Жанр: Драма
Возвращение каина (сердцевина)
...лович рассказал, что
пасынок Безручкина уже один раз поджег свинарник и гараж. Поэтому решено было по очереди
отдежурить эту ночь, чтоб Шило не совершил новую глупость. Кириллу выпало стоять на посту
с двух до четырех, и потому он уснул лишь в пятом часу, а когда проснулся, обнаружил, что
Аннушки нет, что она утром пошла с Олегом в церковь. И это обстоятельство как-то неприятно
поразило Кирилла: выходило, что она заранее договорилась с братом, но ничего об этом не
сказала. Вчерашняя злость на Шило улеглась - что взять с идиота? - но возникла новая,
теперь на брата и Аннушку. Правда, она была иная и скорее напоминала недовольство, однако
скребла душу еще острее. К тому же старший Ерашов подзавел, дескать, проспал невесту.
- Братец, - буркнул в ответ Кирилл. - На ходу подметки рвет...
Аннушка вернулась часам к двенадцати, в приподнятом настроении и какая-то
просветленная. Тихо подошла к Кириллу, обняла и замерла. Олег принес какой-то пакет,
перевязанный бечевкой, и нехотя удалился в дом.
- Мы в церкви были, - сказала Аннушка. - Всю службу отстояли. Потом сходили на
могилу Варвары Николаевны, а потом поехали на кладбище к Полине Михайловне, завтрак ей
отнесли. И там встретили Шило. Он ночевал у могилки. Мы с ним очень хорошо поговорили и
помирились. Он у всех просил прощения, и у тебя тоже. Ты его простишь?
- Уже простил, - сказал Кирилл, чувствуя, как расслабляется душа и недавнее глухое
недовольство становится смешным и даже стыдным.
- Потом мы зашли в загс и перенесли регистрацию, - продолжала она. - И заказ в
таксопарке сняли, неустойку заплатили...
- Когда же теперь я на тебе женюсь? - спросил он.
- Двадцатого августа...
- Что? - Он засмеялся. - Мне двадцать пятого - в часть! Это шутка?
- Нет, Кирилл, - серьезно сказала Аннушка. - Девятнадцатого будет сороковой день, а
двадцатого мы поженимся.
- И я со свадьбы сразу в танк, да?
- Раньше никак нельзя, - заверила она. - Мы со священником говорили... И
двадцатого же нас с тобой обвенчают.
Он взял ее на руки, унес к озеру и там сел на мостки.
- Боюсь тебя потерять.
- Это мне нравится, - в ухо ему прошептала Аннушка. - Но я никуда не денусь.
Прогонять меня будешь - не уйду.
- Почему?
Кириллу хотелось ее признания в любви, и он чувствовал, что Аннушка может это
сделать. Просто и вдруг сказать - "Потому что люблю тебя"...
Но она подумала, потрепала его за нос и сказала:
- Привязалась к тебе, к твоей семье. Без вас уже не смогу жить. Ты, конечно, самый
вздорный, гадкий и противный из всех парней и вообще солдафон. Но мне с тобой хорошо.
- Я тебя брошу сейчас в воду, - пригрозил он. - Сроду не встречал такой
самоуверенной и назойливой девицы.
Она засмеялась:
- Милые бранятся - только тешатся!
- Аннушка, давай тогда вместе... - он запнулся, потому что чуть не брякнул "спать". -
Давай жить в одной комнате!
- Ты хочешь в одной комнате?.. Но это будет мучительно. И тебе, и мне.
- Мне приятно мучиться, - прошептал он.
- Мазохист проклятый! - Она дернула его за волосы, потрепала, помотала ему
голову. - И так приятно?
- Приятно!
- Тогда переселяйся ко мне. Я привыкла в комнате Полины Михайловны. Там ее душа
витает, - Аннушка вздохнула. - Но если ты станешь приставать ко мне - убью.
- Понял! - дурашливо крикнул он. - До свадьбы ни капли, после свадьбы - хоть
ложкой.
- Пошляк! - Она стукнула его по голове. - Ну когда я тебя отучу от солдатского
юмора?
- Ничего не поделать: серость шинелей - серость умов!
