий случай он свернул вправо и пошел без дороги, по мягкой,
фанерно шуршащей листве. Какие-то люди бродили между деревьями, кланялись - похоже,
собирали листья или что-то высматривали на земле. Потом он обнаружил, что это не просто
сквер, а кладбище! Всюду виднелись холмики с горящими подле свечами. Некоторые свечи
были накрыты стеклянными баночками, а иные горели открыто - было полное безветрие, и
лишь от движения людей колебался воздух. Свечки эти оказались и на нижних сучьях деревьев,
на кирпичах, гнутой, искореженной арматуре. Почему-то на могилах лежали россыпью
сигареты - дешевые и дорогие, и никто не брал их, даже подростки, вертевшиеся среди этого
странного кладбища.
Кирилл решил уйти отсюда и повернул в обратную сторону, ступая напрямую, через
холмики, однако скоро уперся в металлическую ограду. На ней между прутьями тоже горели
свечи. Море этих огоньков было вокруг! Вдруг кто-то схватил его за руки, повис на них:
- Кирилл!
В первое мгновение он не узнал племянников - Кольку с Мишкой, а вернее, не ожидал
их увидеть здесь. В голове все смешалось, потерялось ощущение места и пространства... Дети
держали в руках пачки свечей - знакомые, в заводской упаковке.
- Что вы тут делаете? - растерянно и изумленно спросил Кирилл.
- Свечи зажигаем, - объяснил старший, Колька. - И папу ищем.
- Мы уже давно здесь, - сказал младший, Мишка. - На первой электричке приехали...
Кирилл хотел спросить - почему вы ищете его здесь, и в тот же миг увидел Екатерину.
Она подошла к холмику у дерева, встала на колени и, запустив руки в листву холмика, как-то
быстро, стремительно ощупала его внутренность - пусто...
Только сейчас Кирилл понял, что могилы ненастоящие, что эти холмики состоят из
сгребленной палой лисгвы...
Екатерина зажгла свечу от той, что горела у могилы под банкой, установила ее прямо на
земле и пошла к другому холмику.
- Мама! - закричал Колька. - Мы Кирилла нашли!
Племянники взяли его за руки и повели к матери. Екатерина, запуская по локоть руки,
ощупала другой холмик, затем поправила его, достала свечу.
- Хорошо, что нашли, - спокойным голосом сказала она. - Осталось папу найти, и
будем опять все вместе.
Екатерина прилепила свечку к корню дерева и встала. Откуда-то появилась Аннушка с
чемоданом, почти пустым...
- Аня, раз Кирилл нашелся, бери детей и поезжай домой, - деловито промолвила
Екатерина. - А мы в морг поедем.
Аннушка открыла чемодан и достала остатки свечей - пачки разорвались, и тонкие свечи
напоминали солому. Она переложила их в пакет Екатерины - все не по
...Закладка в соц.сетях
