Жанр: Драма
Возвращение каина (сердцевина)
...рок. И окажись сейчас на взлетной полосе достойный соперник, он
бы и без человеческой воли вскипятил свою кровь. В его породе не было коней плохих или
хороших, но каждому роком была отмерена та точка кипения, которую он способен достичь,
прежде чем разорвется сердце. И насколько высока она была - в этом заключалось величие и
знаменитость его единородцев.
Он летел вперед, покуда было пространство, и остановить его могло лишь препятствие в
виде густых зарослей в конце взлетной полосы. Жеребчик сдерживал шаг, круто
разворачивался и несся в другую сторону: бетонная дорожка, способная поднять в небо
тяжелый самолет, была коротковата ему, и если бы продлить ее на полкилометра, он бы
наверняка тоже взмыл в воздух. Однако вместе с появлением людей на аэродроме взлетная
полоса стала укорачиваться. Он несколько раз в порыве скачки вылетел на щебень, оставшийся
на месте, где сняли плиты, и намял себе стрелку на заднем правом копыте. И несколько дней
бегая даже рысью, припадал на эту ногу. Назойливая боль словно напоминала жеребчику, что
его совершенное тело все-таки уязвимо, что пространство может ранить и сделать его
неспособным превратить томящую энергию мышц в движение. Неведомым чутьем он
угадывал, как можно избавиться от боли в копыте, и целыми днями, уйдя к реке, пасся там у
воды и подолгу стоял в вязкой глине. Земля оттягивала жар ноющего копыта. После этого он
уже не рисковал скакать по крупному щебню и довольствовался тем, что оставалось от полосы.
Он бы давно ушел куда-нибудь подальше от города, на проселки с мягкой, приятной для скачек
почвой, но его сдерживала неослабевающая тяга к хозяину, которого он видел всякий раз, как
тот появлялся на аэродроме, сам оставаясь чаще всего невидимым. Хозяин оставлял жеребчику
любимые пряники и куски хлеба с солью, бесполезно звал его, выглядывал, затаившись в
зарослях, и уходил ни с чем. Однако не лакомство привлекало его к человеку, которого он
помнил от рождения, от которого питался и получал ласки. Он ощущал с ним связь на уровне
родства, причем воспринимал человека не как хозяина либо существо, более разумное и
властное над ним, а как слабого и беспомощного коня, которому в благодарность за доброту и
внимание нужно платить той же монетой. Он бы давно уже вышел к человеку и перестал бы
скитаться по лесам, если бы не чувствовал опасности, исходящей от других людей. Когда
хозяин не появлялся на аэродроме несколько дней, жеребчик пробирался к озеру и, стоя в
молодом сосновом подсадке, подолгу смотрел на Дендрарий, на глухую стену института и
слушал человеческие голоса в надежде увидеть или хотя бы услышать хозяина. А вместо него
чутким ухом улавливал храп и тревожное ржание коней, доносящиеся из-за стены, да знакомые,
злобные голоса конюхов. В отличие от человека он воспринимал мир таким, какой он есть, и не
стремился ухудшить либо улучшить его, ибо по природе своей понимал, что это невозможно. В
его представлении жизнь людей и жизнь коней была абсолютно одинаковой по своим
принципам и законам, и отличалась не организацией мира, а его внутренней сутью: физически
несовершенный человек стремился овладеть волей коня и тем самым освободиться от своей
слабости. Возвеличивая себя, он использовал не только энергию лошади, но и его кровь, мясо,
шкуру, как использовал многое другое, привлекая к себе, приручая природный мир. И мир бы
этот давно восстал и взбунтовался против человека, но сдерживало волшебство его руки.
Единожды познав ее от рождения, невозможно было забыть магической силы, исходящей от
этой руки. Через год-другой жеребенок забывал сосцы и губы матери, но оставалась память о
руке, ласкающей, доброй и властной одновременно, и память эта исходила из глубины
тысячелетий, унаследованная с кровью.