- Тебе нужно окреститься, Кирилл, - серьезно сказала Аннушка и села рядом, скинула
босоножки и опустила ноги в воду. - Ты подготовься сам, настройся, это необходимо. Я тебя
не тороплю и не заставляю. Ты должен сам созреть.
- А ты сама созрела? - спросил он.
- Сама, - призналась она. - Мне захотелось опоры. Вдруг стало страшно жить... Мне
кажется, весь ужас современной жизни - Божий Промысел. По Его воле нами правят злобные
политики и нечистоплотные люди. Мы увидим мрак и потянемся к свету. И найдем дорогу к
храму.
- Чувствую влияние моего братца, - заметил Кирилл.
- Это случилось до него, - возразила Аннушка. - Я заметила, ты относишься к нему...
несерьезно, что ли. Конечно, он очень оригинальный молодой человек, но искренний и
глубокий.
- Не, понимаю его, - признался он. - И потому в искренность не верю. Игра
какая-то...
- Не понимаешь, потому что не знаешь его. - Аннушка поболтала ногами в воде. - Он
рассказал о своей жизни...
- Почему тебе рассказал, а не мне, например?
- Не знаю... Два раза отсидел в тюрьме за мячик.
- За мячик? - изумился Кирилл. - Действительно оригинальный молодой человек.
- Представь себе! - Аннушка засмеялась. - На первомайской демонстрации он бросил
на трибуны теннисный мячик. Вся партия и вся советская власть упали и поползли. Решили, что
это террористический акт. Телохранитель накрыл животом мячик, думал, что граната. Олега
сразу поймали и дали пять лет. Телохранителю - орден. Смешно, правда? Вся демонстрация
сначала напугалась, а потом каталась от смеха.
- Ну и шутки! - развеселился Кирилл. - И во второй раз опять за мячик?
- Он проделал эксперимент, - объяснила Аннушка. - У власти уже были демократы, и
он их проверил на вшивость. Пришел на митинг и снова бросил мячик на трибуну. И все
повторилось один к одному. Только митингующие уже не смеялись, а начали бить Олега. Едва
милиция отняла... Кирилл, ты бы вот так же смог?
- Аннушка, авантюризм у нас в крови, - заверил он. - Ты убедилась в этом.
- Разве это авантюризм? - сама у себя спросила Аннушка. - Впрочем, похоже...
- Если ты хочешь, чтобы я кинул мячик - пожалуйста! - заявил Кирилл. - Но я бы
придумал что-нибудь пооригинальнее.
- Я верю, - она поцеловала его. - И горжусь тобой. И пойду за тобой.
- Пойдешь? Куда скажу?
- Куда скажешь, милый...
- Ловлю на слове! - ухватился он. - После свадьбы поедешь со мной!
- В военный городок? В офицерское общежитие?
- Да! В самые жуткие условия!
- Не поеду! - отрезала Аннушка.
- Вот те раз, тиимать! - подскочил Кирилл. - Куда скажешь...
Аннушка обняла его ноги, изобразила кающуюся.
- В общежитии я жить не могу, ты знаешь. Я хочу, чтобы у меня был дом. А квартиру ты
получишь только на сорок пятом году службы.
- Почему на сорок пятом?
- Ну, на сорок четвертом... Хочу жить дома! Не хочу быть бездомной!
- А у мамы нам нельзя поселиться? То бишь у тещи? Три часа на электричке, и я дома...
- У мамы? - удивилась она. - Ты что, больной? Я уехала, чтобы освободить ее, чтобы
дать ей возможность пожить в свое удовольствие. Она этого заслужила, и я понимаю ее, как
женщину.
- Значит, ты остаешься здесь? - Кирилл поднял ее на ноги, посмотрел в глаза. - В этом
доме? С чужими людьми?
- В нашем с тобой доме, - поправила она. - И не с чужими, а со своими родными.
Он понял, что больше не следует нажимать на Аннушку, а чтобы самому не сорваться и
не обидеть ее своим откровенным недовольством, Кирилл потянул цепочку на шее Аннушки и
достал крестик:
- На все Его воля!
- Это мне уже нравится, - улыбнулась она, сгоняя напряженность ситуации. - А ты
знаешь, почему динозавры вымерли?
- Динозавры? Знаю! - засмеялся он.
- Расскажи!
- Но ты опять скажешь - пошляк!
- Что же в этом пошлого?
- Это же анекдот, - сказал Кирилл. - С таким крутым намеком! Ну, идет динозавр по
берегу болота - чап-чап. Смотрит, динозавриха в воде лежит, балдеет...
- Пошляк! - воскликнула она. - Можешь не рассказывать.
- Почему же они вымерли?
Аннушка потеряла интерес.
- Твой прадед Сергей Николаевич выдвинул известную в мире гипотезу. Дам почитать.
- Все мои родственники - оригинальнейшие люди! - развел он руками. - Один я
уродился дурак. Не крещеный, гипотез не выдвигаю, мячики не бросаю... Но дуракам всегда
везет: я встретил тебя.
Она не приняла ни игры, ни юмора. С какой-то опаской, с боязливой догадкой сказала:
- Все Ерашовы отмечены печатью судьбы. Все, и ты тоже. Каждый из вас выполняет
какую-то важную миссию, и я это чувствую, Кирилл. Чувствую и боюсь за всех, - она обняла
его, прижалась. - И особенно за тебя. Прости меня, но иногда... иногда мне кажется, ты
должен погибнуть. Принять мученическую смерть. И как говорит Олег, пойти следом за
Христом... Не знаю, откуда это. Но мне страшно. Ты живешь как-то легко, не задумываясь. Ты
летишь по жизни, скачешь, как мальчишка на хворостине. Так живут либо великие грешники,
либо святые.
Кирилл ощутил озноб, ползущий от спины по рукам. Ее страх, словно электрический ток,
перетекал к нему, но вызывал торжествующее чувство: он был готов и в самом деле, как
мальчишка, сесть на хворостину и скакать! В это мгновение он был согласен на все, и на
мученическую смерть, потому что она любила его...
Спустя несколько дней после похорон в доме появился Николай Николаевич. По машине
видно было, приехал издалека, усталый и пыльный. Лобовое стекло в сетке трещин, будто
ударили камнем, и на капоте вмятина. Он вызвал Аристарха Павловича на крыльцо,
озабоченный чем-то, присел на ступеньку.
- Схоронили Полину Михайловну? - то ли спросил, то ли подытожил он.
- Ага, - вздохнул Аристарх Павлович.
- Быстро ее родственнички в могилу загнали!
Аристарх Павлович сделал попытку возразить и уже звук потянул, но смог лишь
выдохнуть:
- Тиимать!..
- Что, не так? - уцепился Безручкин. - При ком она умерла? Если бы я голодом морил,
ее б давно не было!.. Хорошо, квартиру у старухи оттяпали, мебель. Молодцы, что скажешь!.. И
тебя слугой наняли! Служишь теперь...
- Не затевай вражды, - глухо пробасил Аристарх Павлович.
- О, как запел! И голос прорезался! - удивился Николай Николаевич. - Я с тобой,
Палыч, ссориться не хочу. Мне обидно, что они используют тебя, а ты этого не видишь. Ну,
будь ты вольным человеком! Неужели так хочется прислуживать, а? Неужели это у тебя в
крови? За что ты перед ними расстилаешься? Ну, были когда-то Ерашовы в чести, богатые
были! А эти - что? Погляди на них! Тем и служить было не грех, тех и царь-батюшка уважал.
Теперь-то кто их уважает? Сам подумай: в тридцать два года на пенсию вытолкнули почему?
Да он не нужен государству! Думаешь, лейтенант этот нужен? Таких лейтенантов, Палыч, до
Москвы раком не переставить. А этот приехал, попик? Он кому-нибудь нужен?.. Эх, Палыч,
Палыч, жалко мне тебя. Ты для них стараешься, а они заслужили твоего усердия?
Аристарх Павлович думал уже уйти от него, поскольку ненависть к Ерашовым у Николая
Николаевича была настолько явной, что ничего, кроме скандала и вражды, из этого разговора
не получилось бы. Неприятие Ерашовых оскорбляло Аристарха Павловича; он сжился с их
семьей и не считался в ней чужим человеком. Но в словах Безручкина он начинал слышать не
только злобу, а и правдивую, жестокую реальность. Он не хотел соглашаться - протестовала
душа! - однако уже не мог лишь из преданности к Ерашовым отмести то, что слышал. Ему
никогда не приходило в голову, почему эта семья собирается вместе. Ответ, кажется, был готов
- жить семьей, в родовом гнезде, там, где прожили многие поколения предков. Мысль
казалась благородной, а намерения - святыми...