Жеребчик взбунтовался лишь потому, что испытал контраст этих рук. Как всякая живая
тварь, он предпочитал ласку насилию и по своей воле не мог покориться ему. Это водовозную
клячу можно было укротить кнутом и мордобоем, а столетиями отбираемая благородная кровь
вскипела в жеребчике и могла достигнуть высшей точки, если бы люди проявили такое же
упорство. Но, к его счастью, редкий человек был способен на высокий и благородный порыв -
умереть на скаку. Вывелась, выродилась человеческая порода...
И тех, оставшихся в людском племени благородными, можно было смело поставить в
один строй с чистокровными скакунами.
В последние дни сентября жеребчик все чаще и чаще стал наведываться к своему жилью.
Близилась зима, и в иной день вместе с холодным дождем пробрасывало снег. Еще много было
хотя жесткой, но зеленой травы, и можно было укрываться на ночь под елями, однако
предощущение долгого мертвого сезона притупляло чувство опасности, и все сильнее звала его
всесильная человеческая рука. И скорее всего, настал бы тот час, когда хозяин, выйдя однажды
утром на улицу, увидел бы жеребчика, покорно стоящего у дверей запертого сарая.
Между тем случилось непредвиденное, и жизнь жеребчика резко изменилась. Как-то раз
днем он почуял близкое присутствие человека. Его запах был невероятно знаком и ничего,
кроме чувства опасности, не вызывал. Следовало немедленно убраться подальше,
предварительно запутав следы. Жеребчик покружил по березнику, вдоль и поперек наследил по
проселкам и тропам, сам же удалился в противоположную сторону от аэродрома. Через день он
снова ощутил запах этого человека, как будто он не уходил из леса, а жил здесь и так же, как
конь, бродил где вздумается. В следующий раз жеребчик натолкнулся на него среди ночи. След
успел уже выветриться под дождем, хотя сам человек был совсем рядом. Бесшумно ступая по
влажному мху, потягивая ноздрями тревожный запах, жеребчик приблизился к старым елям и
под нависшими, врастающими в землю лапами увидел человека. Он спал, как конь, в случайном
укрытии, и сон его был тяжек. Жеребчик долго слушал натруженное, запаленное дыхание и,
отступив подальше, простоял остаток ночи в неустанном внимании. Под утро человек озяб,
выбрался из-под ели и стал, разводить огонь. В лесу все отсырело, поэтому костер долго дымил,
прежде чем вспыхнуло пламя. Человек, однако, лез в дым, гулко кашлял и трясся. И когда
наконец согрелся и от мокрой одежды повалил пар, он заплакал. Человеческие слезы были
понятны жеребчику, хотя он никогда не видел плачущих людей. В младенческом возрасте,
когда он еще жил в квартире на втором этаже, чувства крайней беззащитности и слабости были
частыми, и потому он как заведенный мотался по комнате, лез в стекло окна, толкался в двери и
мгновенно оживал, когда его касалась чудодейственная, всесильная рука. Наверное, и этот
человек тосковал по такой же руке, ибо люди вообще не могли существовать без чьего-то
покровительства.
Согревшись у костра, человек стал сушиться. Он снял одежду и, развесив ее у огня,
стряхивал на себя брызги с еловых ветвей - будто бы умывался, но лишь размазывал грязь. И
вдруг жеребчик ощутил запах, который как бы сразу примирил его с человеком, сделал его не
опасным. Это был запах женщины, прежде знакомый, ибо женские руки его очень часто
гладили, трепали, ласкали в последнее время перед побегом. Они напоминали ему руку
хозяина, не способную к насилию. Эти существа казались ему особенно слабыми и ничего,
кроме восторга и радости, не выражали.
Человек между тем обсушился и стал есть ягоды. Несколько часов подряд они паслись
вместе, правда на значительном расстоянии, и все движения, чувства человека были очень
хорошо знакомы жеребчику. Он целый день бродил по следу, изредка замечая между деревьев
слабую, согбенную спину, и не приближался лишь потому, что боялся напугать женщину, как
уже раз бывало, когда жеребчик неожиданно вылетел на поляну, где женщина собирала грибы.
Она бросила корзину и в страхе, с криком бежала прочь и больше не вернулась, поскольку эта
корзина валялась до сих пор на поляне и часто попадалась жеребчику. К вечеру ему уже стало
неинтересно наблюдать за человеком, ибо своим поведением он ничем не отличался от коня: ел
с земли, пил из лужи, слушал лесные шорохи либо ни с того ни с сего ударялся в бег по
сияющему от красок осеннему лесу. Видимо, в нем тоже бродила энергия, которую хотелось
выплеснуть в движение.
С сумерками человек снова развел огонь и, примостившись подле, запел песню. Жеребчик
привык к пению хозяина, и протяжный, мелодичный звук человеческого голоса внушал ему,
что поющий делается сильным, что пение обладает примерно такой же притягательной силой,
как и рука. Голос очаровывал слух коня, будил какие-то древние, неясные воспоминания о
родстве с человеком, и взбудораженные чувства требовали голосового отклика. Забыв об
осторожности, жеребчик вскинул голову и пронзительно заржал. Человек вскочил, такой же
взбудораженный, заметался у костра, прервав пение, но от огня ему ничего не было видно.
- Э-эй! Отзовись еще, эй!
Пасмурное небо гасило все звуки, и даже эхо не откликнулось человеку. Жеребчик прядал
ушами и не трогался с места, хотя был возбужден волной необъяснимых ощущений. Тогда
человек снова запел, еще громче, словно призывал голосом к себе. Он не испугался коня в
темном лесу, а, напротив, радовался ржанью и тому, что существует здесь не один. Жеребчик
отозвался на песню и, напряженно ступая, вышел в круг света, исходящего от пламени.
- Ага! - радостно окликнул человек и бросился навстречу. Но в последний миг
названное его имя вдруг смутило жеребчика, и он порскнул в темноту. Откликаться на имя и
безоговорочно повиноваться он привык только тогда, когда его звал хозяин, и то в последнее
время вынужденного скитания жеребчик хоть и искушался зовом, хоть и приближался к
хозяину, однако старался остаться незамеченным. Велик был соблазн примчаться на имя и
ощутить руку, но опасность лишиться воли была тоже велика: конюхи-облавщики, гоняя его по
Дендрарию, звучанием имени изрешетили уши...
- Ага! - кричал человек, бегая по ночному лесу и натыкаясь на деревья. - Я узнала
тебя, Ага! Это ты! Ты, сын Астры и Грома! Благодаря мне, ты явился на свет! Слышишь, Ага?!
Он все слышал, но, стоя во мраке, не подавал признаков жизни; он понимал пение, но
оставался глух к человеческой речи, ибо его хозяин не владел ею, а все иные говорящие люди
вызвали в нем подозрение. Наконец, человек слегка успокоился и, вернувшись к костру, стал
снова выманивать жеребчика пением. Он сделал круг и вышел со стороны, откуда его не
ожидали. Любопытно было стоять в трех шагах от огня, за спиной незнакомого поющего
человека. Потеряв надежду, он умолк и стал подбрасывать в костер тяжелые валежины.
Поднятые в небо искры возмутили жеребчика, он фыркнул и мгновенно обнаружил себя.
Человек не делал больше резких движений, научившись обращению с вольной конской душой.
- Откуда ты взялся, Ага? - спрашивал он, любуясь жеребчиком. - Почему ты ночью в
лесу? Неужели и ты сбежал от людей?
Жеребчик обошел костер и стал к нему боком с противоположной от человека стороны.
Приятное тепло сушило шерсть и согревало кожу.
- Какой ты красавец стал, Ага, - продолжала она, оставаясь на расстоянии. - В холке
ты, наверное, уже выше матери. И какая мощная у тебя грудь! Точно как у Грома... Но почему
ты в лесу без хозяина? Может быть, тебя ищут? Меня вот ищут, могут даже облаву устроить,
потому что я сбежала. Я не хотела, чтобы из меня брали кровь... Батюшки, вот и грива не
стрижена, и репьи в хвосте... Неужели и из тебя хотели качать кровь? Я ведь недавно вернулась
с того света и ничего-ничего не знаю, что было без меня...