Николай же Николаевич разбивал эти догадки, перемалывал в песок.
- Открой глаза, Палыч, посмотри. Они же сюда доживать приехали. Доедать, допивать,
донашивать, что осталось от предков. Через несколько лет жизнь сотрет их в порошок. Ты же
умный мужик, ну подумай - как они станут жить? Чем? Воспоминанием, что дворяне?
Фамилией своей?.. Ерунда все! Этим не прожить никому! Время другое. Может, они и хорошие
люди, да вчерашние. Государство их отбросило, а скоро и жизнь вышвырнет, как пустую
бутылку. Они ведь никуда не годятся больше, как ходить и мечтать, красивые планы строить.
Знаю, старший этот собирается дом восстанавливать, сад... А кому это надо сегодня? Да
никому! Раньше бы про него статью в газете напечатали - удовольствие! Сейчас и того не
дождется. Потешит сам себя, и все. Мне этот выпендреж его не нравится. Пользы нет для
людей.
Эта была такая жестокая и страшная правда, что у Аристарха Павловича заныло сердце.
Он и сам любил мечтать, строить красивые планы, которые, за редким исключением, никогда
не сбывались. Он уже давно привык жить двойной жизнью - реальной и придуманной,
которые тоже почти не совпадали. Ему становилось жаль и Ерашовых, и себя. Какой-то
безжалостный каток катился на них, чтобы превратить существование во что-то плоское и
гладкое, как асфальтовая дорожка. И Николай Николаевич сейчас не обвинял и не осуждал его,
а предупреждал - берегись! Приготовься, сейчас тебе будет больно. Ты должен сам лечь под
этот каток и стать максимально плоским, иначе раздавит.
- Да, говорят, ты женился, - неожиданно спохватился Безручкин. - Молодую
женщину взял, работницу Дендрария... Ну что, поздравляю! Значит, есть в тебе сила. Потому и
жалко тебя, Палыч... Не подумай, что я тебя от Ерашовых отвращаю, поссорить хочу.
Наоборот, сам хочу с Ерашовыми помириться да помочь им. И тебе хочу помочь, потому что
ты честный человек. Скажи старшему - я первый ему руку протягиваю. Он человек гордый,
это ему понравится. Организуй нам встречу, поговорить надо... И сам переходи-ка работать ко
мне, вместе с женой. Вы оба с лесным образованием, то, что надо. Мне все равно новые штаты
набирать. Подумай, поговори со своей супругой. Она молодая, ей рано жизнь свою доедать и
донашивать.
Не прощаясь, он пошел к своей машине, открыл дверцу, но вновь захлопнул ее, осмотрел
лобовое стекло, капот и крикнул:
- На обочине оставил - камнем шарахнули, сволочи! Понимаешь, импортные машины
бьют! Шпана уличная... Да, Палыч, Таисья Васильевна просила передать. Она двести тысяч
тебе вернет. Ты больше не хлопочи, я ее квартиру купил. Лимон сверху набросил - отдала.
Старухам жить надо... А здесь у меня теперь офис будет. Таисья Васильевна на девятый день
обязательно приедет помянуть и деньги привезет.
Аристарх Павлович долго еще сидел на парадном крыльце, тупо глядел перед собой, а в
голове было темно и пусто, как в заброшенном ночном доме. И как обычно бывало в таких
случаях, эта пустота начинала медленно наполняться возмущением и гневом. Ему хотелось
взять кол, пойти разбить машину Безручкина и самого его размолотить в прах, но вместо этого
он побежал к озеру и, раздевшись на ходу, нырнул с мостков. Вода на дне была ледяной,
немели ноги, но холод не остужал головы. Тогда он наскоро оделся и пошел искать Валентину
Ильинишну. Женщины делали обмер молодых посадок и переучет деревьев - уже месяца
полтора в Дендрарии шла инвентаризация.