Он повернулся к огню другим боком, и оказалось, что хвост совсем рядом с рукой
человека. Боязливо, неуверенно, словно осторожную птицу, человек взял хвост жеребчика и
стал выпутывать репьи, связавшие пышную жесткую шерсть в толстый жгут. Он ощутил руку и
ослабил напряженные мышцы.
- Была бы расческа, каждую прядь расчесала бы, - приговаривал человек. - Но
видишь, сама хожу нечесаная... И обуви у меня нет. А больничные тапочки я потеряла давно. У
рубашки вот рукава длинные, но она совсем не греет. Я так зябла одна, а на аэродром все равно
не пошла, не хочу больше жить среди людей. Вдвоем мы с тобой теперь и зиму перезимуем.
Вот построим маленькую землянку и заживем. Я буду о тебе заботиться, ухаживать за тобой.
Ночью на аэродром схожу, ножницы принесу, гриву тебе подстригу, челку подровняю. А если
щетку найду - шерсть твою вычищу. Так и проживем до весны, если не поймают. А весной,
Ага, я седло раздобуду и уздечку. И стану объезжать тебя, брат. Ничего, я легкая, ты меня не
почувствуешь... Я тебя всему обучу. Ты у меня будешь самый лучший конь во всем мире. Мы с
тобой еще удивим людей...
Он еще не понимал речи, но уже начинал ощущать магическое действие человеческого
слова, чем-то сходное с тайной силой его руки...
12
Выйдя из электрички на перрон, Кирилл сразу попытался смешаться с толпой. Сделать это
было нетрудно, он ехал в "гражданке", с одним чемоданом, такой же, как все. В потоке
пассажиров он двинулся к автобусной остановке, но у вокзала заметил, что те двое, ехавшие с
ним от Москвы, идут следом. Правда, теперь они были в каких-то серых, невзрачных плащах и
практически без вещей - небольшая сумка у одного на плече. На остановке Кирилл не стал
садиться в автобус, а подождал, когда двери его захлопнутся, и резко пошел к вокзалу. Двое
неизвестных вроде бы скрылись в переполненном автобусе и выйти назад не могли. Кирилл
постоял в кассовом зале, потолкался среди пассажиров, выпил в буфете сока - пусть отъедут
подальше..
Этих двоих он увидел еще в Москве, когда электричка стояла у перрона и собирала народ.
Они вошли в вагон, походили взад-вперед, будто высматривая кого-то, и сели за спиной
Кирилла через два кресла. Сначала он не обратил внимания, но когда стал незаметно озираться
на соседей, вдруг ощутил их пристальные взгляды. Было им лет по тридцать, оба в теплых
свитерах, какие-то молчаливые и сосредоточенные Один, пониже ростом, коротко стриженный,
рукастый, хлопал газетой по своему колену и неприкрыто рассматривал Кирилла. Другой, с
короткой, мощной шеей, будто бы смотрел в окно, а на самом деле тоже косился в его сторону.
Никакой опасности пока они не представляли, однако за ними нужно было следить. Когда
электричка тронулась, стриженый вдруг пересел напротив Кирилла, тоже через два кресла, и
теперь получалось, что он сидел между ними. Надеясь все-таки на совпадение обстоятельств,
Кирилл через пару остановок решил проверить, так ли это, и вышел в тамбур с сигаретой.
Чемодан он оставлял безбоязненно, поскольку рядом плотно сидели люди и подход к окну был
плотно заставлен вещами. К тому же из тамбура его ряд кресел хорошо просматривался. Только
он прикурил, как тут же распахнулись двери и в тамбуре появился тот стриженый. Скользнув
взглядом по Кириллу, он встал к нему спиной, на самый край перед автоматическими дверями,
и закурил. Сомнений, что они выслеживают именно Кирилла, уже почти не было: две
остановки ни один из них не выходил курить. Тем более, пока они со стриженым были в
тамбуре, второй, с мощной шеей, неотрывно смотрел в их сторону. Электричка притормозила
на очередной остановке, дверь отворилась прямо перед носом стриженого, и тот даже не
вздрогнул, не отступил. Хладнокровно выбросил окурок и стал смотреть на улицу. Шел
мерзкий, со снегом, дождь... В одно мгновение Кирилл решил, как только начнет закрываться
дверь, сильным ударом вытолкнуть стриженого из тамбура: электричка трогалась
одновременно с закрыванием двери. Его открытая спина и неустойчивое положение сами
подсказывали сделать это. А со вторым-то уж можно справиться...
Но этот второй был начеку! Он смотрел в окно, и вытолкни Кирилл стриженого, сразу
увидит и поднимет тревогу. Похоже, они все рассчитали, и стриженый умышленно
провоцирует действия Кирилла... Он вернулся в вагон, взял чемодан и пошел через тамбур в
соседний, причем, когда проходил мимо стриженого, случайно толкнул его. Тот посмотрел на
Кирилла оловянными глазами и ничего не сказал, посторонился. В соседнем вагоне пришлось
сесть с краю - все места у окон были заняты. Несколько остановок преследователи не
появлялись, и Кирилл стал успокаиваться, как вдруг заметил впереди себя знакомую толстую
шею и воротник свитера. И едва заметил, как узнанный им человек обернулся и тупо глянул на
Кирилла, словно удостоверяя свою личность.
Так и ехали до самого города...
Кирилл пробыл на вокзале минут двадцать, затем через кассовый зал вышел на улицу -
двое в плащах мерили полупустой тротуар на вокзальной площади. Прогуливались не спеша,
руки назад и смотрели будто бы в землю, перед собой. Остановка была отрезана, и оставался
один путь - через перрон и вагонное депо, а там можно добраться пешком. Он сдал чемодан в
камеру хранения, предварительно переложив деньги в карманы, еще раз проверил, на тротуаре
ли преследователи, и налегке, бегом, помчался к вагонному депо. На ходу он оборачивался, но,
кроме сцепщиков, никого на путях не увидел. Брюки и плащ были забрызганы, не говоря уж о
туфлях, к тому же вдоль стены густо разросся репейник, и в горячке он влетел в эти заросли,
хотя рядом оказалась тропинка. Стряхивая грязь и колючки, Кирилл осмотрелся - никого... За
депо он пересек частую лесенку железнодорожных путей, перелез через забор и оказался среди
деревянных домиков и почти деревенских улочек. Еще раз почистившись, он поднял воротник,
надвинул шляпу и под собачий лай направился к современным кварталам, где по улице
громыхал транспорт. Он мог бы уже давно быть дома, и сейчас бы Аннушка была рядом, и
Алеша, но Кирилл ничуть не жалел потраченного времени и испачканной одежды: лучше
перестраховаться, чем привести за собой преследователей к дому. Пусть теперь поищут! На
временный учет в военкомате Кирилл не собирался становиться, а значит, ни одна душа не
может узнать, куда и к кому он приехал. За чемоданом сегодня же можно послать Алешу или
Аристарха Павловича, и все в порядке...
Он закусил губу и остановился: сразу же спросят, почему оставил чемодан в камере
хранения. Рассказать, что от Москвы за ним по пятам идут какие-то террористы? Ни в коем
случае! Все перепугаются, и появится еще множество вопросов... Кирилл выбежал на
проезжую улицу и стал ловить такси. Притормозил какой-то частник на "Жигулях", выслушал,
пожевал губами.
- Пятнадцать штук!
- Поехали!