Валентина Ильинишна встретила его настороженно - видно, заметила возбуждение. И
женщины переполошились:
- Что случилось?
Он засмеялся, чтобы скрыть гнетущее свое состояние, и пропел:
- Я по тебе скучал! Пойдем гулять?
Ей было приятно, однако до конца рабочего дня оставалось еще часа полтора. Женщины
расценили это по-своему и замахали руками Валентине Ильинишне:
- Иди, Валечка! Все равно сегодня не закончить!
И когда они уходили, за спиной послышался легкий, приглушенный смех. Валентина
Ильинишна погрозила кулачком, а Аристарху Павловичу сказала:
- Это они от зависти... Знаешь, как приятно!
Часа два они молча гуляли по самым глухим аллеям. Шли тихо, держались за руки,
прижимались плечами друг к другу и переглядывались. В другой раз бы Аристарх Павлович
испытал великое блаженство: не нужно было ни слов, ни каких-то поступков и действий.
Однако сейчас ему было мало этого, чтобы заглушить тревогу, в присутствии Валентины
Ильинишны еще больше нараставшую. Один-то он еще мог и доживать, доедать и донашивать
свою жизнь, как старую и привычную рубаху, но теперь это было исключено, ибо в руках его
была судьба Валентины Ильинишны. На нем лежала лишь мужчине понятная ответственность
за ее будущее и за ее чудесное существование рядом с ним. Первая жена Аристарха Павловича
была старше его, и как-то с самого начала жизни она поддерживала свое верховенство над
мужем. Она не держала под каблуком, не давила на него своим опытом и женской
прозорливостью; она позволяла ему подчинять себя, оставляла за мужем последнее слово,
однако слово это незаметно и ненавязчиво сама вкладывала в его уста. Аристарх Павлович
давным-давно раскусил этот прием жены и не противился ему. Может, потому они и прожили
довольно мирно и счастливо. Несмотря на покладистый характер, Аристарх Павлович все время
ощущал в себе желание проявить волю, и невостребованное это чувство лишь накапливалось в
нем, словно он предугадывал еще одну жизнь и скапливал для нее силы.
И теперь его воля должна была быть спасительной в этой другой жизни. Именно на нее
полагалась Валентина Ильинишна, доверяя ему полную власть над собой. Ему же было еще
непривычно властвовать, и он ни разу не говорил волевого слова, боясь тем самым как-то
ущемить либо поранить молодую жену. Ему все еще чудилось, что жизнь можно прожить так
же, какой она виделась в мечтах: понимать друг друга без слов, держаться за руки и смотреть
друг другу в глаза. Он никак не мог сломать в себе то, что годилось для юности, но никак не
подходило к зрелой жизни.
Он даже был благодарен Безручкину, который ткнул его носом в надвигающийся каток
жизненных перемен, и теперь Аристарх Павлович с необычной яркостью вдруг увидел
окружающий мир. И разумно было сделать выбор: бежать от этого катка, прячась в
воображаемой жизни, либо хладнокровно лечь под него и превратиться в след. Но он так же
отчетливо понял, что не желает ни того ни другого; безвыходная же ситуация наливала его
какой-то безрассудной упрямостью и жаждой противления. Он превращался в мужика себе на
уме и хотел сейчас единственного - поскорее избавиться от тревоги, обливающей сердце,
которая мешала ему проявить свою волю.
Вечером он усадил Валентину Ильинишну рядом с собой у камина и заявил:
- Как давно мы не пели с тобой. А давай-ка сегодня споем!
И не дожидаясь согласия, уперся взглядом в холодный каминный зев, сжал кулаки и
запел:
- Гори, гори, моя звезда. Звезда любви, приветная!
Валентина Ильинишна лишь втянула голову в плечи: час уже был не ранний, а бас
Аристарха Павловича, неожиданно густой и мощный, взбуравил стены. Он же откинул голову
на спинку кресла и будто железный столб толкнул в потолок:
- Ты у меня одна заветная, другой не будет никогда!
Она подчинилась и подхватила, увлекаясь его страстью и силой. Он в ответ накрыл
ладонью ее руку, сжал, и почудилось, будто вместе они подхватили неподъемную глыбу и
вознесли вверх.