Кирилл сел в машину на заднее сиденье и, пока ехали к вокзалу, смотрел по сторонам -
все было чисто. Эти двое в плащах исчезли. По пути к Дендрарию Кирилл стал представлять,
как сейчас войдет в дом и как все ошалеют от неожиданности. Эдакая картина "Не ждали"! Он
ехал без предупреждения - не хотел, чтобы лишние люди знали о времени приезда. Кирилл
уже совсем успокоился, но тут заметил, что водитель-частник как-то уж очень внимательно
поглядывает на него через зеркало заднего обзора. А однажды под красным светофором
обернулся к нему вполоборота и, пока ждали зеленого, смотрел с каким-то пристальным
прищуром. На улице быстро темнело, к тому же поднятый воротник скрывал половину лица, и
разглядеть Кирилла было не просто. И все-таки он сидел настороженный, отворачивался в окно.
Возле Дендрария машина остановилась, шофер взял деньги и вдруг спросил:
- Ты где, здесь живешь-то?
- В лесу, - бросил Кирилл и вышел из машины. Она же отъехала к автобусной
остановке и там прочно стала: то ли решил посмотреть, куда пойдет Кирилл, то ли ждал новых
пассажиров. На всякий случай Кирилл двинулся к девятиэтажкам и там постоял за углом, пока
пустой "жигуленок" не умчался в город.
Дендрарий оглушил его ором воронья, кроны деревьев с редкими листьями шевелились от
множества птиц; они взлетали и садились, сгибая ветви, снова взлетали и садились, будто
исполняя замысловатый, необъяснимый ритуал. Сначала Кириллу показалось, что пошел
тяжелый дождь со снегом - застучало по шляпе, по плечам, мазнуло по лицу. Он не успел
понять, что это, как неожиданно раздался сухой, приглушенный выстрел и десятки тысяч
крыльев одновременно ударили воздух. Небо словно взорвалось, и неведомая ударная волна
опрокинула его на землю.
- Не хочу! - закричал он, уползая под дерево. - Нет! Не хочу! Ничего не было... Не
было! Я ничего не помню...
Его затрясло, и чтобы сладить с собой, он обхватил ствол дерева, с остервенением, до
боли в мышцах обнял его, тем самым как бы стискивая непослушное сознание, забормотал тупо
и клятвенно:
- Все забыл. Ничего не помню... Ничего не было. Я все забыл. Я не пошел. Я остался в
поле. Ведь я же остался в поле, в соломе... Это они пошли, а я остался...
Он уже не слышал вороньего крика. Усилием воли он задавил в себе память и заставил
себя думать о том, как хорошо было лежать в куче преющей соломы среди холмистого
убранного поля...
Танковая колонна остановилась в трех километрах от Кольцевой дороги. Зарево от ночной
Москвы разливалось вполнеба и, словно огромный костер, слепило танкистов; ночь казалась
темнее, и все ближние предметы растворялись во мраке либо принимали причудливые
очертания. Была команда машины не покидать, и потому, чтобы убить время, Кирилл включил
прибор ночного видения. Тепловое и световое излучение от огромного города,
зеленовато-мерцающее в приборе, резало глаза. Казалось, впереди пылает гигантский пожар,
отблески которого лучами пронизывают небо до самого космоса. Эту феерическую картину
завершал шевелящийся волнами зеленый нимб, раскинувшийся от горизонта до горизонта. Он
то блистал, вскипая радужными пузырями, то прорезывался черными столбами,
напоминавшими дым. Ослепнув от этого зрелища, Кирилл развернул прибор в темноту полей.
Тут, как на негативной пленке, четко вырисовывались кучи соломы, деревья, кустарники,
можно было различить даже следы от колес на взгорке и мелкую насечку стерни на земле
Среди этой умиротворяющей, скрытой от простого человеческого глаза ночной природы он
увидел какие-то округлые предметы, испускающие яркий свет Будто в темном поле, на
маленьком пятачке горят сразу пять костров, пять странных огней, едва касаясь земли,
раздуваются слегка вытянутыми вверх шарами и затем обращаются в один тонкий луч,
вертикально уходящий в небо. Кирилл повел прибором по лучу - он заканчивался звездой,
совершенно правильной геометрической формы. Восьмиконечная звезда неподвижно стояла
над полем, и луч, и эти огненные шары - все было словно нарисовано на детском рисунке.
Кирилл откинул люк и, высунувшись по пояс над броней, стал смотреть в поле, туда, где
ему привиделись огни Тьма казалась непроницаемой, в глазах плясали зеленые зайчики от
прибора, и лишь привыкнув к темноте, он различил на фоне белесого сжатого поля те самые
округлые предметы, стоящие неподалеку от дороги и очень напоминавшие пышные кроны
молодых берез. Ни под деревьями, ни подле них ничего не было такого, что могло бы давать
сильное тепловое излучение: ни костра, ни дыма, ни отраженного света... Он снова глянул в
прибор - кроны берез сияли ослепительным светом и рвались в небо, как воздушные шары на
нитках.
Кирилл отключил шлемофон и спрыгнул на землю. Несмотря на приказ, офицеры
поодиночке давно уже маячили между машин, сидели на броне, мелькали в темноте огоньки
сигарет. С обочины дороги березы виделись четче - черные, непроглядные, словно
вырезанные из фанеры. Они не могли светиться сами. Обмануть можно было человеческий
глаз, способный к впечатлению, но электронный прибор врать не мог. Где-то в кронах был
сильнейший источник тепла или света. Влекомый этой загадкой, он сбежал с крутого
дорожного откоса и прошел полем метров сто: если дадут приказ двигаться дальше - прежде
запустят двигатели, и он успеет вернуться...
Но тут, оказавшись в полной темноте, Кирилл неожиданно понял, что это не березы -
слишком правильные очертания шаров. Необъяснимое желание изведать, что же это может
быть, заставило его забыть о расстоянии. Он побежал к шарам и вдруг остановился,
изумленный.
Прямо среди поля, из земли вырастали церковные купола. Он уже видел их контуры,
луковообразные завершения с крестами, казалось, протяни руку, и можно коснуться выпуклой,
ребристой поверхности. Это было видение, не иначе, потому что одни купола не могли стоять
среди поля, между стогов соломы! Зачарованный, он побежал к куполам и вдруг стал замечать,
что они уходят под землю, погружаются в нее, словно тонут. Вот уже исчезли световые
барабаны, вот уже различимы лишь одни завершения с крестами!
- Боже мой! - охваченный страхом, пробормотал он и замедлил шаг.
Все было реально вокруг - земля, стерня под ботинками, фишка шлемофона на проводе,
темное звездное небо, но исчезающие на глазах купола опрокидывали этот осязаемый, видимый
мир! Ничего подобного быть не могло, протестующий разум упрямился видению, однако
самый "точный инструмент", человеческий глаз, зрел эти тонущие в земле купола и наполнял
душу необъяснимым детским страхом.
- Боже мой...
Земля закачалась под ногами. Он ступал, как во сне, попадая то в яму, то на кочки. На
поверхности оставались уже одни кресты, торчащие из земли, как на кладбище. И он бы не
пошел дальше, окончательно устрашенный, если бы не заметил, что с каждым шагом
начинается обратное движение. Основания крестов стали удлиняться, вот уже появились
шишаки под ними - купола вновь вырастали! Кирилл засмеялся и побежал. И почему-то никак
не мог добежать, хотя все казалось рядом: серебристые чешуйчатые бока, шары под крестами
на острых пиках и сами кресты...
Завороженный зрелищем, он на полном бегу влетел в кучу соломы. Еще громче засмеялся,
переполз ее на четвереньках и снова побежал. Купола уже восстали из земли и потянули за
собой белесые столбы световых барабанов, и приходилось уже задирать голову, чтобы смотреть
на кресты. Кирилл сорвал шлемофон и ощутил блаженную прохладу ветра, ниспадающего
сверху. Предощущение того, что он сейчас увидит среди поля грандиозный белый храм, некий
град Китеж, вдруг взметнувшийся перед ним, наполняло Кирилла детским бездумным
восторгом. Дыхание клокотало в груди, сжимаемое радостным нетерпением. Он
...Закладка в соц.сетях