- Звезда любви, звезда волшебная, звезда прошедших лучших дней, ты будешь вечно
незабвенная в душе измученной моей!
Слезы начали заполнять глаза, и чтобы не расплескать их, не показать никому, Аристарх
Павлович прикрыл веки. Он не видел, как вошел к ним старший Ерашов, а услышал его голос и
обрадовался ему. Потом ему показалось, что хрустальная люстра под потолком начинает тонко
позванивать; за нею, словно камертон, запел трехрогий бронзовый канделябр на камине,
негромким баритоном отозвалось высокое зеркальное полотно...
Ему не хватило слов в романсе, чтобы раскачать и заставить петь все окружающее
пространство.
Аристарх Павлович открыл глаза - все Ерашовы стояли за спиной плотным
полукругом...
На другой день утром Аристарх Павлович снова встретил Безручкина. До смерти бабушки
Полины и после совета старшего Ерашова не попадаться на глаза он и в самом деле встречался
редко, поскольку жил обособленно, старался быть незамеченным. Тут же второй день подряд
Николай Николаевич оказывался на виду у своего дома.
- У тебя что вчера, Палыч, хор Пятницкого пел? - весело спросил он, высунувшись из
машины.
- Ага! - ответил Аристарх Павлович и пошел на службу.
Безручкин обычно въезжал и выезжал из Дендрария боковой аллеей - единственной
хозяйственной дорогой; тут же вырулил на центральную и, обогнав Аристарха Павловича, не
спеша покатил куда-то по делам.
В проходной на территории института он заметил какую-то непонятную суету: конюхи
бегали, орали, загоняя лошадей в конюшни, - кто-то распустил их, открыв денники. В
сторожку заскочила ветеринарша, схватила телефонную трубку, но тут же швырнула ее, потому
что в ворота въехала машина "скорой помощи".
- Скорей! Скорей! - закричала и замахала она. - Не дождешься!
- Что стряслось? - басом пропел Аристарх Павлович.
- Да эту дуру из петли достали! - на ходу крикнула ветеринарша.
Он сразу понял, о ком речь, и побежал вслед за "скорой помощью".
Оля лежала в конюшне на куче сена и уже дышала. Она была жива и в сознании, но глаза
оставались мертвыми, неподвижными. Возле нее уже хлопотали врачи, а три
женщины-ветеринарши отступили и стояли в стороне, объясняли:
- Искусственное дыхание делали, массаж сердца, вкололи адреналин...
- В машину! - скомандовал врач.
Олю увезли. Обслуживающий персонал института, однако же, еще долго не расходился:
дежурный конюх, видимо, уже в который раз рассказывал:
- Гляжу, кони по двору ходят! Я бегом в конюшню - кто выпустил? А она-то ночевала
тут! В кормушке, видно, спала... Ведь случайно увидел - сапоги под потолком висят! В
деннике у Астры! Я в денник, а там темно, упал. Астра дохлая лежит... А она висит, родимая!
Сексуидальная попытка!
- Сециидальная, - поправила ветеринарша.
- Суицидная, - поправила другая.
- Один хрен, самоубийство! - сверкал глазами конюх. - В общем, вынул из петли, да
не удержал. И вместе с ней об пол! Бок боли-ит!
Ветеринарши налили ему спирту, как герою дня. Потом он ходил и пересказывал эту
историю со слезами...
После того как конюшица привезла драгоценное семя и с какой-то по счету попытки
осеменила Астру, Аристарх Павлович видел ее редко. Вся полусумасшедшая жизнь Оли теперь
состояла в том, чтобы Астра выносила плод, чтобы не допустить у нее забора крови хотя бы с
трехмесячной жеребости. Она изобретала хитрости, подсовывая в донорский зал другую
лошадь, внешне похожую на Астру, пыталась исправить тавро и даже подделывала записи в
журналах учета. Когда ничего не удавалось, конюшица подносила подарки ветеринаршам,
чтобы они "не замечали" подмены либо во всем миловали жеребую кобылу, водкой платила за
молчание конюхам и, стремясь понравиться заведующему конефермой, кокетничала с ним, без
нужды заглядывая в кабинет. Все прекрасно знали, в чем тут дело, и смотрели на эксперимент
Оли сквозь пальцы, считая ее просто ненормальной. И как ненормальную заставляли дежурить
в выходные дни, подменять загулявших или заболевших конюхов и даже мыть полы в конторе.
Она же из кожи лезла и, скорее всего, играла покладистую дурочку - лишь бы Астру не
тронули!
Изредка она забегала к Аристарху Павловичу, сообщала, сколько недель осталось до
родов, с умилением говорила, как жеребенок переворачивается в утробе, как стучит
ножками, - в общем, будто сама собиралась рожать. А он жалел конюшицу и тоже считал ее
ненормальной и не мог заметить, что она уже давно и изо всех сил в одиночку противостоит
этому катку; она мечтала удивить мир! Она жаждала чуда, которого нет и не может быть в
плоском, однообразном мире. Это была не болезнь, а особое состояние души, одержимой
благими и бескорыстными намерениями. И одержимой-то лишь потому, что приходится все
время сопротивляться катку, приносить жертвы, бросая под него то, кажущееся неважным и
второстепенным. Наверное, потому и говорят - благими намерениями дорога в ад
вымощена...
Неожиданно пала лошадь, которую Оля трижды вне очереди подставила под иглу в
донорском зале. Ее даже не успели прирезать вовремя, и хотя дежурный конюх перехватил
горло уже окостеневшей туше, на мясокомбинате ее забраковали. Институт понес двойной
убыток, и началось разбирательство. Конюшицу отстранили от работы, выставили счет и
оставили уборщицей в конторе. Конюх же, принявший ее лошадей, свел жеребую Астру в
донорский зал, и после забора крови у нее началось отторжение плода. Оля ночью проникла в
конюшню, хотя сторожам было строго-настрого наказано не впускать ее на территорию
конефермы, и обнаружила у Астры маточное кровотечение. Ее надежда и мечта погибли на
глазах: Оля умышленно не звала дежурного конюха, чтобы Астру не измолотили на колбасу.
Последнее, что она хотела сделать в этой жизни, - освободить лошадей от медленной
смерти. Она открыла денники, но привыкшие к неволе, кони не уходили. Тогда она взяла кнут и
с большим трудом выгнала их из конюшни: железобетонный забор в противоположной от
Дендрария стороне был еще не достроен, а во временном деревянном были большие дыры. Но
лошади не побежали - разбрелись у ворот конюшни и стали щипать траву...
Во второй половине этого печального дня Аристарха Павловича неожиданно вызвали к
заведующему конефермой. Человек он еще был молодой и не умел достойно переживать
неприятности. Когда Аристарх Павлович вошел в кабинет, заведующий был краснее телефона.
Объяснительные брали со всех сторожей и конюхов, поэтому Аристарх Павлович не
подозревал, что вызван совершенно по другому поводу.
- У вас дома в сарае стоит лошадь с нашей конефермы, - сказал заведующий. - Прошу
немедленно вернуть ее институту. Девять минут достаточно?
Таким образом институт пополнял поголовье коней. Неумолимый каток надвигался
стремительно и неотвратимо.
- Не дам! - крепким басом прогудел Аристарх Павлович, чем, вероятно, удивил
заведующего: сторож считался немым.
- Вот как?
- Из соски выпоил! Вынянчил! И вам сюда отдать?!
- Хорошо, возьмем сами, - жестко сказал заведующий. - А дело передадим в
милицию!
- Возьмите! - Аристарх Павлович открыл дверь и закончил арию: - К сараю подойдете
- ружье возьму! Стрелять имею право, земля моя вокруг сарая, я выкупил ее!
- Ах ты, распелся! - Заведующий побурел. - Земля его - видали?!
Аристарх Павлович хлопнул дверью и ушел в сторожку. Он был уверен, что не посмеют
увести Ага, что пока еще берут на испуг, поскольку напуганы сами. Он уж было успокоился,
прикинув в уме, что отобрать жеребчика теперь не так-то просто, полно свидетелей, как он
выкармливал его с однодневного возраста, а по правилам, существующим на конеферме,
случайных жеребят следует заб
...Закладка в соц.сетях
